Czytaj książkę: «Ещё живые»

Глава 1. Тишина.

Николай проснулся от тишины.

Не от звука — от его отсутствия. Так просыпаешься, когда в доме вырубили свет: ничего не изменилось, но всё стало другим.

В Сочи не бывает тихо. Даже в четыре утра. Море всегда дышит, разбивая волны о гальку, ветер шумит в кронах пальм. Гудят кондиционеры, ходят лифты. Кто-то смеётся этажом выше. Кто-то плачет. Кто-то занимается любовью. Кто-то ссорится. Кто-то идёт по коридору в тапочках — шлёп, шлёп, шлёп.

А сейчас — ничего.

Ни моря. Ни ветра. Ни голосов. Только собственное дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох. И сердце — тук-тук-тук. Слишком громко. Слишком часто для человека, который просто лежит.

И где-то далеко чайка. Одна. Кричит жалобно, будто потерялась или зовёт кого-то. Кого — непонятно.

Николай лежал с закрытыми глазами. Не двигался. Слушал. Минуту. Две. Три. Тишина была плотной, густой, ощутимой. Она давила на уши и на грудь.

Он открыл глаза.

Потолок белый, ровный. Трещина в углу — тонкая, как паутина. Кондиционер на стене молчит.

Шторы задёрнуты плотно, но свет пробивается. Не утренний — мягкий. Этот белый, яркий. Дневной.

Николай медленно повернул голову. Как будто она налита свинцом. На тумбочке телефон — чёрный, глянцевый, мёртвый. Он потянулся, взял. Нажал кнопку. Ничего. Ещё раз. Ничего. Долго ничего.

Положил обратно. Экраном вниз, чтобы не видеть.

Голова тяжёлая. Во рту сухо, как в пустыне. Он знал это состояние. Похмелье. Обычное, ничего страшного. Душ, кофе, таблетка — и можно жить.

Николай сел. Спина заныла, шея хрустнула. Он поморщился. Посмотрел на часы — старые, механические, на руке. Подарок отца. Стрелки показывали половину второго дня.

Половину второго!

Он вчера пил до трёх. Или до четырёх. Он не помнил. Помнил бар, мужиков, смех, виски. Много виски. И разговор. О том, что где-то там — плохо. Очень плохо. Но здесь — Сочи. Здесь тепло. Здесь море. Здесь — нас не касается.

Касается. Касается.

Он поднялся на ватные ноги и прошёл до окна. Три шага, босиком. Потом — рука на штору. Штора пошла медленно, со скрипом. Как будто не хотела.

Свет больно ударил в глаза. Николай зажмурился, переждал и снова посмотрел наружу.

Сочи.

Улица внизу была широкая, светлая. Пустая.

Не безлюдная. Безлюдная — это когда мало людей. Когда все спят, или на пляже, или уехали. Безлюдная — это временно. Это нормально. Это пройдёт.

А эта улица была пустая. Как декорация. Как кадр из фильма, где художник нарисовал дома, нарисовал пальмы, нарисовал машины — а людей забыл. Или не успел. Или не захотел.

Машины стояли на своих местах, припаркованные. Красные, чёрные, белые, серебристые. Одна — с открытой дверью. Другая — с включёнными фарами, и фары горели ровно, не мигая, будто аккумулятору было всё равно, что водителя давно нет. Третья — с ключом в замке.

Ни одна не ехала. Ни одного человека. Ни курьера на велосипеде, ни мамы с коляской, ни собаки на поводке.

Только та чайка. Где-то далеко.

Несколько минут Николай стоял в оцепенении, глядя на это.

А потом в голове началось.

— А как там моя Оля? А как сын?

Мысль пришла первой. Резко. Как удар.

Он отошёл от окна. Сел на кровать. Потёр лицо ладонями.

— Они тоже исчезли? Растворились? Или они сейчас одни, не знают, что делать?

— Мама… Что с ней? Она одна. Я звонил ей вчера. Или позавчера. Она говорила про давление, про соседку. Обычный разговор. Обычный…

Он замолчал. Посмотрел в стену.

— А если везде так?

Эта мысль была страшнее всех. Если везде. Не только здесь. Не только в Сочи. Не только в России. Если везде так. Везде пусто. Везде тишина. Везде — никого. Только чайка. Одна.

