Czytaj książkę: «Кукольный лес»

Судьба тасует карты, но играешь ты сам.

Артур Шопенгауэр

Saskia Calden

DER PUPPENWALD

© Алтенгоф Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Джессика

Мой отец всегда говорил, что мы определяем свою судьбу своими мыслями и поступками. Но теперь-то я знаю, что это лишь половина правды. Наши действия влияют не только на нашу собственную судьбу, но и на судьбы окружающих. Поэтому может так случиться, что кто-то войдет в твою жизнь и просто разрушит ее. Лишь тем, что просто что-то делает.

С тех пор как я сижу в этой комнате и жду, у меня потеют ладони. По другую сторону стола стоят два стула для людей, которые хотят знать, что же со мной произошло. Я решила рассказать им все. Они узна́ют, кто разрушил мою жизнь. Они узнают абсолютно все.

Я по-прежнему одна в комнате. Прямо передо мной на побеленной стене висит большая картина в желтых тонах с зелеными и оранжевыми разводами. Наш учитель рисования сказал бы, что работе не хватает выразительности. Мне же, напротив, кажется, что картина призвана не поражать, а создавать ощущение уюта, чтобы таким свидетелям, как я, было проще говорить. Очевидно, они старались по максимуму скрасить это скудное пространство. Серый ковер, видимо, новый, потому что пахнет химикатами и резиной, а рядом с окном, выходящим на замерзший пруд, стоит небольшая пальма. Хотя я не уверена, что она настоящая. У папы в кабинете стояла точно такая же, однако ее листья были далеко не такими зелеными. Зато его кабинет был намного красивее, чем этот. С большими шкафами, заставленными книгами, и кожаным креслом светло-коричневого цвета, на потертом сиденье которого я вечно елозила штанами, пока папа корпел над бумагами своих клиентов.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать воспоминания и внезапно нахлынувший запах кожи. Долгое ожидание сводит меня с ума, в голову лезут мысли, которые по-прежнему причиняют боль и заставляют злиться. Так и хочется заглянуть в светло-коричневую папку, лежащую на другом конце стола, но, скорее всего, в комнате ведется видеонаблюдение. Хотя я пока ничего подобного не обнаружила, но знаю, что существуют крошечные камеры, которые можно спрятать в корешках книг или искусственных растениях. Впрочем, лучше мне не знать, что́ в этой папке написано обо мне. Я все равно не смогу изменить то, что произошло.

Наконец я слышу звук открывающейся двери. Я оборачиваюсь. Входит Эвелин Хольм – женщина-полицейский. Она совсем не похожа на обычных полицейских. На ней нет формы, лишь серый брючный костюм. Ее темно-русые волосы собраны в пучок. С этой прической она выглядит старше, нежели вчера, когда волосы были распущены.

Она бросает на меня быстрый взгляд, кивает, снова отворачивается и обращается к кому-то за дверью.

– Тереза, передайте, пожалуйста, Болте, что я его жду.

Поблагодарив ее кратким «спасибо», Эвелин закрывает дверь.

Когда она подходит ко мне, до меня доносится легкий кремовый аромат ее парфюма. Ее губы расплываются в широкой улыбке.

– Привет, Джессика. Я Эвелин, – говорит она, хотя вчера уже представилась, пусть и мельком.

Она протягивает мне правую руку с поблескивающим обручальным кольцом на пальце, которое стоит явно недешево. Я встаю со стула и отвечаю на рукопожатие. Моя ладонь все еще влажная – я сильно волнуюсь. Я все еще не знаю, что думать об Эвелин, и сомневаюсь, смогу ли вообще пройти через все это. Эвелин выглядит очень опытной, заметно, что она каждый день работает с незнакомыми людьми, у которых случилось что-то плохое.

Женщина обходит стол и кладет на него свой маленький черный блокнот. Когда она садится и берет в руки ту самую светло-коричневую папку, каждая клеточка моего тела напрягается. Эвелин пролистывает несколько страниц и снова откладывает ее, словно заметив мое напряжение. А может, она закрыла папку лишь потому, что уже и так знакома с ее содержимым. Знает то, что я вчера рассказала ее коллегам. И, скорее всего, все остальное, что касается меня и моей насыщенной жизни.

Я меняю позу, мне хочется нарушить молчание каким-нибудь вопросом, но в голову не приходит ничего путного.

– Хорошо, что ты пришла сюда, – говорит она, положив руки на стол и переплетя пальцы.

– Надеюсь, что так, – отвечаю я. Я хочу, чтобы она узнала, что́ он сделал, хочу, чтобы она нашла его и наказала. Это единственная причина, по которой я здесь. Мне нужна уверенность – и чтобы все это наконец закончилось.

Спустя секунду дверь снова открывается, и я слышу за спиной голос комиссара Болте.

– Простите, но эти проклятые бездомные устраивают свои притоны именно там, где они меньше всего нужны.

Я оборачиваюсь и вижу его мускулистую фигуру, черные волосы, зачесанные назад, квадратные плечи и серьезный, колючий взгляд. В моей памяти он был выше, однако с нашей последней встречи прошло уже пять лет. Тогда я была ребенком. Хотя и сейчас, когда мне шестнадцать, они наверняка все еще видят во мне ребенка.

Как только он узнаёт меня, в его взгляде появляется смесь замешательства и удивления. Я непроизвольно касаюсь головы, чувствуя под пальцами миллиметровую щетину и быстро убираю руку. Так и хочется ему сказать, чтобы не смотрел на меня так. Но я ни в коем случае не хочу показаться невежливой. Меня достаточно долго учили принимать то, что происходит со мной. Иногда я задаюсь вопросом, меняется ли характер человека, самая его суть со временем, если он долго подвергается авторитарному воспитанию. Или же эта покорность – в конечном счете лишь приобретенный рефлекс, неосознанное поведение, чтобы защититься от последствий?

– Джессика, это мой коллега, комиссар Болте, – представляет его Эвелин.

Видимо, она не в курсе, что мы уже знакомы. Хотя это должно быть в моем деле. Или она думает, что я его не помню.

– Здравствуй, – коротко бросает комиссар.

Терпкий запах его лосьона после бритья перебивает нежный аромат Эвелин и запах ковра. Когда Болте проходит мимо меня к своему месту, я замечаю небольшое пятно на его брюках. Знает ли он о нем? Мама бы тут же ему на это указала. Она не раз говорила мне, что появляться в обществе неопрятным неприлично. Она придавала огромное значение чистоте. И тому, что о ней думают другие.

Внезапно это пятно начинает меня раздражать, хотя я его уже и не вижу, потому что его скрывает стол. Но достаточно просто знать, что оно есть.

Болте садится, и кресло тихо скрипит под его весом.

Эвелин дарит мне улыбку – словно некое обещание: «Не бойся, у нас есть опыт работы с молодыми людьми, пережившими ужасные вещи. Ты в надежных руках. Мы сделаем все, чтобы тебе помочь».

Надеюсь, это правда.

Глава 2

Эвелин

Девочка явно нервничает. Это заметно по ее взгляду, блуждающему по комнате. Она словно ищет что-то, за что бы зацепиться.

Я разглядываю нежное лицо Джессики, тонкие изогнутые губы, маленькую родинку на подбородке, темные внимательные глаза, в которых читается боль. Каждые несколько секунд ее хрупкие плечи напрягаются под свитером. Видимо, она сжимает руки под столом. Она еще так юна, но уже успела пережить столько ужасного. Мне жаль ее. Должно быть, ей невероятно тяжело снова вспоминать все, через что она прошла. Чутье подсказывает мне, что Джессика нам пока еще не совсем доверяет. Но для меня важно, чтобы она чувствовала себя в безопасности и что ее понимают, чтобы она смогла рассказать нам все, не сдерживаясь.

От коллег, которые вчера занимались этим делом, я узнала лишь самый минимум. Джессика постучалась в дверь дома у подножия Фельдберга¹, растерянная и дрожащая от холода. На ней были порванное красное платье в белый горошек и одни лишь носки, промокшие и перепачканные грязью, волосы коротко острижены, голые ноги исцарапаны.

Хозяин дома, пенсионер лет восьмидесяти, укутал девочку в шерстяное одеяло, чтобы согреть, и сразу же отвез ее в детский приют Святой Варвары, где она живет.

Джессика пропала три недели назад. Я хорошо помню ее поиски. Сначала ее искали в магазинах и залах с игровыми автоматами, потом в барах и клубах – местах, куда шестнадцатилетние подростки иногда ходят без спроса, – потому что руководство дома причисляло Джессику к тем, кто не всегда соблюдает правила. Она не по годам взрослая и самостоятельная, но в то же время бунтарка. Она уже не раз сбегала, правда, отсутствовала не больше суток. Говорят, что именно поэтому заявление в полицию подали лишь через три дня – что меня, честно говоря, очень удивило, поскольку в моем понимании забота о подопечных означает нечто иное.

После того как поиски ни к чему не привели, а спустя еще несколько дней Джессика так и не объявилась, мы прочесали все окрестные поля и леса. О ее исчезновении сообщали даже в местных новостях, но никаких следов девочки не было. Спустя еще неделю мы не исключали, что с ней случилось самое страшное и, возможно, ее уже нет в живых. К счастью, Джессика оказалась жива, но, вероятно, мы скоро узнаем, насколько все ужасно было на самом деле.

