Czytaj książkę: «Три стука»

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЭФИР ДО УТРА

Когда на радио закрывают программу, это слышно по запаху. Студия на третьем этаже Дома связи три недели пахла пылью и лимонным освежителем, каким ночной сторож Коля сбрызгивал свой тулуп. Пых говорил, что это запах перед смертью. Потом Пых говорил: это запах перед переменой. Разница, по его словам, в том, кто выбирает.

В этот четверг Гордей Тихомиров включал микрофон в последний раз. Сетка менялась с полуночи пятницы. «Маяк» продали ребятам из области, те привезли свой формат: музыка без остановки, ведущий-плейлист, ноль разговоров. Ночную болталку «Эфир до утра» снимали первой. В приказе, который Гордею даже не показали, было слово «неперспективная».

- Слышь, Гордей. - Пых крутил ручку на пульте так, будто резал по дереву. - У тебя прощальная речь готова или как обычно?

- Как обычно, - сказал Гордей. - Речь на десять секунд, потом до утра по настроению.

- По настроению - это по-нашему.

Пых, он и есть Пых: Вячеслав Дубов, шестьдесят три года, инженер, по совместительству память этого здания. В эфир он не выходил ни разу, но голос у него был хриплый и доверительный, будто труба старого приёмника, которая разогревается всю ночь и к утру начинает шептать сама. Прозвали его так ещё в девяносто втором: приёмник на даче у него пыхтел, и сам он в микрофон пыхтел, и всё у него пыхтело - чайник, «запорожец», судьба. Привыкли. За тридцать четыре года к нему в кабине привыкли ко многому.

На стене у пульта висел выцветший стикер: «МАЯК ГОРИТ - СЛУШАЕТ ОБЛАСТЬ». Кто-то оторвал половину слова «область», и осталось «СЛУШАЕТ ОБ…». Гордею нравилось. Смысл не портился.

В восемь минут одиннадцатого он вышел в эфир, как выходил четыреста раз. Красный глазок загорелся.

- Добрый вечер, Верхневолжск. У микрофона Гордей Тихомиров, и это последняя ночь, когда вы меня слышите. Три с половиной часа. Обещаю не ныть. Обещаю музыку, звонки и честные прощания. Ночной телефон у нас последний, ребята. 24-06-03. Звоните тем, кому не сказали «люблю». Скажете, не успели. Так вот, сегодня последний вечер, когда у нас есть право не успеть.

Пых в кабине хмыкнул и показал через стекло большой палец. В эфире так не принято. Гордей не видел.

Первой позвонила Таня, диспетчер с автобазы. Голос хриплый, рабочий.

- Гордей, ты там чего, правда закрываются?

- Правда, Тань.

- А я после смены слушать не буду, а? Я после смены только тебя и слушаю, а то усну в кабине.

- Спи в кабине, Таня. Тебе там тепло.

- Поставь ей, Пых, что-нибудь, - сказала Таня в трубку и отключилась, потому что так и надо: ночной эфир - это когда люди говорят по три минуты и бросают.

Пых поставил «Кончится лето» и сам подпевал без слов, шевеля усами. Гордей смотрел в окно кабины. Отсюда, с третьего этажа, видно было площадь, ёлку, которую в прошлом году ставили три недели, и фонарь на Гагарина - тот, который мигал с сентября и который никто не мог починить. Мигал и мигал. Город привыкал ко всему, это его главный талант.

В полдвенадцатого позвонил Гена Хохлов, дальнобойщик. Гена полдня ехал на М7 и всю ночь будет ехать обратно, у Гены двое детей и привычка передавать привет всем стоянкам области подряд. Гордей его слушал восемь лет. За восемь лет Гена сдал права, восстановил, женился второй раз, развёлся и снова женился на первой.

- Гордей, брат, я в шоке, честно. Я на трассе скажу, там мужики расстроятся.

- Пусть едут аккуратнее, - сказал Гордей. - Это всё, что я умею советовать.

- А ты много умеешь, - обиженно сказал Гена.

