Czytaj książkę: «Трещина»

Name: Трещина
Author: Сергей Ходорев

Czcionka:

Вера

Пролог. Тёмные стёкла

Два часа ночи. Тёмная «девятка» с тонированными стёклами катит по пустому проспекту. Фонари мелькают за окном, как стробоскопы — жёлтый, тёмнота, жёлтый, тёмнота. Вера сидит на заднем сиденье, закинув ногу на ногу, и смотрит в окно, хотя смотреть там не на что. Город давно уснул. Только редкие машины проносятся мимо, да где-то вдалеке мигает вывеска круглосуточного ларька.

За рулём — Толик. Он всегда молчит. Ему платят за то, чтобы он возил, а не за разговоры. Иногда он включит радио — тихо, едва слышно, чтобы не мешать. Сейчас играет что-то из 7девяностых, какой-то старый хит, и Вера невольно узнаёт мелодию, но не может вспомнить, кто поёт. Или не хочет вспоминать.

Вера знала, что Толик молчит не из вежливости. Он молчит, потому что видел многое — достаточно, чтобы понимать: разговоры не меняют ничего. Однажды, месяцев пять назад, когда она только начала ездить с ним, он вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Ты новенькая?

— Новенькая.

— Давно?

На Вере — короткое чёрное платье, туфли на шпильке, которые она давно научилась носить так, будто родилась в них. Косметика наложена профессионально: глаза прорисованы, губы — тёмно-бордовые, кожа — ровная, матовая. Она выглядит старше своих лет. Намного старше. Хотя сколько ей? Двадцать три? Двадцать четыре? Она иногда сама путается. В паспорте — одно, в зеркале — другое, внутри — третье.

— Первый месяц, — ответила тогда Вера, и голос был совсем другой — не ровный, не привычный, а тихий, с надрывом, который она ещё не научилась прятать.

Толик кивнул. Больше не спрашивал. И с тех пор — молчал. Только иногда, когда она выходила из сауны с зелёным лицом и трясущимися руками, он протягивал назад, не оборачиваясь, бутылку воды — тёплую, из-под крана, из канистры, которую возил с собой. Вера брала, пила, и вода была невкусная, пластиковая, но от неё становилось легче — не внутри, а в горле, которое сжималось, будто кто-то держал за шею.

Сегодня он не протянул воду. Сегодня всё как всегда — норма, рутина, механика. Вера знала: если бы она не вышла из сауны, Толик бы не worried. Подождал бы десять минут, позвонил диспетчеру, поехал за следующей. Так работала система — без эмоций, без привязанностей, без лишних вопросов. Машина, девочка, клиент, деньги. Как конвейер.

Телефон в сумочке вибрирует. Она не смотрит. Знает, кто. Диспетчер. Или клиент, который уточняет, скоро ли. Или мама, которая опять не может уснуть и пишет: «Веруль, ты когда приедешь?» Она ответит маме потом. Позже. Или завтра. Или не ответит вообще, потому что мама не знает, где она. Никто не знает, где она ночью. Все думают, что она работает в ночную смену на заводе. Хорошая легенда. Надёжная. Мама верит. Бабушка верила бы тоже, но бабушки уже два года нет.

Диспетчера звали Алла Ивановна. Вера никогда не видела её лицом, только слышала по телефону — голос прокуренный, низкий, деловой, как у диспетчера такси. «Адрес — сауна Лотос, два часа, клиент — Виктор Палыч, оплата — наличные, тебе — тридцать процентов». Тридцать процентов от двух тысяч — шестьсот. За два часа. За два часа того, от чего потом хочется мыться под кипятком, пока кожа не сойдёт.

Шестьсот рублей. Бабушка работала на почте за восемьсот в месяц. Вера зарабатывала бабушкину зарплату за вечер. Только бабушка шла на почту с прямой спиной, а Вера — в сауну с тонированными стёклами.

— Подъезжаем, — говорит Толик, не оборачиваясь. — Сауна «Лотос». Знаешь?

— Знаю, — отвечает Вера. Голос ровный, привычный. Как у диспетчера, который говорит «ваш заказ принят». Как у кассира, который говорит «сдачу получите на кассе». Никакой интонации. Никакого чувства.

Машина сворачивает во двор, тормозит у приземистого здания с неоновой вывеской. Буква «Л» в слове «Лотос» не горит, и получается «отос», что почему-то каждый раз смешит Веру, хотя смеяться ей не хочется.