Сестра Агата, директор приюта, привезла ее к нам вчера. Я заверила женщину, что мы сделаем все возможное, чтобы поймать похитителя. Джессика нашла в себе силы дать показания, и я сделаю все, чтобы сдержать свое обещание. Даже несмотря на работу с психологом, ближайшее время будет для девочки непростым, ведь на допросах ей снова и снова придется переживать все, что с ней случилось.

– Я понимаю, что тебе страшно. – Я ловлю ее взгляд, пытаясь растопить лед.

Из-за темных кругов под глазами Джессика выглядит изможденной, но я все еще вижу в ней бойца. То, что она не сдалась и смогла сбежать от своего палача, говорит о многом. Для этого нужны решимость и сильная воля.

– Я просто хочу, чтобы все это закончилось, – тихим, но твердым голосом говорит она.

– Мы тоже этого хотим, именно поэтому так важно, чтобы ты рассказала нам все. Каждая, даже самая незначительная деталь имеет значение.

Джессика кивает.

Болте прочищает горло:

– Госпожа Хольм пытается донести, что мы сможем заняться этим делом, только если у нас будет достаточно информации.

Я смотрю на него искоса и уже открываю рот, чтобы ответить, но затем решаю промолчать. Не при девочке и не сейчас. Он пытается меня спровоцировать и не понимает, что выставляет в дурном свете не только меня, но и Джессику. Его бесит, что наш начальник Герстхоф поручил это дело мне, а не ему. Это бьет по его самолюбию. С тех пор как я год назад перевелась в этот участок, чтобы не мотаться каждый день из Фрайбурга в Штутгарт², Болте обращается со мной как с малолетней. Не знаю, в чем дело: в том, что он боится позволить коллеге лишить его куска хлеба, или в том, что я работаю здесь не так долго, как он. А может, он просто чувствует, что его власть под угрозой. В течение десяти лет он был здесь главным, а потом появилась я – рьяный следователь из богатой семьи, которая хочет делать все правильно. Которая дважды переворачивает все камни, чтобы ничего не упустить. Которая даже ночью, лежа в постели с мужем, думает о делах. Которая чувствует, что должна каждый чертов день что-то доказывать своим коллегам.

Я делаю глубокий вдох, подавляя едва сдерживаемое раздражение. Сейчас речь не обо мне и не о Болте. Мои проблемы смехотворны по сравнению с проблемами Джессики. Она ждет от меня помощи, и я помогу.

– Хочешь рассказать нам, что произошло? – спрашиваю я. – И, конечно, ты в любой момент можешь сказать, если тебе понадобится перерыв.

Она кивает и смотрит в окно. Судя по взгляду девочки, она следит за снежинками, что опускаются на поверхность пруда и тают в воде.

– С чего мне начать?

– С чего захочешь.

Какое-то время Джессика молчит, словно ей нужно собраться с духом и открыть дверь в свои воспоминания.

– Я проснулась в кровати, – наконец начинает она, не отрывая взгляда от окна, – которая была слишком мала для меня…

Глава 3

Джессика

…которая была настолько маленькой, что я могла лежать в ней, только согнув ноги. Стоило их выпрямить, как пальцы упирались в белый деревянный бортик, на угловых стойках которого красовались резные шарики. Это детская кроватка. Пуховое одеяло было усыпано разноцветными звездами и пахло так, словно его давно не стирали.

Надо мной на потолке сходились белые деревянные балки. Я провела взглядом по стыкам и поняла, что нахожусь под самой крышей с крошечным окошком на фронтоне, сквозь которое виднелись серо-голубое небо и верхушки елей.

Я не имела ни малейшего понятия, как оказалась здесь. Должно быть, что-то случилось.

Я убрала одеяло в сторону, окинув себя взглядом. Джинсы и светло-голубой джемпер со знакомой надписью «Royal». Со мной и моим телом вроде все было в порядке.

Я села и огляделась. В висках застучало, и меня затошнило.

У окна стоял комод, выполненный в том же стиле, что и кровать. Слева от меня была дверь из стали, выкрашенная в темно-зеленый.

Стальная дверь в детской комнате? В детской без игрушек? А на полу был голый бетон.

Я встала и, видимо, сделала это слишком резко. Комната поплыла перед глазами, было безумно холодно. Ноги стали ватными, а тошнота лишь нарастала.

Как долго я пролежала в этой кровати?

Пошатываясь, я подошла к двери и потянулась к ручке, чувствуя, как к горлу все сильнее подкатывает тошнота. Мне стало нечем дышать, я прикрыла рот руками и тут же заметила рядом с дверью пустое ведро из-под краски.

Рвота хлынула из меня и разлетелась брызгами, ударившись о белый пластик.

Я опустилась на пол, вытерла со лба пот и ухватилась за край ведра, снова и снова сплевывая в него кислую массу. Почему здесь стояло пустое ведро из-под краски?

Я собралась с силами и нажала на дверную ручку. Сначала один раз, затем другой – безрезультатно. Сердце колотилось так быстро, так сильно, будто готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Кто-то запер меня здесь.

В памяти всплыла поездка. Мы поехали в город, автобус, полный детей из приюта. Нам повезло с погодой. Светило солнце, и, хотя было прохладно, за столиками уличных кафе и на скамейках сидело много людей. Я стояла рядом с Лили перед «Рыбным фонтаном»³. Она завороженно смотрела на фигуры, украшающие метровую колонну. В двенадцать меня бы тоже восхитило это, но мне было шестнадцать. Если меня что и интересовало, так это парни, а у собора как раз стояли несколько, один из которых мне особенно понравился. Я не хотела, чтобы он увидел меня с мелкой двенадцатилеткой, поэтому отошла от Лили и встала в переулке. Там я была одна и могла наблюдать за ним, надеясь поймать взгляд.

Но этому не суждено было случиться.

Кто-то резко дернул меня назад, схватил и с силой прижал тряпку к моему лицу. Это был мужчина, я уверена в этом. Его руки были большими и сильными.

Он усыпил меня.

И теперь я стояла здесь, на этом полупустом холодном чердаке. Запертая в окружении детской мебели и ведра, полного рвоты.

Я бросилась к окну в поисках ручки. Но ее не было. Это была простая деревянная рама со стеклом на уровне моих плеч. Я посмотрела вниз сквозь стекло. Метров пять, не меньше. И куда ни глянь – ничего, кроме леса. Густой темный лес.

На меня нахлынула паника, я не знала, что делать. Я лихорадочно начала ощупывать оконную раму, потянула за нее и вдруг услышала звуки. Стук по дереву, тихий и скрипучий.

Я резко обернулась. Ручка опускалась. Дыхание сбилось и стало прерывистым.

– Отойди от двери! – Это был мужской голос. Он был глухим, словно его слова поглощались сталью.

Я подумала, что он обращается ко мне, но затем кто-то ответил.

– Я просто хотела… – Маленькая девочка. Судя по всему, она стояла ближе к двери, чем мужчина, и ее слова прозвучали громко, виновато и четко.

– Иди в свою комнату, Клара!

Я бросилась к двери.

– Клара, – прошептала я. – Забери меня отсюда.

Ручка с резким щелчком опустилась до упора. Она услышала меня! Я встала рядом с дверью, готовясь рискнуть и использовать шанс.

– Прекрати немедленно! – прорычал мужчина – его голос звучал уже ближе.

Затем послышался возмущенный вздох, а за ним какой-то глухой шум.

– Но я лишь хотела…

– Сейчас же иди в свою комнату!

Шум стих. Как и голоса.

Я колотила в дверь, звала Клару, кричала о помощи. А потом замерла.

Мужчина. Он все еще стоял за дверью?

Некоторое время я прислушивалась к тишине, затем бросилась к комоду и открыла верхний ящик, надеясь найти что-нибудь, чем можно было бы защититься.

Он был пуст. Нижний тоже. Непонятно, зачем здесь вообще стоял пустой комод.

Я посмотрела на окно. Затем изо всех сил попыталась вытащить ящик, но он был намертво прикручен. Я огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно разбить стекло. Кровать. Нет, слишком громоздкая, слишком тяжелая. Времени было в обрез. Мужчина знал, что я очнулась. Он скоро придет за мной. И что тогда? Что он со мной сделает? Будет мучить? Убьет?

Мысли крутились в бешеном вихре. Отбросив их, я подбежала к окну, замахнулась и ударила кулаком по стеклу. Острая боль пронзила костяшки пальцев, но стекло осталось целым. Ни единой трещинки.

Я потерла болевшие костяшки, подошла ближе к окну и в отчаянии прижалась к нему лбом.

Даже если бы мне удалось разбить стекло, я бы ни за что не пролезла в это крошечное окошко. К тому же, прыгнув вниз, я бы переломала себе все кости. А если кричать о помощи? Кто-нибудь вообще услышал бы? Кругом лишь лес. Ни дороги, ни других домов. Ни людей.

В замке́ заскрипел ключ. Металл заскрежетал по металлу.

Я кинулась обратно к кровати, села, и дверь распахнулась.

У него были каштановые волосы, которые местами торчали в разные стороны. Лицо – худое и угловатое, как и все тело. Я не была уверена, тот ли это человек, который похитил меня. Он показался мне таким старым. Лет сорока или пятидесяти. Но, кажется, это был он.

Он застыл на пороге, приподнял заостренный подбородок и уставился на ведро. Несколько секунд он смотрел на мою рвоту. Я судорожно дышала, громко, слишком громко.