К полуночи позвонили ещё четверо. Таксист Кувшин, которого диспетчеры звали Балконом, потому что он вечно высовывался из окон на стоянке, просил передать тестю, что долг он вернёт в октябре, «клянусь таксометром». Бабушка Раиса Львовна из Заречья попросила не закрываться «а то я с кошкой разговариваю, а она мне на тебя не ответчик». Ученик Данилов, кажется, восьмого класса, заказал для одноклассницы Милки какую-то новомодную группу, Гордей не расслышал название, Пых подставил из своей коробочки, Милкино имя ушло в эфир на весь город, и Данилов так заорал от счастья, что Пых приглушил.

Вот, думал Гордей, это и есть программа. Не музыка. Люди, которые всю ночь не спят по своей воле или по чужой. Ты им нужен ровно на три с половиной часа, и это самый честный контракт на свете.

А в ноль сорок позвонил ребёнок.

Гордей потом часто вспоминал: сначала он подумал, что это баловство. С тех пор прошло столько дней, сколько в году с високосным, но он помнит те секунды как сейчас. Щелчок. Пых на стекле поднял бровь: линия, а абонента не видно, определитель у «Маяка» был из прошлого века, как и всё, кроме людей.

- Алло, - сказал Гордей. - «Маяк», ночь на связи.

В трубке сопнули. Тихо, по-девчачьи. Потом мальчишеский, но точно детский голос сказал:

- Ты слушаешь?

- Слушаю.

- Раз, - сказал голос. И выждал. И без всякой спешки: - Два. Три.

- Это ты, Данилов? - сказал Гордей. - Милка не оценит, если ты её будешь пугать считалками.

Голос, не обидевшись, сказал:

- Включи свет в подъезде на Гагарина, 14.

Гордей посмотрел в окно. Фонарь на Гагарина мигал. Дом 14 был отсюда виден, девятиэтажка, спиной к скверу.

- Для чего? - спросил он.

- Чтобы увидели, - сказал голос. - Пожалуйста. Не тяни.

Щелчок. Линия умерла.

В кабине было тихо, слышно, как гудит лампа над пультом. Пых смотрел на Гордея. Гордей смотрел на свой город за стеклом. «Что за ерунда», - сказал он вслух. - «Реквизит». Но рука уже лежала на кнопке «микро», и Пых не стал мешать.

- Друзья, - сказал Гордей в эфир, и сам не знал, зачем. - У нас тут, в прямом эфире, поболтали дети. Ничего, у нас эфир для всех. Но вот что. Я живу не в этом окне, я вон в том окне живу, поэтому я за вас не решу. Но если кто сейчас сидит на Гагарина или рядом и услышал меня: гляньте в подъезд четырнадцатого дома, свет там горит или нет. Если не горит, включите. Третьяжка, скажем так, попросила.

Сказал и почувствовал себя идиотом. Ночной эфир не прощает, когда ты в него втягиваешь город как в игру: через минуту у тебя на коммутаторе уже сто вызовов, и все хотят играть.

И город начал играть.

Сначала Кувшин-таксист: «Гордей, я внизу! Света нет, лампочки вообще. Подъезд один, зайти?» Потом с того же Гагарина, из какого-то двора, бабка, имя не расслышать: «Девять лет не горит, прикинь, сынки, я им говорила - а они не слушают». Потом ещё, ещё, ещё. Пых ловил линии, как котом, Гордей рубил, кого попадёт. К половине первого город вокруг девятиэтажки светился, как аэропорт: люди выходили на лестничные площадки, кто-то выкручивал свои лампочки и ставил их в чужой подъезд, кто-то держал фонарик на телефоне до утра, кто-то орал снизу в небо «есть кто живой?», и с верхних этажей ему отвечали, потому что ночь всё стерпит и всё объяснит.

Гордей поставил «Звезду по имени Солнце». Пых поставил в журнальчик: «00:40, звонок 1, ребёнок, 15 секунд. 00:52 - 01:31, Гагарина, свистопляска». У Пыха был бумажный журнальчик с 1993 года. Он говорил, что флешки умирают молча, а бумага - с памятью.

В час двадцать позвонили с «Скорой». Не нам, думал Гордей, мимо, в справочную, но коммутатор поставил на нас. Машину просили на Гагарина, 14, подъезд один: «У нас тут, кажется… впрочем, приезжайте все, раз уж свет включили».