Она выходит из машины. Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, резкий, с привкусом бензина и мокрого асфальта. Октябрь. Вера поправляет платье, закидывает сумочку на плечо, проверяет, всё ли на месте: телефон, презервативы, влажные салфетки, духи, баллончик с перцовым баллончиком «на всякий». Всё на месте. Всё, как всегда.

Пепельница в коридоре — переполненная, окурки торчат, как ёжик. Кто-то написал маркером на стене рядом с вешалкой: «Не забудь улыбнуться». Вера каждый раз читала эту надпись и каждый раз думала: а что, если не улыбнуться? Что будет? Клиент обидится? Уйдёт? Пожалуется? Нет. Клиенту всё равно. Ему нужна не улыбка — ему нужно тело. А улыбка — это так, упаковка. Как плёнка на коробке конфет: сними и выбрось.

Дверь сауны открывается, и оттуда пахнет хвоей, пивом и чем-то жареным. На пороге — администратор, толстый мужчина в спортивном костюме, с сигаретой за ухом:

— Ты от Виктора?

— От Виктора, — кивает Вера.

— Два часа. Комната три. Клиент уже там.

— Понятно.

Она идёт по коридору. Линолеум на полу — протёртый, с прилипшей жвачкой у порога. Стены обиты панелями под дерево, кое-где отошли, и за ними чернеет бетон. Вера стучит, заходит. Клиент — мужчина лет сорока, в полотенце, с красным лицом и мутными глазами. Улыбается, и от этой улыбки Вера чувствует привычную пустоту внутри — не боль, не страх, не отвращение. Просто пустоту. Как будто внутри выключили свет, и она идёт на автопилоте, как робот, как механизм, который выполняет программу.

Дверь закрывается.

Позже, когда всё заканчивается, когда Толик снова везёт её домой, когда город начинает синеть перед рассветом, Вера сидит на заднем сиденье и смотрит в потолок машины. На обшивке — пятна от сигарет, трещина на плафоне. Радио снова играет что-то старое, и на этот раз она узнаёт: «Руки Вверх». «Крошка моя, я по тебе скучаю…»

И вдруг — как удар — вспышка: школьный спортзал, гирлянда из фольги, кассетный магнитофон «Вега», Ленка шепчет: «Вер, ты видела? Он на тебя смотрел!» — и сердце стучит так, будто сейчас выскочит, и мир огромный, и впереди — всё, всё, всё…

Вера закрывает глаза. Откидывает голову на холодное стекло.

*Как я здесь оказалась? — думает она. — Как? Когда? В какой момент?*

Она знает ответ. Знает точно. Всё началось не сегодня, не вчера, не год назад. Всё началось в один вечер, в одной тёмной комнате, с одним человеком, который отнял у неё нечто такое, что она уже никогда не смогла вернуть. Не невинность — это слово слишком красивое для того, что произошло. Он отнял доверие. Он отнял веру в то, что мир добрый. Он отнял Веру — ту Веру, с косичками, которая стояла перед зеркалом и думала, что впереди — цветы, нежность и долгие разговоры.

А осталась — эта. В чёрном платье, на заднем сиденье «девятки», с тонированными стёклами, в два часа ночи.

*Бабушка была права, — думает Вера. — Главное, чтобы внутри была красивая.*

Она усмехается. Криво, безрадостно.

Внутри. А что — внутри? Если бы можно было распороть грудь, как молнию на куртке, и заглянуть — что бы увидели? Темноту. Пыль. Осколки — мелкие, острые, как битое стекло. И — где-то глубоко, на самом дне, под слоями пустоты и пепла — маленький, тусклый, едва тлеющий огонёк. Не тепло — нет. Так — тление. Но — живое. Ещё — живое.

Бабушка говорила: «Главное — чтобы внутри была красивая». Бабушка — верила. Вера — нет. Вера — знала: внутри — грязно. Внутри — ломаное. Внутри — то, что не починить, не склеить, не отмыть. Но — тлеет. Что-то — тлеет. И пока тлеет — жива.

— Приехали, — говорит Толик, тормозя у её дома.

— Спасибо.

Она выходит, и холодный воздух — октябрьский, сырой, с привкусом ржавчины и опавших листьев — бьёт в лицо. Вера стоит у подъезда, смотрит на окна — тёмные, спящие. Мамино окно — на втором этаже — тёмное. Бабушкино — на третьем — тоже. Бабушки уже два года нет, но окно — всё ещё бабушкино. Вера так и думает — «бабушкино окно», будто бабушка просто ушла в магазин и вот-вот вернётся с апельсинами.