Потом он посмотрел на меня. Пристально, словно хищник. В комнате повисла гнетущая тишина. У меня задрожала челюсть, и, как бы я ни старалась взять себя в руки, ничего не выходило. Я все тряслась.

– Встань.

Он прятал что-то за спиной. Я вцепилась в одеяло и прижала его к груди.

– Встань, я сказал.

Он отчеканил каждое слово с такой жесткостью, что я мгновенно повиновалась. Я вскочила и встала рядом с кроватью. Если бы он подошел ко мне слишком близко, я бы смогла еще немного отступить. Позади меня оставалось еще достаточно места. А за ним была дверь. Открытая. Смогла бы я убежать? Мне нужно было лишь проскочить мимо него.

Я попыталась прогнать эти мысли. Только бы он не прочел их. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза говорили: «Что бы ты ни затеяла, девочка, ты проиграешь».

Он медленно подошел ко мне.

– Пожалуйста, не делайте со мной ничего. – Мой голос прозвучал так пискляво и жалко, словно я мышь.

Он протянул ко мне руку, и я отпрянула. Но в его руке было всего лишь платье, которое он протягивал мне. Красное платье в белый горошек с пышной юбкой. Из-под подола торчали белые синтетические рюши.

– Надень это.

Я сделала шаг вперед, взяла платье и кивнула, давая понять, что надену его сразу же, как только он уйдет.

– А теперь. Снимай одежду. Всю.

Я прижала жесткую ткань к вздымающейся груди.

– Пожалуйста, – взмолилась я.

– Делай то, что тебе говорят.

Он говорил с девочкой точно так же, пока она не послушалась его слов. Интуиция подсказывала, что мне стоит поступить так же. Я должна делать все, что он потребует.

Дрожа, я положила платье на пол. Затем расстегнула пуговицу на брюках и стянула их. Слезы застилали глаза. Я стянула через голову свитер, затем белый топ. Мне было холодно и стыдно.

Он все еще стоял у кровати, слегка отвернув голову, с почти застенчивым, смущенным выражением лица, словно и не собирался причинять мне вреда. Однако в его взгляде явно читалось что-то недоброе.

Я не выглядела на свой возраст. Едва наметившаяся грудь, никаких округлостей, а между ног так мало волос, что брить их не было смысла. Неужели его это смущало? То, как я выглядела?

Мне хотелось спросить его, почему именно я, но не решилась, испугавшись ответа. Если он сознательно выбрал меня, то просто так не отпустит. Если уж решился на такое, то уже не отступишь, даже если понимаешь, что совершил ошибку.

Я слегка развернулась в сторону, прикрывая рукой грудь, мне было неприятно стоять голой. Я медленно сложила одежду на полу и выпрямилась, неуверенно просунув большой палец под резинку трусиков.

– Оставь, – бросил он.

Я вздохнула с облегчением, спешно подхватила платье с пола и прижала его к обнаженному телу. Красная ткань похрустывала, была скользкой на ощупь и электризовалась. Платье напоминало мне костюм клоуна, в который сестра Агата нарядила меня на праздник в первый год моего пребывания в приюте. Я ненавидела быть клоуном. Я вообще ненавидела переодеваться в костюмы. Но был ли у меня выбор?

«Всегда есть выбор», – вспомнились слова мамы. Но нет. На этот раз я ей не верила.

– Надевай!

К платью был пришит жесткий белый подъюбник, который царапал ноги. Я втиснула руки в пышные рукава и стала нащупывать молнию сзади. Платье сидело так тесно, что мне едва удалось подтянуть маленькую металлическую собачку, не защемив кожу.

Мужчина сузил глаза и поджал губы от нетерпения. Он сделал шаг ко мне. Я отпрянула.

Не трогай меня!

– Повернись. – Его голос прозвучал на удивление спокойно. Но я не доверяла этому спокойствию, потому что в нем таилась угроза. «Если ты не повернешься, помоги тебе Бог».

– Я справлюсь, – пробормотала я и потянула молнию. Руки задрожали еще сильнее, ладони вспотели, металлическая собачка то и дело выскальзывала из пальцев.

Мужчина моргнул. Раз, другой. И вдруг, в долю секунды, нанес удар. Голова ударилась о столбик кровати. Сначала я не понимала, что произошло. Пока не ощутила боль на щеке и не почувствовала вкус крови на языке. Кожа горела и пульсировала. Я хотела закричать, но не смогла издать ни звука.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, покачал головой и прикрыл рот ладонью, будто удивляясь тому, что натворил. Он стоял словно вкопанный, уставившись на мою пылающую щеку. Я ждала, что он вот-вот извинится.

Он не сказал ни слова, однако я заметила, что удар не был преднамеренным.

И это должно было радовать, однако больше пугало. Потому что реакция мужчины говорила лишь об одном: он не контролировал себя.

Глава 4

Он застегнул молнию и ушел, оставив меня одну. Я сидела на кровати и не шевелилась. С каждым вдохом платье сжимало ребра, словно туго зашнурованный корсет. Щека пылала.

Спустя некоторое время мужчина вернулся с тюбиком и двумя белыми предметами, которые положил передо мной на пол. Я присмотрелась. Это были туфли – белые пластиковые туфли с ремешками на пряжках.

Я не сопротивлялась, когда он выдавил из тюбика жирную мазь и аккуратно нанес ее на мою щеку. Я позволила ему надеть мне белые носочки и втиснуть ноги в пластиковые туфли. Они тоже были слишком малы, но я терпела, уставившись на стальную дверь и понимая, как же быстро можно сломить волю. Что может сделать одна необдуманная пощечина с тем, кто всегда считал себя несгибаемым.

Закончив, мужчина снова оставил меня одну. В замке повернулся ключ.

На глаза навернулись слезы. Я вспомнила тот момент, когда он поймал меня. Интересно, что подумала сестра Агата, когда обнаружила, что вечером я не ждала автобус вместе с остальными. Задумалась ли она, что меня могли похитить, или просто решила, что я снова сбежала? Как это часто случалось в последнее время. Наверняка второе. Но на этот раз я не собиралась исследовать окрестности.

Я смахнула слезы. Я не могла позволить так обращаться с собой. Куда подевался мой боевой дух? Если я и научилась чему-то в приюте, так это тому, что нельзя позволять себя сломать. Смелость – лучшая стратегия для преодоления страха.

Я встала. Меня больше не заботили ни слишком тесные туфли, ни колючий подъюбник. Теперь у меня была цель, и я начала обыскивать комнату.

Пол был пыльным, но гладким. Нигде ни гвоздя, ни куска проволоки, с помощью которых я могла бы открыть дверь или позже напасть на этого человека. Может быть, хоть что-нибудь найдется за комодом. Мне хватило бы и отколовшегося куска дерева. Я подбежала к комоду так быстро, насколько позволяли жесткие туфли. Полная решимости, я отодвинула его от стены.

Меня прервал тихий писк. Я посмотрела на стальную дверь и услышала высокий взволнованный голосок. Он становился все громче. Настолько, что я разобрала слова:

– Обещаю.

Это был голос девочки. Клары. Что же она должна была пообещать?

Я кинулась к двери.

– Клара, – прошептала я. – Ты должна вытащить меня отсюда. Пожалуйста, выпусти меня.

Она что-то сказала. Но не мне. С ней кто-то был. Возможно, тот мужчина.

Я отступила на шаг, и в ту же секунду в замке повернулся ключ.

Я застыла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как открывается дверь.

В комнату вошел тот же мужчина и с возмущением вскинул подбородок. Он заметил сдвинутый в сторону комод. Его скулы напряглись, а ноздри раздулись. Я вжала голову в плечи, готовясь к удару, и в этот момент увидела ее. Маленькую худенькую девочку с черными, остриженными под каре волосами. Она робко выглядывала из-за мужчины, едва доходя ему до пояса. Ее голубые глаза расширились, словно она не ожидала увидеть здесь кого-то вроде меня. На ней был такой же нелепый наряд, как и на мне. Розовое платье принцессы, которое было ей слишком велико. Казалось, девочке не больше пяти.

– Разве ты не собираешься поприветствовать Салли? – обратился мужчина к ней, заметив мой взгляд.

Салли? Он принял меня за кого-то другого? Он похитил не ту?

– Я не Салли! – выпалила я, наивно надеясь, что моя догадка верна. – Меня зовут Джессика. Джессика Таннер.

Мужчина никак не отреагировал на мои слова, вместо этого лишь положил руку на спину Клары и подтолкнул ее ко мне. Она выглядела такой хрупкой. Судя по бледному лицу и синеватым теням под глазами, она месяцами не выходила на свежий воздух.

Сначала она шла неуверенно, потом все быстрее и быстрее. Ее тонкие ручки обняли меня, сжав мою талию с такой силой, словно я была ее последним спасением. Я даже не подозревала, насколько близка к истине.

– Привет, Салли, – прозвенел ее детский голосок. Клара глядела на меня снизу вверх. – Я так рада, что ты здесь.

Пока она, полная надежды, смотрела на меня так застенчиво, у меня в голове крутилась лишь одна мысль: насколько же он запугал эту девочку, если она даже не осмелилась назвать мое настоящее имя?

Я обняла ее в ответ. Пусть знает, что я рядом. Я буду защищать ее от этого человека. Он ошибся, выбрав меня.

Я подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, но мужчина смотрел не на нас. Его внимание было приковано к комоду. Похоже, его беспокоило, что тот стоит не на месте. Мужчина подошел к нему, и меня тут же охватила нервная дрожь. Это был шанс.