— А если наоборот? Если только Сочи? Только этот город, эта улица? А там, дома, всё как обычно. Оля варит борщ, Димка делает уроки. Мама смотрит сериал. И никто не знает, что здесь пусто. Что я здесь один. Никто не знает, что надо спасать…

Он осёкся. Потому что была ещё одна мысль. Самая последняя. Та, которую он не хотел думать.

А если он доедет — и там тоже пусто?

— Нет.

Он не поверил. Не смог. Не захотел.

— Олечка с Димкой живы. И мама. Они там. Они ждут. Я должен добраться домой.

Он взял телефон. Опять нажал. Ничего.

Николай не испугался. Пока — не испугался. Пока — просто не понял. Может, воскресенье? Может, праздник? Может, он спит?

Он ущипнул себя за руку, выше локтя. Сильно. Больно. Значит, не спит.

Он встал. Надел джинсы, футболку. Не застёгивая, не думая, вышел в коридор.

Коридор длинный, пустой. Ковёр красный, с узорами. Двери номеров закрыты. Или приоткрыты. Одна — настежь. Внутри темно, тихо.

Он медленно пошёл, босиком, по ковру. Вдоль стены. Стена тёплая, гладкая. Обои бежевые, с полосками.

— Эй! — сказал он тихо.

Потом громче:

— Эй!

Голос упал в тишину. Как камень в воду. И — ничего. Ни эха, ни ответа, ни шагов.

Николай дошёл до лестницы и спустился в лобби. Лобби большое, светлое. Пустое. На стойке ресепшена погасший монитор. Ключи на крючках — много, все на месте. У двери чьи-то брошенные чемоданы. Как будто люди вышли на минуту и не вернулись.

За стойкой — бар. Маленький. Кофе, чай, сахар и бутылки. Виски, джин, ром. Всё дорогое. Для таких, как он. Для гостей.

Он обошёл стойку. Ноги ватные, руки тоже. Взял бутылку виски с полки. Не самую дорогую — просто первую, до которой дотянулась рука. Открыл. Глотнул прямо из горла.

Жёстко. Хорошо. Тепло пошло вниз — в горло, в грудь, в живот. Туда, где до этого было пусто.

Николай сел в кресло напротив стеклянных дверей. За ними лежала пустая улица. Он сидел и пил, глядя в никуда.

Потом сказал — громко. В потолок, в стены. В никого:

— Люди!

Тишина.

— Люди! Вы где?

Тишина.

Он отпил ещё. Потом ещё.

— Это что? — сказал он тихо. Потом громче: — Это что? Розыгрыш? Да? Скрытая камера? Вы куда все делись?

Тишина.

— Да ладно! — крикнул он. Встал, пошатнулся, пошёл к дверям.

Вышел на улицу. Босиком, по асфальту. С бутылкой в руке. Посмотрел вправо, влево. Никого.

— Эй!

Голос ушёл вперёд по улице и не вернулся. Ни эха, ни отзвука. Только пальмы шелестят — тихо, еле слышно. Как будто и они боятся говорить громко.

Он сделал шаг. Потом ещё. Босиком, по горячему асфальту. Свои шаги он слышал отчётливо, каждый. Как будто шёл не по улице, а по пустой комнате.

— Люди! — заорал он. Во всё горло. — Ау! Вы здесь? Кто-нибудь!

И тогда — только тогда — он почувствовал это. Не страх — пока ещё нет. Холод. Не в теле — в груди, где-то под рёбрами. Как будто оттуда что-то вынули. Аккуратно, без боли. И он даже не знает, что именно.

Он постоял ещё. Послушал.

Тишина.

Вернулся в номер. По лестнице, пять этажей. Допил виски. Сел на кровать и уставился в стену.

И вспомнил.

Вчерашний вечер. Бар, мужики, смех. Виски. Много виски.

За соседним столиком сидел лысый, в гавайской рубашке, и говорил громко, на весь бар:

— Да ничего не будет. Всегда так было, и всегда обходилось. Вон, в шестидесятых чуть не сгорели — и ничего. Живём же.

Ему никто не ответил. Все кивнули и налили ещё.

А потом кто-то, уже к трём, сказал тихо, в стол:

— Только в этот раз, кажется, не обойдётся.

Николай тогда не придал значения. Мало ли кто что говорит в три утра. Он и сам говорил разное.

Но не в этот раз.