В два ноль-ноль программа ушла в заставку. Гордей не пошёл: Пых молча перебросил ему второй пульт, и ещё час они сидели в кабине. Снизу, из-за железной двери, эхом тянуло сырым цементом: Дом связи стоял на старой воде, и в подвале с сентября жили утки, утки жили лучше людей, люди жаловались.

В три пятнадцать Гордей сказал:

- Ночь была странная, ребята. «Маяк» напоследок починил людям свет. Если это был розыгрыш - это лучший розыгрыш в городе за десять лет. В восемь утра я уже не в эфире, я в архиве. Берегите себя до утра. Эфир до утра - это мы, а не они.

Дома, в своей однушке на Стрелке, Гордей не лёг до света. Сидел на кухне, смотрел, как фонарь на Гагарина делает свою работу - мигает, никого не зовёт, ничего не обещает.

В семь утра позвонила женщина, номера он не знал.

- Это Тихомиров с радио? - спросила она. - Вы вчера свет просили включить.

- Просил, - сказал Гордей.

- Тогда приезжайте. Вас тут… спрашивают.

Спрашивал Следственный комитет. Гордей это понял, когда увидел на Гагарина, 14, ленты и «буханку».

На третьей площадке, между окном и почтовыми ящиками, у которых вместо двенадцати дверец висели картонки с фамилиями, сидел в кресле из подъездного хлама мужчина. То есть лежал в нём. Голова была запрокинута к лампочке, не горевшей с сентября. Поликарп Ильич Семухин, шестьдесят один год, майор полиции в отставке, сорок лет службы, из них двадцать в участке на Гагарина. Двенадцать лет на пенсии. Убит ударом по затылку чем-то, что эксперты потом называли «тупой металлический предмет». Его собственная трость стояла в углу, целёхонькая.

Гордея впустили не сразу. Впустили, потому что он был тот самый, вчерашний, «со светом», а город к утру уже гудел, как улей, который открыли.

- Это вы, что ли, лампочку включили? - спросил его следователь: молодой, в плохом пальто, с синяком под глазом. - До того, как нашли?

- Я не включал. Я город попросил.

- Интересная смена профиля, - сказал следователь. - Виктором буду.

- Я понял, о чём вы, - сказал Гордей. - Я тоже так подумал, пока спускался.

- И?

- И никак. У меня алиби: я три с половиной часа сидел в кабине, где микрофон на весь город. Полгорода меня слушали, полгорода звонили. Пых подтвердит, у него журнальчик.

Следователь помолчал, потом сказал:

- Ладно. Ещё позвоните. Никому.

Уже на улице Гордей достал телефон и позвонил на станцию. Пых ответил после третьего гудка. Он, в отличие от города, не спал всю ночь: слушал запись.

- Гордей. Иди сюда, - сказал Пых. - Запись не читается.

- В смысле?

- В обычном. Сорок секунд тишины на линии. Ни гудка, ни шума, ни фона. Гордей, ты понял? Пустая линия гудит, даже мёртвая гудит, у неё наводка от сети есть. На нашем звонке - ничего. Так в студии пишут, когда в комнате никто не дышит.

- Может, вырезали где…

- Не вырезали. Стыков нет. - Пауза. И тише, внятно, как на допросе: - Я утром полез в кросс проверить, откуда шёл вызов. Номер, который набирался на «ночную линию»… Гордей, эта линия отключена. Не сломана, не шумит. Отключена и снята с кросса. Ещё в сентябре, когда городскую АТС перелицовывали, я сам выдрал её рубильником. С неё никто не дозвонился бы и через десять лет.

Гордей стоял у подъезда. В подъезде на третьем этаже уже выкручивали лампочку. Новую. Кто-то уже принёс.

- Ты слышишь меня? - сказал он в трубку.