Мужчина стал двигать комод обратно, и я, не медля ни секунды, молча дала Кларе знак, что нам нужно бежать. Когда она поняла, только испуганно взглянула на меня, а затем перевела взгляд на него.

Клара была напугана. Слишком напугана. Мне придется бежать без нее, чтобы потом вернуться с помощью. Я ни за что бы не оставила ее с этим монстром.

Я рванула с места, выскочила в дверь и помчалась вниз по деревянной лестнице, где мои пластиковые туфли громко стучали, словно звериные копытца. Преодолев лестницу, я оказалась в огромной детской. Розовые стены, плюшевые игрушки, детский столик со стульями и куклы, расставленные на сундуке. Справа от кровати с фиолетовым балдахином я заметила дверь.

Мой похититель уже практически спустился по лестнице, когда я распахнула дверь и, споткнувшись, выбежала в темный, выложенный коричневой плиткой коридор, который вел в светлую гостиную, расположенную в нескольких метрах дальше. Оказавшись там, я остановилась.

Из решетчатых окон открывался вид на небо, редкий кустарник и хвойные деревья. Дом стоял на склоне посреди леса.

Справа от меня был массивный деревянный стол со стульями, слева – желтый диван перед открытым камином. Со стен на меня смотрели чучела животных: голова оленя, два кролика, журавль.

Двери на улицу не было.

В спешке я, должно быть, проскочила мимо нее, потому что не глядела по сторонам, просто мчалась на свет. Но поворачивать назад было слишком поздно. Мужчина уже стоял в дверном проеме, притащив за собой Клару.

В отчаянии я схватила один из стульев у стола. Я могла бы швырнуть его метким броском, но, пока рядом с мужчиной стояла Клара, я не хотела рисковать.

– Кажется, Салли проголодалась, – сказал он девочке. Моя попытка защититься не произвела на него ни малейшего впечатления. – Наверное, именно поэтому она так торопилась.

Клара посмотрела на меня. Ее глаза расширились, как будто она не могла понять моей глупости.

– Может быть, она хочет овсяной каши, которую ты приготовила для нее сегодня утром, – продолжал мужчина.

Малышка кивнула.

– Ну, тогда иди. Принеси ее сюда. Ты же хочешь потом поиграть с Салли. А я пока усажу ее за стол.

Девочка шмыгнула прочь. Он посмотрел ей вслед, а затем снова повернулся ко мне. Мое сердце бешено колотилось. Я должна была что-то сделать!

– Садись. – Слова прозвучали так резко, что я вздрогнула.

– Пожалуйста, отпустите меня. Я ведь ничего вам не сделала.

Мужчина подошел ко мне, его маленькие глаза сузились. Его взгляд был таким мрачным, таким пронизывающим, мне казалось, что он в любую секунду снова ударит меня. Я была словно парализована и не могла сдвинуться ни на миллиметр. Он протянул руку, схватил меня за шею и сжал так сильно, что я не могла дышать. Я дергала его за руку, царапала кожу, но он не отпускал.

– Не зли меня, девочка, – сказал мужчина и грубо швырнул меня на стул.

Он разжал хватку лишь тогда, когда я перестала сопротивляться. Он обошел стол. Спокойно, словно ничего не произошло, уселся напротив меня и скрестил на груди руки.

На шее все еще горели следы от его пальцев. По его хилому телосложению и не скажешь, что он так силен. Был ли он таким же быстрым? Дверь находилась позади мужчины, мне нужно было лишь успеть проскочить мимо.

– Даже не пытайся. – Он заметил мой взгляд. – И даже если тебе удастся выбраться из этого дома – хотя у тебя все равно ничего не выйдет, – ты далеко не уйдешь. Кругом лес, который я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Это мои владения, место, полное опасностей. Я позаботился об этом. Я найду тебя, живую или мертвую.

Я застыла на месте, пока его угроза жужжала во мне, словно рой ос. Воля и разум боролись друг с другом. Стоило рискнуть или нет?

– Вам это не сойдет с рук, – пригрозила я. – За лишение свободы и жестокое обращение вам дадут как минимум лет десять.

Я не хотела, чтобы он думал, что я вот так просто сдамся. Может, я молода, но не глупа. Я не покорная овечка.

Он лишь рассмеялся.

– Конечно, ты это знаешь, учитывая, что твой отец был адвокатом. Чему еще он тебя научил?

Меня мгновенно бросило в ледяной пот.

– Должно быть, тебе было тяжело, когда он так трагически погиб. А потом еще эта история с твоей матерью… – Мужчина смотрел на меня с притворной жалостью, но я чувствовала, что ему это нравилось. Откуда, черт возьми, он узнал о моих родителях? Он что, следил за моей жизнью? И что еще он обо мне знал?

– Вы больной ублюдок!

Мужчина уже открыл рот, сжав руку в кулак, но в этот момент в комнату вошла Клара, и он снова успокоился. Он натянул на лицо довольную улыбку, которую я бы с удовольствием стерла с его лица этими неудобными пластиковыми туфлями. Девочка села рядом со мной и пододвинула ко мне миску с белой кашей. Она посмотрела сначала на меня, потом на нашего похитителя.

– Тебе придется покормить Салли. Ты же знаешь, как это делается.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Но Клара не стала сопротивляться его просьбе. Ее маленькая ручка потянулась к пластиковой ложке. Она смело зачерпнула немного каши и, стараясь не расплескать, поднесла ее к моему лицу. Клара рефлекторно открыла рот, как это делают мамы, когда кормят своих малышей. Я попыталась поймать ее взгляд, чтобы понять, что творится у нее в голове, но все внимание девочки было сосредоточено исключительно на ложке, которая уже достигла моего рта. Она осторожно прижала ее к моим губам.

– Салли не открывает ротик.

Мужчина вскинул подбородок и посмотрел на меня. Наши взгляды на некоторое время задержались друг на друге. Если он надеялся, что я стану участвовать в его больных играх, то он плохо меня знал.

– Какие наказания полагаются для тех, кто не хочет быть послушным, Клара?

Девочка сглотнула.

– Она должна отправиться в клетку… или ей запретят на три дня разговаривать.

Мужчина посмотрел на меня.

– Ну, так что…

– Но я же хочу потом поиграть с ней, папа.

У меня отвисла челюсть, и в ту же секунду Клара сунула мне ложку между зубов.

– Теперь ей не придется идти в клетку. – Довольная, девочка вытащила пустую ложку у меня изо рта.

Я чувствовала на языке приторно-сладкую массу, а в голове стучало лишь одно слово. Папа.

– Как только твоя кукла все съест, ты сможешь делать с ней что захочешь, моя дорогая.

Твоя кукла? Я содрогнулась. Мне даже не нужно было себя видеть – до меня уже дошло, как я выгляжу со стороны. Платье в горошек с рюшами, белые носочки и пластиковые туфли. Я была настолько ошеломлена, так потрясена, что даже не замечала, как Клара запихивала мне в рот ложку за ложкой. И то, что маленькая девочка носит платье принцессы, вдруг показалось мне абсолютно понятным. Когда я была такой же маленькой, я целыми днями бегала в зеленой шапочке и жилете, которые мама сшила из фетра, потому что хотела быть похожей на Питера Пэна.

– Ты должна глотать, Салли. – Детский голосок Клары вывел меня из оцепенения. Следующая ложка уже ждала, когда ее запихнут мне в рот, где не осталось места.

– Глотай, Салли, ты же не хочешь, чтобы тебя наказали.

Я не могла решить, заслуживала ли Клара жалости или ее стоило презирать так же, как и ее отца. Она ведь не могла не понимать, что все это – ненормально.

Я с трудом проглотила приторную кашу. Но унижение оттого, что меня кормит маленький ребенок, было еще невыносимее. Ее отец с довольным видом наблюдал, как дочь ложка за ложкой запихивала в меня кашу. До того момента, пока я, не выдержав его взгляда и этой сладкой дряни, не выплюнула отвратительную массу на стол. Теперь между нами лежала небольшая кучка. Клара ахнула.

Когда я подняла глаза, мужчина уже смотрел на меня. Черты его лица заострились, а ноздри раздулись. Похоже, ему потребовались немалые усилия, чтобы не выйти из себя. Видимо, он запрещал себе любые вспышки гнева в присутствии Клары. Как будто он хотел быть хорошим примером для своей дочери. Хотя он был кем угодно, но только не примером.

Глава 5

Эвелин

В комнате на некоторое время повисает тишина. Ни у Болте, ни у меня не находится слов. Впервые мы, похоже, солидарны: то, что пережила Джессика, глубоко шокирует.

Однажды я читала о случае из шестидесятых, когда мужчина похитил девочку, одел ее в свадебное платье и потребовал, чтобы она стала его женой. Она должна была готовить, стирать белье и быть к его услугам в постели. Девочке было всего семь лет. Она находилась под властью похитителя в течение восьми лет. Этот случай вызвал большой резонанс, горячо обсуждался и до сих пор считается наглядным примером того, на что способны люди.

Что должно твориться в голове у отца, который подсовывает своей дочери живую куклу?

Я смотрю на Джессику, которая рассматривает нас, явно не уверенная, стоит ли продолжать свой рассказ.

И только тогда до меня доходит.

– Я совсем забыла предложить тебе стакан воды.