Апельсинов не будет. Бабушки не будет. Той Веры — не будет. Осталась — эта. В чёрном платье, на холодном крыльце, в три часа ночи, с сумочкой, в которой презервативы и перцовый баллончик.

*Зато — живая, — думает она, и в этом «зато» — вся горечь, вся ирония, вся — усталость.*

Она усмехается. Криво, безрадостно.

— Приехали, — говорит Толик, тормозя у её дома.

— Спасибо.

Она выходит, поднимается по лестнице, заходит в квартиру. Тихо. Мама спит. На холодильнике — записка: «Веруль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю».

Вера стоит на кухне, смотрит на записку, и внутри — там, где давно уже пустота — что-то шевелится. Маленькое, тёплое, далёкое. Будто искра в остывшем костре.

Она роняет сумочку на пол, садится на табуретку, кладёт голову на руки и закрывает глаза.

И всё возвращается: бабушка, каша, фотоальбом, лагерь, открытки, органайзер с ручкой, синее платье с цветочным узором, подъезд, который пахнет сыростью, звонок, дверь, музыка, его улыбка, его голос, тёмная комната, боль, забвение…

*Как всё началось?*

А началось всё хорошо.

Глава 1. Девочка с косичками

Вера жила неплохую жизнь. Если бы кто-то попросил её описать своё детство одним словом, она бы, наверное, сказала: «тёплое». Не потому что всё было идеально — идеального не бывает, — а потому что рядом всегда были люди, которые её любили.

Бабушка Зинаида Петровна работала на почте. Каждое утро она вставала в шесть, варила кашу, накрывала на стол и будила Веру песенкой, которую сама придумала:

Зинаида Петровна была женщиной старой закалки — из тех, кто встаёт в шесть даже в воскресенье, потому что «сон днём — это лень», кто варит кашу не из пакетиков, а из настоящей крупы, которая варится полчаса и требует помешивания, кто глажет постельное бельё, хотя никто этого не видит, потому что «аккуратность — это уважение к себе». Она носила очки в роговой оправе, которые сползали на кончик носа, и привычно поправляла их указательным пальцем — так часто, что это движение стало таким же автоматическим, как дыхание.

Вера любила наблюдать за бабушкой по утрам. Бабушка двигалась по кухне — медленно, но точно, как часовой механизм: кран, кастрюля, крупа, соль, масло. Каждое движение — выверенное, без лишних жестов. Она не размахивала руками, не суетилась, не бросала ничего. Просто — делала. И каша получалась всегда одинаковой — не жидкой, не густой, а такой, чтобы ложка стояла, но не вертикально, а чуть наклонно. Идеальная каша.

— Вставай, вставай, пора гулять, солнце в окна заглядь-глядь!

Вера хмурилась, прятала голову под подушку и хихикала. Бабушка делала вид, что обижается, потом не выдерживала и сама смеялась:

— Ну и соня, вся в маму.

Мама, Наталья Сергеевна, работала на фабрике — сменами, рано уходила, поздно приходила, но всегда, всегда находила минутку. То записку на холодильнике оставит: «Веруль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю», то позвонит в перерыве:

Записки на холодильнике были маминым языком любви. Она не умела говорить «я тебя люблю» вслух — краснела, запиналась, махала рукой: «Ну что ты, ну хватит». Но писала — каждый день, ровным круглым почерком, как в школьной тетради: «Веруль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю». Иногда добавляла «пироги на столе» или «молоко не забудь закрыть». Бабушка говорила: «Твоя мама — как почтальон, только письма не отправляет, а на холодильник клеит».

Вера grew up среди этих записок. Они были фоном — как обои, как тикающие часы, как бабушкин запах — лаванда и мята. Она не замечала их, как не замечают воздух, пока не задохнёшься.

— Ну как ты там? Уроки сделала?

— Мам, ну конечно!

— А по русскому?

— Мам!

— Ладно-ладно. Я вечером приду, пирогов принесу.

Отец ушёл, когда Вере было семь. Не ушёл — скорее растворился. Однажды он просто не вернулся с работы, потом позвонил, сказал, что нашёл другую женщину, и будто его никогда и не было. Вера помнила его смутно: большие руки, запах одеколона, голос, который читал ей сказки на ночь. Но голос этот с годами становился всё тише и тише, пока не исчез совсем.