- Слышу, - сказал Пых. - И ты меня. Вот этого я и боюсь, Гордей. Мы теперь друг друга слышим всю ночь.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГОРОД СЛУШАЕТ

К обеду у Дома связи стояли две камеры: городская и с портала «Volga-Пресс», и обе снимали окна третьего этажа, хотя снимать было нечего: жалюзи. Новость к утру развернули так, как умеют только в маленьких городах: сначала «взрослые дети убили пенсионера в подъезде», потом «убили за то, что видел», потом «пропадала в этом подъезде девочка, припомнили». К трём часам в подъезде на Гагарина, 14, образовался мемориал: игрушки, свечи, записка от управы «ремонт света будет выполнен». Записку прибили у мусоропровода, и жители обходили её, как обходят лужу, которая никогда не высыхает.

Гордей спал два часа, потом его выдернули на «планёрку», которой у «Маяка» не бывало и в лучшие годы. Собственно, планёрки не было. Был телефон владельца станции. Орест Крестинский позвонил в кабинет Пыха, потому что больше звонить было некуда: директор с недельной командировкой «перевоспитывался» на море.

- Тихомиров, - сказал Крестинский. - Ночью ты собрал рекорд. Наслушанность твоя последняя, а цифры - первые за три года. Ты меня слышишь?

- Вещаю на всю область.

- Не ёрничай. Я не против твоего призрака. Я против того, что завтра тебя нет в сетке. Приезжай завтра, поговорим.

- У меня контракт до полуночи.

- У тебя, - сказал Крестинский, - как раз в эту полночь всё и начнётся.

Катя Лоскутова с «Volga-Пресс» поймала его у кофейного автомата: тот варил кофе как из бидона, но держал ценник «35 руб.», потому что обслуживал его фонд «Комфортный Город»: «для работников отрасли - по-семейному».

- Гордей Михайлович? - сказала она. - Мне не надо интервью. Мне надо, чтобы вы посмотрели одну бумажку. Две минуты вашего времени и мой источник останется моим источником.

Она была мелкая, в мужской куртке на два размера, с диктофоном на карабине за шлёвками, как граната, и волосами, собранными руками, на бегу, на автопилоте.

- Я не играю в «покажите бумажку», - сказал Гордей. - Я вчера один раз поиграл. У меня теперь в графе «свидетель» запись.

- Семухин был дежурным, - сказала Катя, не повышая голоса. - Октябрь 2016. Заявление о пропаже Сорокиной принимали не в районе, а у нас, в горотделе, принял его участковый из вашего участка, а оформил - вот именно Семухин, он тогда дежурил. Через три дня он же составил справку: «поступавшие обращения по несовершеннолетней Сорокиной переквалифицированы, основания для поиска не усмотрены». Я эту справку держала в руках. Она в архиве пахла так, как если бы её ни разу не читали.

Гордей поставил стакан. Кофе был отвратительный и обжигающий, как всё в этом здании.

- Ты хочешь, чтобы я это озвучил.

- Я хочу, чтобы вы не влезли, - сказала Катя. - Вчера вы включили людям свет, и из-за этого, возможно, убили человека. Или не убили бы, а? Вот я и не знаю ответа. А вы?

- Я тоже не знаю.

- Тогда посмотрите бумажку и идите с ней в полицию, а не ко мне в эфир, - сказала она и протянула сложенный лист: ксерокопия с печатью «ЭКЗ», и дата внизу. - Родину передайте, это следователь. Он нормальный, я его в двух материалах не цитировала, он меня за это любит. И Гордей Михайлович… - она уже отошла, но обернулась, - если вам сегодня ночью снова позвонит ребёнок… не просите город включать свет. Пусть сначала люди ложатся спать.

Он не ответил. Она сама себе кивнула и ушла, стуча каблуками так, будто прохлопывала морзянку.

А в четыре позвонил Пых и сказал одно слово: «Спускайся».

Телефонная комната «Маяка» помещалась на втором этаже, за сейфовую дверь, в которой проржавел замок, и потому дверь просто держали на цепочке. Гордей там не был лет десять: сюда, на старый кросс, приходили советские линии, отсюда они расходились по этажам и по проводам в город, и всё это хозяйство обслуживало «Ростелеком» ещё с того времени, когда «Ростелеком» назывался по-другому и писал от руки. Пахло металлической пылью.

Пых стоял на коленях у щитка с фонариком в зубах.