Нелепый предлог, но мне необходимо ненадолго выйти из комнаты, чтобы собраться с мыслями. В горле встал ком, я едва могу говорить. Я останавливаюсь в коридоре и делаю глубокий вдох. Где-то подсознательно я ожидала, что он похитил ее и запер, чтобы регулярно насиловать. Не то чтобы это было бы менее ужасно, но это уже почти норма. Сексуальные маньяки есть повсюду, и некоторые из них не гнушаются найти жертву, запереть ее и держать в подчинении круглые сутки. Но заставить человека быть куклой для своей дочери – то, чего я никак не ожидала. И Болте, судя по всему, тоже.

Я отлучаюсь на офисную кухню и возвращаюсь в комнату для допросов с бутылкой воды и тремя стаканами. Болте раскрыл папку и уставился на какой-то документ. Джессика молча сидит напротив него, сложив руки на коленях. Я невольно представляю ее среди кукол, в красном платье в белый горошек, в белых носочках и пластиковых туфлях. Жуткое видение, которое я тут же отгоняю.

– Как зовут этого человека? – Болте снова закрывает папку. Я понимаю, что он имеет в виду похитителя.

Джессика пожимает плечами.

– Я не знаю.

– И ты никогда не видела его раньше?

– Нет. – Она наблюдает, как я расставляю стаканы на столе и два из них наполняю водой.

– Может, ты помнишь, где находится этот дом? – спрашиваю я и двигаю к девочке один из стаканов. Она не прикасается к нему, просто смотрит, как поднимаются пузырьки.

– Где-то в горах, – нерешительно говорит она. – Довольно высоко. Полицейские вчера меня уже об этом спрашивали.

– Это даже указано в материалах дела, – с упреком добавляет Болте, будто я слишком глупа, чтобы запомнить детали. Хотя я уверена, что он сам только что прочитал это.

Я сажусь, открываю блокнот и вытаскиваю из петли-держателя синюю шариковую ручку. В Шварцвальде много гор, много потайных мест, где можно жить, не будучи обнаруженным. Найти этот дом будет непросто.

– Простите, что я не помню точнее, – извиняется Джессика. – Я так долго бежала по лесу, что даже не знала, куда вообще бегу. Я просто хотела убежать.

– Я понимаю. Мы найдем его, – успокаиваю ее я.

Я восхищаюсь мужеством девочки. Она пережила такие ужасные вещи и все же отвечает на наши вопросы с бесстрашием. Словно понимает, что не только она нам помогает, но и мы можем помочь ей.

– Давай, мы ненадолго вернемся к тому моменту, когда тот человек похитил тебя? – говорю я. – Что ты помнишь еще?

– Что кто-то схватил меня сзади. Он зажал мне рот и нос чем-то мягким, от чего исходил странный запах. Какой-то сладкий и в то же время резкий. Я попыталась отдернуть его руку, но все произошло так быстро.

– В котором часу это было?

– Около половины четвертого.

– Думаешь, это был тот же мужчина или кто-то другой?

– Думаю, тот же.

– Но ты не уверена.

– Нет, не уверена.

– Можешь описать точнее, как выглядит отец Клары?

– У него каштановые волосы, примерно вот такой длины. – Джессика показывает большим и указательным пальцами около двух сантиметров. – Выглядело так, будто он сам подстригал их. И от него очень сильно пахло. – Она кривится.

– Какого он был роста?

– Я доставала ему примерно до плеча.

Джессика не очень высокая, кажется, примерно метр шестьдесят, значит, похититель, возможно, метр восемьдесят.

– Он был худой, но при этом очень сильный. И у него родинка возле левого глаза, почти такая же большая, как кончик моего пальца.

Я записываю ее слова.

– И ты общалась только с ним и его дочерью?

– Сначала – да.

– Интересно… – вмешивается Болте. – Неужели девочка не задавалась вопросом, могут ли куклы вообще разговаривать?

Джессика качает головой:

– Нет.

– А Клару отец тоже подавлял? – спрашиваю я. Тогда было бы очевидно, что она не смела ему перечить.

– Он был с ней строг, это да. Но если вы имеете в виду, наказывал ли он ее так же сурово, как меня, то нет. Он любил ее. Очень сильно.

Болте берет все еще пустой стакан и наливает себе воды.

– Просто сложно представить, что Клара не задумывалась о том, что́ делал ее отец. Если бы я подсунул своей дочери подростка и заявил, что отныне это ее кукла, она бы сочла меня сумасшедшим.

Джессика смотрит на него с удивлением:

– Почему вы думаете, что все это дело рук ее отца?

Глава 6

Джессика

На следующий день меня разбудила Клара. Я не могла разглядеть ее, потому что снаружи было еще слишком темно, но я чувствовала, как ее острые коленки и локти впивались в мое тело, пока она карабкалась по мне, словно непоседливый щенок.

– Салли, просыпайся, – закричала она и шлепнула меня по лицу своей липкой ладошкой.

Веки были тяжелыми и опухшими от слез и недосыпа. Мне снился кошмар. Я собирала для мамы ландыши, как вдруг налетела гроза. Мне стало жутко страшно, что одна из молний ударит прямо в меня.

Однако сну было далеко до реальности, что вновь обрушилась на меня со всей своей безжалостной силой. Чердак. Платье куклы. Странный мужчина и его дочь.

Клара схватила меня за руку и потянула.

– Вставай, Салли!

– Меня зовут не Салли, – зашипела я.

Клара отпустила меня, и на краткий миг я чувствовала лишь вес ее маленького тела. Я закрыла глаза и взмолилась Богу, чтобы она просто ушла и оставила меня в покое.

– Я хочу, чтобы ты сейчас же встала. – Ее голос прозвучал твердо и упрямо. – Я хочу, чтобы ты спустилась вниз и поиграла со мной.

А что, если я не сделаю этого? Что, если я просто останусь здесь? Она маленькая и слабая и ничего не смогла бы с этим поделать.

К моему изумлению, Клара слезла с меня и ушла. Когда дверь с грохотом захлопнулась и щелкнул засов, до меня дошло, что я упустила свой шанс. Можно было просто столкнуть ее. Все это время дверь была открыта.

Я злилась на себя. Пока я заперта на чердаке, я бессильна. Маленькое окошко невозможно открыть, да я бы в него и не пролезла. А в детской Клары все было иначе. Там два больших окна, и на обоих имелись ручки. Одна бы Клара не смогла мне помешать выбраться наружу. Однако вчера ее отец не отходил от нас ни на шаг. Пока Клара одну за другой представляла мне своих кукол и настаивала, чтобы я поцеловала каждую из них, потому что именно так поступают подруги-куклы, ее отец не спускал с меня глаз и следил за каждым движением. Поэтому он не упустил и того, что я несколько раз посмотрела на кукольную расческу, выглядывавшую из-под ковра. Я уже была готова схватить тонкий кусок пластика, как вдруг мои пальцы пронзила боль, потому что мужчина наступил мне на руку каблуком ботинка. Я даже услышала хруст, и боль прошла до локтя, словно из меня выдернули целый пучок нервов. Только когда я умоляюще посмотрела на мужчину и покорно кивнула, он убрал ногу с моей руки.

Клара ничего не заметила или просто сделала вид. Скорее всего, она решила, что это случайность. Ничуть не смутившись, она застегнула платье своей куклы и подняла глаза лишь тогда, когда ее отец встал у сундука и с довольным видом скрестил руки на груди.

Я пока не могла понять девочку, так же как и сказать, сможет ли она мне как-то помочь. Но я обязательно должна была это выяснить.

Засов снова щелкнул, и дверь открылась. К сожалению, вошла не Клара, а ее отец. Я заметила ведро у него в руке лишь в тот момент, когда на меня обрушился поток ледяной воды и закричала от ужаса. Одеяло, платье, волосы, лицо – все было мокрым и жутко холодным.

– Ты должна делать то, что говорит Клара! – Его голос срывался от ярости.

Дочери с ним не было, и я понимала, что это значит. Он был способен на что угодно, и мне не хотелось проверять, куда угодит его кулак, если я не убегу. Каждый мускул на его лице был напряжен, вены на шее вздулись, словно канаты.

– Простите, – жалобно простонала я, и в моих словах не было ни капли фальши.

Его взгляд упал на пластиковые туфли, которые я накануне швырнула в угол, перед тем как рухнуть на кровать в слезах. Мужчина наклонился, чтобы поднять их. Я посмотрела на дверь, но не смогла сдвинуться с места.

– А их лучше не снимать! – Он поднял туфли и бросил к моим ногам. – Даже в кровати. Или ты когда-нибудь видела, чтобы куклы сами снимали обувь?

Я подавила желание ответить, потому что то, что он требовал от меня, та роль, которую он навязывал мне, была настолько абсурдной, что любые слова лишь усугубили бы мое положение. Что бы им ни двигало, мужчина был предельно серьезен.

Я села на сухой край кровати и натянула туфли так быстро, насколько позволяли дрожащие от холода пальцы. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой. Дело было не только в унижении и насилии, которым он меня подвергал, но и в безнадежности, которая уничтожала всю мою смелость в зародыше. Она делала меня слабой и покорной. Она растворяла меня изнутри, пока во мне не осталось ничего, за что стоило бы бороться.

– Клара ждет тебя в своей комнате, – сказал мужчина и покинул чердак еще до того, как я успела надеть туфли. Он знал, что я не стану больше рисковать, чтобы получить новое наказание. Настолько он меня уже подчинил.