Около часа он просидел с мыслями. В голове крутилось одно и то же, по кругу, как пластинка с заевшей иглой:

«А если я не доберусь домой? Если погибну по дороге? Если заболею? Если сойду с ума?»

— Нет, — сказал он вслух. — Хватит.

Он встал. Собрал рюкзак. Документы, деньги. Телефон — бесполезный. Зарядка — бесполезная. Всё равно сунул. Потом постоял, подумал. Достал из внутреннего кармана куртки зажигалку. Старую, металлическую, с гравировкой. Отцовскую. Сунул в карман джинсов. Не для того, чтобы прикуривать. Просто — надо.

— Надо идти.

Вышел из номера. Закрыл дверь. Не запер. Зачем?

Спустился на улицу.

Солнце. Жара. Тишина.

Николай посмотрел на запад. Потом остановился. Подумал.

Какой запад?

Он сам чуть не рассмеялся. Запад — это море. Запад — это Турция. А дом — в другую сторону совсем. На северо-восток. Через Краснодар, Ростов, Волгоград, Саратов, Самару, Уфу, Челябинск, Екатеринбург. Почти три тысячи километров. Пешком — это месяцы. На машине — неделя, если дороги есть. Если заправки есть. Если бензин есть.

Если.

Он поправил рюкзак на плече.

— Ну что, — сказал он вслух. Не себе. Тишине. — Пошли.

Сделал первый шаг.

Тишина за спиной не ответила.

Глава 2. Машина.

Он шёл по улице уже больше часа — и только теперь заметил, что тишина перестала давить. Она стала просто фоном. Как шум моря, к которому привыкаешь через неделю. Организм не может всё время бояться. Паника ушла куда-то вглубь, оставив после себя пустоту и странное спокойствие — холодное, ровное, как уральская вода в сентябре.

Он больше не спрашивал себя, что случилось. Не спрашивал, где все. Это было там, за горизонтом. А здесь была только дорога. И цель. Добраться домой. А для этого нужна машина.

Солнце жгло. Кроссовки нагрелись так, что каждый шаг отдавал в пятку. Футболка прилипла к спине. Хотелось пить — по-настоящему, не от похмелья, а от жары. В горле пересохло.

Машины стояли рядами вдоль тротуаров, во дворах, на парковках. Брошенные, с ключами в замках зажигания. Люди исчезли внезапно, не думая о правилах и имуществе. Просто исчезли.

Вдоль улицы, на которой находился Николай, было много разных машин. В основном простых, недорогих. Седаны, хэтчбеки, старые внедорожники. То, на чём ездят обычные люди. То, на чём ездил он сам.

Но сейчас выбор был любой.

Впервые в жизни — любая машина на этой улице. На любой другой улице. В любом дворе. И, возможно, в любом городе. Бери — не хочу. Никто не осудит. Никто не позавидует. Никто не скажет: «Не по карману».

И он подумал: а ведь можно взять ту самую. Ту, о которой мечтал когда-то, в нормальной жизни, когда все люди были ещё здесь, когда были цены, кредиты, очереди, менеджеры в салонах, тест-драйвы, разговоры с женой — «может, возьмём?» — и ответ: «Дорого, Коля, давай потом».

Тойота Ленд Крузер. Чёрный. Он всегда любил эту машину. Надёжная, мощная, везде пройдёт. И комфорт — кондиционер, кожа, музыка. То, что не по карману. То, что — потом. Когда-нибудь.

Потом не наступило. Потом исчезло. Как все.

Но машина осталась. Где-то здесь, должна быть. Сочи — город богатых. Курорт. Здесь таких было много.

Азарт — настоящий, как в детстве, когда искал что-то важное, что-то своё.

Он огляделся. Ничего похожего. Ни Крузака, ни просто большой чёрной машины.

Первая попавшаяся — седан, серый, неприметный. Даже марку не разглядел. Дверь открыта, ключ в замке. Он сел, повернул ключ. Двигатель заурчал тихо и ровно. Ладно. Пока эта.

Поехал по улице — медленно, осторожно. Машина слушалась хорошо, но он смотрел не на дорогу. Смотрел по сторонам. Искал. Ту самую.

Город был красивый. Пальмы, кипарисы, белые дома с балконами, море где-то там, за поворотом. Только сейчас эта красота была неправильная. Мёртвая. Как декорация. Как открытка, которую забыли подписать.