- Нюхай, - сказал он и протянул Гордею оторванный кусок изоленты. - Чувствуешь?

- Клей.

- Клей, - согласился Пых. - Это клей этот год, он ещё не заветрился, а провод старый, девяносто пятого. Смотри сюда. - Он посветил на жгут. - Наша «ночная линия» вот тут. Я её в сентябре сам снял и заизолировал, вот, мой почерк на бирке. А теперь скажи, Гордей, кто это свежей изолентой перематывает мёртвый провод?

Гордей посмотрел внимательно. Место среза было чистое, скрутка ровная, изолента новая, намотана втри-четыре, как делают люди, которые делают это не впервые.

- В журнале доступа, - сказал Пых, - кто заходил в эту комнату с сентября, три записи. Я выписал. Слесарь-электрик Демидов. Фирма «Комфортный Город», заявки по разряду «уличное и подъездное освещение». Две ночные, одна дневная.

- Они же лампы меняют.

- Они лампы меняют на лестничных площадках, - сказал Пых. - А залезть в кросс и снять новую ленту на мёртвую линию - это, Гордей, не «лампы меняют». Это «я знаю, где у дома нерв». - Он сплюнул на палец и потёр щиток. Палец стал чёрный. - Вот. Пыль легла ровно. А вот тут полоска чистая. Значит, кто-то сюда приходит и, когда приходит, у нас с вами на пульте поднимается линия, которой нет в природе.

Уже в дверях Гордей обернулся: Пых стоял на четвереньках и молился своему фонарику, шевеля губами. Он делал вид, что записывает. Он и вправду записывал: у него в нагрудном кармане жил крохотный блокнотик, и в нём всё было, и даты, и пропуски, и даже то, что на стенах.

- Пых.

- Чего.

- Никому про ленту. Сначала я, потом Родин.

- Мне, - сказал Пых, - уже всем. А тебе, если что, скажу, что я молчал.

Родин приехал вечером, и разговор о бумажке Кати, о справке 2016 года и о «третьем варианте» состоялся на кухне у Гордея: Родин заехал «на пять минут, без формы», пил чай с баранками и на полуслове перестал быть вежливым.

- Ты понимаешь, что ты в описи, - сказал он. - Семухин в описи. Ты - тот, кто в подъезде засветил.

- Засветил не я. Засветил город.

- Для протокола, - сказал Родин, - это одно лицо. - Он подвинул чашку. - Я, Гордей, двадцать лет, не, полтора года в следкоме, но я из ППС, я «Маяк» слушал с пацаном на вышке, в девяносто девятом, когда ты… ну. Я к чему. Если у тебя с этим, со светом, честно - не гаси программу. Всё, что будет, пиши двойным диктофоном и давай мне. И вот ещё, это не совет, это… я сам себе это говорю через тебя: если позвонят и скажут адрес - звони мне. Не полиции, не «дежурной части», там у них форма, форма ест время. Мне.

- Диктофон где взять?

- Купишь в «Радиотоварищах», там дядя Миша, я ему скажу, скажешь «Родня». - Родин, впервые за вечер, показал зубы. - Пальцы он мне, впрочем, не перепиши.

В восемь часов сорок, прежде чем вернуться на третий этаж, Гордей проехался на «девятке» по городу. Себе он честно сказал: проветриться. Это было нечестно: он ехал к бане.

Баня номер два на Ключева стояла двухэтажная, крашеная когда-то в синий, теперь в цвет мокрого неба, с вывеской, где буква «Н» отвалилась и лежала в окне второго этажа, как запасная. У калитки - белый фургон с лестницей, и борт его был украшен надписью, которую Гордей в городе встречал чаще, чем свою фамилию: «Комфортный Город - свет, тепло, вода. Уставшая лампочка - наша проблема». Из фургона вышел молодой в оранжевом жилете, поглядел на окна бани, зевнул и залез обратно: фургон, светясь салоном, стал мастерской, где-то внутри застучало.

Гордей проехал мимо, не останавливаясь. За ним никто не поехал, и это его ничуть не обрадовало.

В кабинете у пульта он застал Катю. Она сидела на корточках у розетки, заряжала диктофон-«гранату» и не подняла головы.