Я встала, постаралась стряхнуть влагу с платья и волос. Мои конечности так задеревенели от холода, что я могла двигаться лишь урывками.

Открыть тяжелую стальную дверь и шагнуть в детскую, в теплый, нагретый батареей воздух показалось блаженством. До меня донеслось постукивание дерева о дерево. Я спустилась на несколько ступенек и выглянула сквозь перила. Клара сидела на желтом ковре и строила из блоков башню, которая грозила рухнуть в любой момент. На ней были черно-белый полосатый свитер и темно-зеленый комбинезон. На этот раз никакого платья принцессы. Вчера она надевала его в честь праздника. В конце концов, не каждый день тебе дарят живую куклу, с которой ты можешь делать что угодно.

Клара выглядела настолько сосредоточенной, словно на свете не существовало ничего, кроме этой башни и ее самой. Она медленно поднесла кубик к вершине и поставила его. Башня покачнулась, но устояла.

– Тебе не нужно бояться, – сказала девочка и посмотрела на меня.

Я почувствовала себя застигнутой врасплох, сердце колотилось как сумасшедшее, хотя от Клары не исходило никакой угрозы. Она была одна в комнате, сидела там и слегка улыбалась мне, словно желая подбодрить, чтобы я вышла из укрытия и поиграла с ней. Словно это не из-за нее на меня выплеснули ведро ледяной воды.

Я шагнула на следующую ступеньку, на которой уже образовалась небольшая лужица, так что мне пришлось следить, чтобы не поскользнуться.

Дойдя до конца лестницы, я остановилась и посмотрела на дверь. Она была закрыта. С той стороны доносился ровный, монотонный гул, похожий на звук пылесоса.

– Мне нужно в туалет, – сказала я. В ванной наверняка были полотенца, и мне хотелось избавиться от отвратительного ощущения сырости.

– Нам можно выходить только в обед. Кроме того, у тебя есть свой собственный туалет в кукольном домике.

Очевидно, Клара имела в виду пустое ведро из-под краски на чердаке. За это время ее отец вылил из него все.

– Почему нам разрешено выходить только во время обеда?

– Что это у тебя в руке? – вместо ответа спросила девочка.

Я была сбита с толку, но, проследив за ее взглядом, поняла, о чем она говорила. Я даже не заметила, что вертела маленький кулон на шее. Кулон, который так много для меня значил.

– Кулон. – Я снова коснулась теплого золотистого морского конька. – Это принадлежало моей маме. Она подарила мне его, когда мне было примерно столько же, сколько тебе.

– Мне скоро будет пять! – Клара гордо подняла руку с широко расставленными пальцами.

Я молча смотрела на нее. Пять лет назад я жила другой жизнью. У меня были родители. Если бы они остались живы, меня бы здесь не было.

– Почему она дала тебе кулон? – Клара смотрела на меня, нахмурив брови, словно ей никогда ничего не дарили. Хотя это было явно не так, ведь ее комната казалась буквально заваленной игрушками.

– Она сама носила его в детстве и хотела сделать мне приятно.

На самом деле цепочка с кулоном была мне уже маловата: между ней и шеей едва помещался палец. Но это был единственный подарок, оставшийся у меня от мамы. Когда я касалась подвески с морским коньком, мне казалось, что мама рядом. Словно она наклоняется ко мне, целует в лоб и говорит: «Все будет хорошо, моя милая. Вот увидишь, все будет хорошо».

– Это мило, – сказала Клара и вернулась к своим кубикам. Она взяла красный и пододвинула его к своей башне, словно намереваясь построить букву «г».

– А где твоя мама? – спросила я.

– Ее здесь нет.

У меня сжалось сердце, потому что девочка сказала это так тихо.

Я села к ней на ковер. Ее личико было таким маленьким и хрупким. Мне не хотелось верить, что у нее тоже нет матери.

– Она умерла? – осторожно спросила я.

– Нет! – Клара посмотрела на меня так, будто я не в себе. – Моя мама не умерла!

– А где она сейчас?

– Мне нельзя говорить. Но она иногда навещает меня.

По спине пробежали мурашки.

– И почему тебе нельзя говорить?

Клара порылась в ящике, шумя кубиками, достала желтый, а потом снова положила его назад.

– Потому что никто не должен знать, – сказала она и схватила зеленый кубик. – Но я знаю, что она думает обо мне. Потому что она самая любимая мамочка на свете. И самая красивая.

– А что насчет других твоих родственников? – спросила я.

Девочка посмотрела на меня так, словно не понимала, что я имею в виду.

– Твой папа, наверное, часто водил тебя к бабушке с дедушкой.

– Я всегда только здесь.

– Здесь? В этом доме?

Она кивнула.

– Ты никогда не выходила на улицу?

Теперь она покачала головой.

Я попыталась осознать это, но в голове все равно не укладывалось.

– Но ты ведь наверняка была в лесу. Ты знаешь, какие запахи снаружи и что такое природа?

Дом со всех сторон был окружен лесом, и я не могла себе представить, что отец никогда не выходил с Кларой из дома.

– А чем пахнет снаружи?

Я не смогла вымолвить в ответ ни слова, я была слишком потрясена. Что могло такое произойти, чтобы отец держал собственную дочь взаперти? Что не так с этим человеком?

Я посмотрела в окно, на ели, возвышавшиеся прямо перед домом, и кровь запульсировала в моих жилах. Это был путь к свободе, и в тот миг возможность сбежать отсюда казалась ближе, чем когда-либо.

Я встала и подошла к окну.

– Я покажу тебе, чем пахнет снаружи, – сказала я, потянувшись к оконной ручке.

– Нет! – закричала Клара. – Не надо!

Но было слишком поздно. Я повернула ручку и уже хотела потянуть на себя, как раздался оглушительный пронзительный звук.

Клара закрыла оба уха. Я быстро повернула ручку обратно, но сигнализация не выключалась. Я отшатнулась и споткнулась об игру в шарики, которая лежала на табурете, потеряла равновесие и рухнула на пол, а шарики разлетелись во все стороны по половицам.

Не прошло и нескольких секунд, как в дверях уже стоял отец Клары.

Глава 7

– Это была птица, – заверила отца Клара, после того как он отключил сигнализацию.

К сожалению, мне не удалось разглядеть, где находилась панель управления сигнализацией. Должно быть, где-то в коридоре, потому что, убедившись, что я благополучно сижу на полу, отец Клары ненадолго вышел, и через несколько секунд сигнализация отключилась.

Потом он вернулся и уже осматривал окно. Сердце колотилось так сильно, словно собиралось выдать меня.

– В окно ударилась большая черная птица, – добавила Клара. Она стояла рядом с отцом и смотрела на него снизу вверх. – Потом загудела сигнализация, а она улетела. Я думаю, она ужасно испугалась.

– Хм, – произнес отец, с невозмутимым лицом разглядывая стекло.

Если бы все было так, как она уверяла, на стекле остался бы след в том месте, где птица ударилась в окно. Мужчина, конечно же, искал его. Хотя Клара говорила очень убедительно.

Меня глубоко тронуло, что она встала на мою защиту. В приюте никто никогда не делал этого для меня. Я всегда чувствовала себя одиночкой и никогда не была своей. Я была чужой, вечно создающей проблемы. Несмотря на то, что Клара была намного младше меня, ей удалось одним этим жестом заставить почувствовать с ней связь.

– Такое иногда случается. – Отец отвернулся от окна, улыбнулся дочери и погладил ее по голове. С такой любовью, что у меня защемило сердце. Этот жест никак не вязался с образом отца, который держит своего ребенка взаперти.

На пути к двери мужчина скользнул по мне взглядом. У меня на мгновение перехватило дыхание. Это был взгляд не знания, а скорее предупреждения, словно он давал понять, что лучше мне не совершать ошибок.

– Я приду за тобой через час, чтобы поесть, – сказал мужчина Кларе, а затем закрыл за собой дверь.

Я выдохнула. Клара посмотрела на меня, на ее лице появилось довольное выражение, затем она протянула руку и опрокинула свою башню, которая с грохотом рухнула. Девочка сгребла деревянные кубики в кучу.

Я села рядом с ней и стала помогать складывать кубики в ящик.

– Спасибо, что не выдала меня.

– Ты же не могла знать, что окна нельзя открывать.

Она была права, я не могла этого знать. Как и многого другого, чего я еще не знала.

– Это случается довольно часто, – сказала она.

– Что?

– Птицы врезаются. – Клара накрыла ящик крышкой. – Иногда они ломают себе шеи.

Я посмотрела на нее, потрясенная тем, с какой холодностью она это произнесла. В то же время я гадала, не пытается ли девочка сказать мне что-то этими словами. Но ее лицо выглядело не злым, а скорее таким, словно ее мысли были уже где-то далеко.

– Во что теперь поиграем? – Клара несколько раз постучала указательным пальцем по щеке и оглядела комнату. Когда она встала и направилась к полке рядом с кроватью, я поняла, что вопрос был адресован не мне. Скорее всего, это была просто мысль, высказанная вслух, разговор с самой собой. Девочка вытащила из стопки настольную игру и, пританцовывая, вернулась ко мне.

И тут мне пришла в голову еще одна мысль, почему Клара могла меня не выдать. Если бы ее отец меня наказал, то ей не с кем было бы играть. Ведь кто знает, что бы он со мной сделал. Значит, нужно вести себя так, чтобы Кларе нравилось играть со мной. Чтобы она и дальше оставалась на моей стороне. Мне нужно было подружиться с ней.