Отец уходил долго. Не разом — как обрыв, а постепенно, как нитка, которая истончается. Сначала стал поздно приходить. Потом — не приходить совсем. Потом — не звонить. Потом — звонить, но коротко, сухо, будто разговаривал с коллегой, а не с дочерью: «Ну как ты? Учись хорошо. Я перезвоню». И не перезванивал.

Вера помнила последний раз, когда видела его. Ей было семь. Он пришёл — не домой, а к школе, стоял у забора, курил. Увидел её, помахал. Она побежала к нему — радостно, бездумно, как бегут дети к отцам, — а он присел на корточки, обнял и сказал:

— Верунчик, папа уезжает. На север. Работа. Буду звонить.

— Пап, а когда приедешь?

— Скоро, — он улыбнулся, но глаза были виноватые, бегающие, и Вера, хоть и маленькая, почувствовала: «скоро» — это навсегда.

Он протянул ей шоколадку — «Сникерс», в синей обёртке, её любимую. Она взяла, не разворачивая. Стояла и смотрела, как он идёт по улице — спина широкая, плечи опущенные, — пока он не свернул за угол. И угол поглотил его, как вода.

Шоколадку она съела не сразу. Дома положила на полку — и та стояла три дня, пока бабушка не выбросила, потому что «шоколад не хранят вечно».

Бабушка, заметив, что Вера перестала спрашивать про папу, однажды сказала:

— Ты, внученька, не держи на него зла. Люди бывают слабые. Но ты-то у нас сильная.

Вера кивнула. Не потому что поняла, а потому что бабушке так было спокойнее.

Выходные были особенным днём. Бабушка доставала свой потрёпанный фотоальбом, и они вместе рассматривали чёрно-белые снимки:

Выходные были особенным днём. Бабушка доставала свой потрёпанный фотоальбом — обтянутый кожей, с золотым тиснением на обложке, которое давно облупилось, и остались только буквы «ФОТ…», — и они вместе рассматривали чёрно-белые снимки:

— А это я молодая, смотри, какая стройная была. Это на заводе, а вот это — твой дед, царствие ему небесное. Красивый, да?

— Бабуль, а почему у тебя тут платье такое длинное?

— Потому что в наше время короткие не носили. Скромнее были.

— А сейчас — не скромные?

— Сейчас — другие. Не лучше, не хуже. Другие.

Вера слушала, разглядывала фотографии, и ей казалось, что раньше всё было проще и понятнее. Что люди на снимках — не улыбались, как сейчас, а смотрели — серьёзно, прямо, будто знали что-то, чего не знали современные. Может — знали. Может — наивные. Может — просто — другие.

Однажды Вера нашла в фотоальбоме фотографию, которую раньше не видела. Бабушка и дедушка — молодые, на берегу реки. Бабушка — в платье, дед — в гимнастёрке, и оба смотрят друг на друга, и в этом взгляде — столько, что у Веры защемило в груди. Не нежность, не страсть — что-то другое, чему не учат в школе, о чём не пишут в журналах. Может — верность. Может — терпение. Может — просто — «ты — моя, и я — твой, и всё остальное — неважно».

— Бабуль, а ты деда любила?

Бабушка посмотрела на фотографию — поверх очков, поверх лет — и сказала тихо:

— Любила. И люблю. Любовь, внученька, не умирает. Она — как река. Видно — или нет, но течёт.

Вера не поняла. Тогда — не поняла. Потом — вспомнила. Когда не было ни деда, ни бабушки, ни реки — только пустота и тонкая полоска света из-под двери — вспомнила: «Она — как река. Течёт».

— Бабуль, а почему у тебя тут платье такое длинное?

— Потому что в наше время короткие не носили. Скромнее были.

Вера слушала, разглядывала фотографии, и ей казалось, что раньше всё было проще и понятнее.

Два года. Два года без бабушки. Без её песенки, без каши, без фотоальбома, без «мало ли», без апельсинов. Два года — Вера живёт в квартире, где пахнет лавандой и мятой, но нет того, кто наполнял этот запах. Бабушкина комната — пустая. Вера не заходит. Не может. Дверь — закрыта, и за ней — не тьма, нет. За ней — свет. Тот, прошлый, тёплый, с обоями и часами и фотографиями. И Вера не открывает дверь, потому что если откроет — свет погаснет. Так — лучше. Так — свет — есть. За дверью. Навсегда. Не тронутый.