- Ты чего тут?

- Твой приятель следователь сказал, что в бане на Ключева с осени никто не моется, - сказала Катя. - Но на втором этаже свет по ночам. Я спросила у Кувшина, он возит туда «частники». Тётка с весами. В бане, Гордей Михайлович, весы, ими на приёмке взвешивают: баня по-старому, по листам, на дровах. Заведующая умерла в июне, с тех пор там Зоя, она ещё по справкам… - она замялась. - Она в 2016-м, когда искали Асю, в скупочке сидела. К ней тогда за рюкзаком приходили, а она сказала, что «ничего не приносили». Рюкзак потом нашли в овраге, и он был чистый. Ты понимаешь? Рюкзак двенадцатилетней девочки, в овраге, в октябре, чистый. Это значит, его туда положили. А она соврала, что никто не приходил, и, значит, знала, кому.

- Ты откуда…

- Из того же места, откуда ты: из вчерашнего подъезда. Я, Гордей Михайлович, не интервью беру, я заметки пишу. А заметки у меня злее интервью.

- Катя, - сказал Гордей, - иди ты сегодня домой.

- Я сегодня в баню, - сказала Катя. - У меня, в отличие от вас, нет микрофона. И нет, я не полезу героически. Я постучусь и спрошу как человек, потому что с людьми, которые врут про чужих детей, надо говорить как человек, пока их не вынудили говорить как со свидетелями.

Она ушла, не дожидаясь ответа, и Пых из кабины сказал в тишину:

- Дельная девочка.

- Страшная девочка, - сказал Гордей.

- Это, - сказал Пых, - одно и то же, просто в разных руках.

В восемь минут одиннадцатого, с опозданием на двадцать минут и с другой сеткой, он сказал в микрофон:

- Я обещал, что это последняя ночь. Оказывается, я не решаю. Нас продержат ещё на одну, пока юристы не перепишут бумаги. Поэтому: ночь вторая, программа та же, телефон тот же. Верхневолжск, не спится, да? Не спится - звоните.

Город, который уже знал про призрака, ломанулся на все шесть линий. Первым шёл мужчина, представившийся Сергеем из ПМК-7: «Вы там не бойтесь, я в том подъезде сам свет чинил, там два этажа сгоревших пакетников стоит, я их не менял, мне сказали - не для нас. А вы теперь напишите: ‘не для нас’ - и всё, и они поменяют». Потом женщина, которая трижды переспросила «а точно это в эфире, и это слышно?», и, получив ответ, сказала: «Поликаныч, ты был сволочь, но ты меня в девяносто девятом отпустил, я с тех пор не брала. Прости. Свети». Потом мальчик: «Дядя, я Милке так и не позвонил. Можно ещё раз ‘Кончится лето’?» - «Можно», - сказал Гордей, и Пых, не глядя, поставил.

Ноль часов тринадцать минут.

Звонок пришёл без щелчка. Просто в трубке, посреди слова, оказался ребёнок.

- Ты слушаешь? - спросил голос.

- Слушаю, - сказал Гордей, и у него было ровно столько совести, чтобы не дышать.

- Раз. Два. Три. - Голос считал так, как дышит: потому что иначе нельзя. - Баня на Ключева, два этажа, синяя. Там женщина с весами. У неё весы, которые врут, ей это известно, ей некуда деться. Третий стук будет в два часа ноль-ноль. Если сможешь, не давай. Она не кричит громко, а я не хочу, чтобы ты потом говорил про «свет». Я не про свет. Я про то, что можно успеть.

- Стой, - сказал Гордей. - Как тебя…

- …звать? - Голос ответил раньше него. - Не узнаёшь. Это хорошо.

Щелчок. Пых, в кабине, медленно поднял два пальца: «подожди». Он крутил ручки, ловил линию, как ловят удочку. Минуты две он был краснее своей стены.

- Гордей.

- Чего?

- Вызов шёл не снаружи, - сказал Пых. - Я сейчас не врубаюсь, я физикой интересуюсь… но у меня на панели линия села на внутренний номер. Дом связи, третий этаж. Нас. Изнутри, Гордей, тебе звонили изнутри.