Игра, которую она выбрала, называлась «Гонки улиток». Мы должны были по очереди бросать кубики и двигать улитку к финишу. Побеждал тот, кто первым пересекал финишную линию. В общем, игра на удачу.

Клара выбрала мне зеленую улитку, а себе – красную. Я сделала вид, что мне нравится ее выбор, и сказала, что зеленый цвет мой любимый, что порадовало девочку.

После двух ходов она вырвалась вперед, и я похвалила ее, какая она молодец, на что Клара широко улыбнулась. Похоже, мой план работал. Но после восьми ходов произошло это. Я отставала на три клетки, когда выбросила шестерку, и моя зеленая улитка сразу же пришла к финишу. Я правда не стремилась выиграть, но не смогла сдержать победной улыбки.

Какое-то время Клара ничего не говорила и просто уставилась на мою улитку. На ее лице застыла смесь изумления и шока, словно она все еще не могла осознать, что я выиграла. Девочка не подавала вида, но я чувствовала, что она злится.

– Мы можем сыграть еще раз, – предложила я. – Уверена, в следующий раз ты точно придешь первой.

– Обычно я всегда выигрываю. – Клара взяла игровую доску и скинула улиток в коробку. Видимо, еще раз играть она не хотела.

– Бывает, что просто не везет. – Я знала, о чем говорю.

Она положила игру обратно на полку.

– У тебя красивая комната. – Я попыталась отвлечь ее. – Я бы тоже хотела иметь такую.

Девочка украдкой огляделась, прищурившись, словно проверяя, права ли я. За ее поджатыми губами скрывалась улыбка. Она явно гордилась своей комнатой. А я была рада, что так быстро смогла отвлечь ее от проигрыша.

Клара разбежалась и плюхнулась на розовое кресло-мешок.

– Это мое любимое место!

Хихикая, она растянулась на нем во все стороны, похожая на черепаху, лежащую на спине.

Я подползла к ней и пощекотала ей живот, пока она не скорчилась от смеха. Ее маленькая правая ножка ударила меня по бедру, а левая рука запуталась в моих волосах. Девочка пыталась расчесывать пальцами мои каштановые пряди. Ее громкий визг перешел в хихиканье. Она разглядывала мои спутавшиеся от воды волосы, и улыбка на ее лице сменилась задумчивым, почти грустным выражением.

Я хотела спросить, что случилось, но в этот момент дверь открылась и вошел ее отец.

Он звал нас обедать.

Мы встали, и Клара взяла меня за руку. Она шла, подпрыгивая, рядом со мной и смеялась. Грусть исчезла, словно ее и не было. Словно мне показалось. Мы последовали за отцом по коридору, мимо ванной и входной двери, которая, вероятно, была заперта или поставлена на сигнализацию. Скорее всего, и то и другое.

Ноги покалывало, во мне бурлило огромное желание убежать, но я понимала, что далеко не уйду. Пока он рядом со мной. Было бы глупо даже пытаться.

Мы прошли в гостиную. Мое место было рядом с Кларой, спиной к окну, так же как и до этого.

На столе стояли кастрюля с картофельным пюре и фрикадельками, два стакана воды и две тарелки. Одна для нее и одна для него. Как и вчера, кормить меня должна была Клара. По очереди: две ложки себе, одну – мне. Пока она не наелась и не принялась с гудением заталкивать фрикадельки в картофельное пюре, словно машинки, заезжающие в гараж.

– Перестань играть с едой, Клара, – потребовал отец.

– Я просто прибираюсь, – солгала она.

– С едой не играют, сколько раз можно повторять?

Девочка хмыкнула, отделила одну фрикадельку от пюре и отправила ее себе в рот. С угрюмым видом она принялась ее жевать. Наконец, спустя целую вечность, она выплюнула ее обратно на ложку. Отец отложил столовые приборы и бросил на дочь предостерегающий взгляд. Она опустила глаза, некоторое время смотрела на свое творение, а затем поднесла это к моему рту.

– Ешь, Салли.

Я с отвращением уставилась на разжеванную массу, покачивавшуюся у меня перед лицом.

Отец прочистил горло. Я поймала его недвусмысленный взгляд и закрыла глаза. Я медленно открыла рот, и Клара засунула туда ложку. На вкус было похоже на мясо, но от осознания того, что девочка только что его жевала, проглотить это было непросто. Когда я снова открыла глаза, меня уже ждала следующая ложка.

Клара не хотела больше есть, что она только что продемонстрировала. Наступила моя очередь доедать остатки, которых, конечно же, на тарелке было еще много, потому что ей разрешалось самой накладывать себе из кастрюли.

– Я не могу больше, – сказала я после того, как девочка запихнула мне в рот, наверное, уже двадцатую ложку. Я боялась, что слишком тесное платье в любой момент лопнет по швам.

– Скажи своей кукле, чтобы за едой она вела себя тихо. – Сказав это, отец Клары даже не поднял глаз от своей тарелки, поэтому не видел, насколько я была ошеломлена его словами. Я ненавидела, когда он так меня называл. Кукла. Я ненавидела, что он обращался со мной так, словно я не человек, а вещь. Почему он так поступает?

– Ты должна вести себя тихо и доесть, Салли. – Клара сунула мне в лицо следующую ложку. Меня чуть не вырвало, я была в ярости и одновременно унижена. Как они могли делать вид, что это нормально?

– Ты хорошо поиграла сегодня, моя милая? – Отец собрал ножом остатки еды на своей тарелке. Я уставилась на серебряное лезвие. От него отражался свет, заставляя металл сверкать, словно драгоценное сокровище. Оно был на расстоянии одного лишь движения руки. Всего лишь быстрого, резкого движения. Но я была словно парализована. Будто внутри меня был установлен шлагбаум, заставляющий ждать зеленого цвета.

– Я играла с Салли в «Гонки улиток», – сказала Клара и запихнула мне в рот очередную ложку.

– Это здорово. Зная тебя, ты, конечно, выиграла.

Она замолчала на некоторое время, и во мне вспыхнуло тревожное чувство. Почему ему понадобилось напомнить именно об этом? Я так старалась, чтобы Клара выкинула из головы этот проигрыш.

Она по-прежнему ничего не говорила, и отец нахмурился.

Но тут у нее вырвалось:

– Салли сломала мою башню. Она просто опрокинула ее.

Я уставилась на девочку, не веря своим ушам. Я поперхнулась и закашлялась.

– И она просила сказать тебе, что сигнализация была из-за птицы. Но на самом деле она открыла окно.

Мой наполненный желудок превратился в твердый комок. Я была так зла, настолько вне себя от ярости, что готова была накричать на Клару.

– Зачем ты это говоришь? – резко вырвалось у меня.

Я вся вспотела и едва сдерживала ярость. Хотя я прекрасно понимала, почему она предала меня. Все те хорошие моменты, что были между нами ранее, то приятное чувство, когда я думала, что эта девочка на моей стороне, – все это испарилось в одно мгновение. И все из-за того, что она проиграла в какую-то дурацкую игру.

Клара не смотрела на меня, но на ее лице читалось выражение, которое я дико ненавидела. Она была похожа на своего отца и даже не стеснялась врать.

– Если это так, – отец девочки посмотрел на меня, подняв подбородок, – то твоя кукла заслужила очередное наказание.

Во мне все сжалось. Я хотела выбраться отсюда. Сильнее, чем когда-либо, и прямо сейчас. Прочь от этих жестоких людей, прочь от этого ужасного места.

Я встала, и в этот момент мужчина ударил кулаком по столу. Так сильно, что вздрогнула не только я, но и Клара. Зазвенела посуда, ложка упала с тарелки.

– Сядь, или я привяжу тебя к стулу на ближайшие три дня. И в течение этого времени тебе будет запрещено есть. Больше никакой еды и питья.

Я чувствовала себя так, словно находилась в аду. Будто меня сослали в место, которое должно было научить меня страху. Он серьезно собирался оставить меня без еды и воды на три дня? Через три дня без воды я умру, это знает каждый ребенок. Он не мог так поступить! Я не позволю!

Я резко развернулась, так быстро, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Полная решимости, я побежала вокруг стола по направлению к двери, но отец Клары был быстрее. Он схватил меня за руку и резко дернул. Я споткнулась и больно упала на колени. Мужчина схватил меня обеими руками и потащил за собой, словно мешок с цементом.

Я взглянула на Клару и увидела ее самодовольную улыбку, пока он волоком тащил меня мимо нее в коридор, чтобы запереть на чердаке до конца дня. С того момента я поняла, что друзей у меня здесь не будет.

Глава 8

Следующие два дня без еды и воды были ужасными. Мне казалось, что в желудке открывается дыра, которая с каждым урчанием становилась все больше. Я мерзла, хотя в комнате Клары было комфортно и тепло. Голова раскалывалась, и я дрожала так сильно, что даже не смогла бросить Кларе мяч, который она вручила мне. Он отскочил в метре от девочки и угодил прямо в голову кукле, которая сидела на сундуке с игрушками.

– Ты сделала больно Лоле! – Клара прижала куклу к себе, качая ее из стороны в сторону, словно это был настоящий ребенок. – Можешь быть осторожнее?

– Мне очень жаль.

– Ей теперь больно.