Мама — одна. Мама работает — сменами, рано уходит, поздно приходит. Мама — похудела, постарела, опустила. Готовит — на двоих, ест — одна. Записки на холодильнике — всё ещё клеит. «Веруль, суп в кастрюле, не забудь поесть, я тебя люблю». Каждая записка — как письмо, отправленное в тишину. Которое — может — не дойдёт. Но мама — клеит. Каждый день. Потому что — пока клеит — есть надежда, что прочитают. Что — придут. Что — поедят. Что — вернутся.

На каникулах — лагерь. Каждый год, без исключения. Бабушка паковала чемодан так, словно Вера уезжала на Северный полюс: свитер на всякий случай, две пары тёплых носков «потому что ночи холодные», аптечка, в которой было всё — от пластыря до активированного угля.

— Бабуль, ну это же лагерь, а не экспедиция!

— Мало ли что, — отвечала бабушка, утрамбовывая чемодан с решительностью генерала перед боем.

В лагере Вера любила всё: запах сосен, утреннюю росу на траве, вечерние костры, когда кто-то рассказывал страшные истории, и все сидели, вцепившись друг в друга, а потом с хохотом разбегались по палатам. Она писала бабушке письма на открытках, которые та дала ей «на всякий случай»:

В лагере у Веры была традиция — каждый вечер, перед сном, она писала. Не в дневник — дневников не было. Писала на обрывках бумаги, на страницах, на полях тетради. Писала — что видит, что слышит, что чувствует. Будто пыталась удержать — поймать момент, как бабочка, и прикрепить к странице, чтобы не улетел. «Сегодня солнце садилось красным. За соснами. Кости грызли — нашли где-то. Вожатый Анатолий пел под гитару «Песню о друге» — фальшиво, но все подпевали. Муравьи залезли в палатку. Жуть».

Она не знала, что это — писательство. Не знала, что это — тот же импульс, который двигает писателями, поэтами, мемуаристами: не дать уйти. Сохранить. Остановить время — хотя бы на странице. Вера просто — писала. Для себя. Без цели, без плана, без мысли, что когда-нибудь — кто-то прочитает.

Может быть, если бы она сохранила эти записи — тетради, обрывки, поля — всё было бы иначе. Может быть, она написала бы книгу — не ту, которую не написала, а другую — о лагере, о соснах, о бабушкиных открытках. О том, как мир был тёплым. Но тетради потерялись — в переездах, в скитаниях, в ночах, когда не было ни тетради, ни ручки, ни страницы, на которой можно остановить время.

«Дорогая бабуля! У меня всё хорошо. Вчера были соревнования, наша команда заняла второе место. Жарко, мухи много. Целую, твоя Вера».

Бабушка хранила все эти открытки в том же фотоальбоме, между фотографиями.

Вера росла хорошим ребёнком: спокойным, покладистым, не склонным к дракам и скандалам. Училась неплохо — не отличница, но и не двоечница. Любила литературу, рисование, иногда — математику, если настроение было хорошее. У неё были подружки, была компания, были секреты, были мечты. Обычные мечты пятнадцатилетней девочки.

Был ещё один человек в детстве Веры, о котором она редко вспоминала — тётя Оля, мамина сестра, которая жила в другом городе и приезжала раз в год, летом, с чемоданом подарков и запахом чужих духов. Тётя Оля была шумная, весёлая, бездетная — и поэтому особенно щедрая: дарила Вере платья, заколки, духи «Красная Москва» в маленьком флаконе. Бабушка ворчала: «Оль, ты её балуешь», — но сама улыбалась, потому что тётя Оля привносила в квартиру ветер — свежий, тёплый, с привкусом другого города, другой жизни.

— Верочка, — тётя Оля садилась на корточки, брала за подбородок, заглядывала в глаза. — Ты растёшь какая! Красавица! Вся в маму.

— В маму? — Вера хихикала. — А бабушка говорит — в деда.

— Бабушка говорит — в деда, а я говорю — в маму. Бабушка — про характер, а я — про лицо. Ты вот губы мамины, и глаза мамины, и вот эту ямочку на щеке — тоже мамины.

Вера трогала щёку — ямочку, которую никогда не замечала, — и чувствовала: что-то тёплое, что-то настоящее, что-то, что связывает её не с пустотой, а с людьми. С мамой. С бабушкой. С тётей Олей. С дедом, которого не помнила. С миром, который — пока — был добрым.

И всё было хорошо. До одного дня.