Я опустилась на пол и уткнулась лицом в ладони. Я чувствовала себя настолько измотанной, что было плевать, в чем меня упрекала Клара. Я все время думала о жарко́м, которое было сегодня на обед. Этот запах! Это дикое желание ощутить его вкус на языке и проглотить. Я была вынуждена целую вечность наблюдать, как Клара и ее отец пережевывали сочное мясо, разминали вилками картофель, пропитанный подливкой, и отправляли его в рот. Как они между делом пили из своих стаканов, словно вода нужна лишь для того, чтобы протолкнуть еду в желудок. Мне было невыносимо смотреть на них, но стоило отвести взгляд, как отец бил кулаком по столу, сжимая в руке жирный нож, словно орудие пытки. Он заставлял меня смотреть на все это, чтобы я усвоила урок на будущее и больше никогда не допускала дурных мыслей.

Мужчина тщательно следил за тем, чтобы наказание возымело эффект. Каждый раз перед тем, как мы шли в ванную, он заклеивал мне рот скотчем, чтобы у меня не возникало и мысли пососать влажную салфетку, которой Клара умывала мне лицо каждый вечер. О том, что, запертая на чердаке, я слизывала конденсат с окна, он, конечно, не знал. Но это была лишь капля в море.

Но больше всего в этой ситуации меня шокировало то, что Клара воспринимала все это как нечто само собой разумеющееся. Пока девочка вот уже несколько минут держала и утешала свою куклу, ее, казалось, ничуть не волновало, что я два дня как голодала и умирала от жажды. С другой стороны, именно ей я и была обязана этим наказанием.

Пока ее отец проводил бо́льшую часть дня в своей мастерской в подвале – на тот момент я еще не знала, чем он там занимался, – Клара присматривала за мной, словно мой личный тюремный надзиратель. Ей стоило лишь позвать отца, как на меня обрушивалось новое наказание. И, похоже, девочка в полной мере наслаждалась своей властью.

Она обращалась со мной как со своей собственностью. Если Клара хотела, чтобы я спрыгнула с лестницы, я делала это, потому что ушибить лодыжку было наименьшим злом по сравнению с наказанием ее отца. Если у нее не было настроения со мной возиться, я должна была неподвижно сидеть рядом с другими куклами и делать вид, что не дышу. Словно я действительно была одной из них.

Но на утро третьего дня без еды и воды она перешла все границы. К тому времени я была настолько слаба, что не сопротивлялась, когда она велела мне сесть на один из своих детских стульчиков. Я уже почти не чувствовала голода, но во рту было так сухо, словно его выстлали пенопластом. Мне было трудно говорить и думать, а порой казалось, что комната вращается вокруг меня, словно я сижу на карусели.

Я заметила, что Клара поставила рядом со мной небольшую банку с краской. Она открутила крышку, и воздух наполнился едким запахом. Девочка несколько раз окунула кисточку в желтую краску. Мелкие капли упали на пол. Затем она скрылась у меня за спиной.

И вдруг на мою макушку опустился холодный, тяжелый сгусток. Что-то гладило меня по волосам. Раз, два. Это было похоже на поглаживание. Словно кто-то положил ладонь мне на голову и нежно поглаживал по затылку. Почти успокаивающе, если бы не леденящий холод.

Клара стояла рядом со мной и окунала кисть в желтую краску. Видимо, из-за своего обезвоженного состояния я медленно соображала, что́ она делала. А именно – красила мои волосы в желтый цвет.

Я повернулась к девочке в тот самый момент, когда она подняла кисточку, чтобы снова нанести краску на мои волосы.

– Что… – прохрипела я, но слова, которые я пыталась произнести, застряли в пересохшем горле. У меня закружилась голова от резкого движения, и, несомненно, едкий химический запах тоже способствовал тому, что все поплыло перед глазами.

– Сиди смирно, Салли!

Словно управляемая дистанционно, я снова перевела взгляд вперед, пытаясь остановить карусель перед глазами и дыша открытым ртом. Я чувствовала, как кисть касалась моей головы. Словно я была не тем человеком, который сидел на этом стуле, а всего лишь безмолвным наблюдателем того, что здесь происходило.

– Это выглядит глупо, – пробормотала Клара и бросила кисть на пол.

Я заметила ножницы, лежащие в нескольких сантиметрах от стула. Большие ножницы с длинными ржавыми лезвиями. Клара схватила их прежде, чем вялая мысль успела достичь моего сознания.

Раздался «щелк», и на пол рядом со мной упал толстый пучок волос.

Мои волосы. Не волосы незнакомки, что сидела на этом стуле секунду назад и не ведала, что с ней происходит. Это были мои волосы.

– Чего уставилась? – закричала Клара.

Затем девочка протопала мимо меня, сжимая ножницы в руке. Она сорвала с сундука белокурую куклу, вцепилась ей в затылок и закричала ей в лицо:

– Ты тупая корова! Мне плевать, нравится тебе или нет!

И тут произошло это. Она замахнулась и вонзила ножницы кукле прямо в глаз.

На краткий нереальный миг мне показалось, что я в вакууме. Я видела, как Клара стояла там, с куклой в руках, видела ржавый металл, торчащий из головы куклы, и все это складывалось в авангардную картину. Когда Клара вытащила лезвие из пластика, раздался тихий хлопающий звук. Затем она снова повернулась ко мне. Мы смотрели друг на друга одну, две, три секунды, прежде чем она зашагала. Прямо на меня.

Я закричала – громко, пронзительно.

Клара от неожиданности даже выронила ножницы. Они скользнули в сторону и упали у моей правой ноги. К лезвиям прилипло несколько длинных темных волос, кончики которых были выкрашены в желтый цвет.

Это были мои волосы. Мои волосы. Я громко и судорожно дышала, в груди разгорался жар, становясь все сильнее. В доли секунды я схватила ножницы и нацелила их острием на Клару.

Теперь уже кричала она. Испугавшись, девочка отступала от меня, пока не уперлась спиной в сундук.

Я могла бы убить ее. Я хотела убить ее. Я была полна решимости. Нас разделяло всего два шага. Два шага, и я могла вонзить ножницы в ее тело. Я отомстила бы за все, что она мне сделала. Я представила, как лезвия входят в ее грудь, как она безжизненно падает на пол, а мои руки покрываются кровью.

Я ужаснулась.

Клара заплакала.

Ножницы в моей руке задрожали. Мне было стыдно за мысли, что пронеслись у меня в голове. Я не могла этого сделать, даже несмотря на то, что Клара изуродовала мои волосы, которые были мне так дороги. Я не могла причинить ей боль. Она была всего лишь ребенком. Маленьким ребенком, который так и не понял, что хорошо, а что плохо. Ребенком, который искренне верил, что я – ее кукла, с которой можно делать что угодно, потому что ее отец разрешает и даже поощряет это.

Я наклонилась, пошатнувшись вправо, и положила ножницы на пол. Выпрямившись, я протянула к Кларе свои пустые руки в знак доказательства того, что не собираюсь причинять ей боль.

Она успокоилась, глубокие всхлипы сотрясали ее грудь, когда дверь открылась и ее отец уставился на нас расширенными от ужаса глазами.

Он перевел взгляд с меня на Клару и только потом заметил ножницы, лежащие на полу между мной и Кларой.

Я хотела поднять их, чтобы защититься, но мужчина оказался рядом так быстро, что я не успела даже наклониться. Он оттолкнул меня в сторону, я ударилась о стул и споткнулась.

Он хмуро посмотрел на мои волосы, которые валялись на полу рядом с банкой краски.

– Клара, ты была в подвале? – Это прозвучало так наигранно, словно он проверял ее, хотя прекрасно знал, что она была там. Дело не во мне и не в том, что Клара со мной сделала. Ему никогда не было до меня дела.

Девочка с капризным видом скрестила руки на груди.

– Я хочу куклу-блондинку! – Она топнула ногой. – Я не хотела с коричневыми волосами!

Отец не сказал ни слова. Он поднял банку и кисть и вышел из комнаты. А я осталась стоять, пытаясь осмыслить произошедшее.

Спустя несколько минут мужчина вернулся с тряпкой и принялся вытирать пол, пока мы с Кларой сидели на ступеньках лестницы и наблюдали. Краска на моих волосах к тому времени уже немного подсохла. Но на пальцах все еще оставалась желтизна, когда я трогала гибкую корку, прилипшую к прядям. К участку, где были отрезаны волосы, я и вовсе боялась прикоснуться.

После того как отец все убрал, он повел нас обедать. Я приготовилась к тому, что из еды мне снова ничего не достанется. Как и прежде, придется лишь наблюдать.

Но, к моему удивлению, он сказал Кларе, что она может снова кормить свою куклу – то есть меня.

Когда она положила первую ложку мне на язык, это было лучшее, что случилось со мной за долгое время. Настолько прекрасное ощущение, что я почти забыла, во что превратились мои волосы из-за Клары. Мне хотелось часами смаковать суп во рту, чтобы насладиться вкусом и наконец избавиться от ощущения сухости. Я проглотила и почувствовала, как жидкость стекает по пищеводу в желудок. Ложка за ложкой я наслаждалась этим целительным чувством. Существовали только я и этот суп.

Оглядываясь назад, я удивлялась, что отец Клары не продлил запрет на еду до вечера, а продержался три дня с точностью до минуты. Я ждала, что он накажет меня. За то, что напугала Клару ножницами, и то, как я теперь выглядела.

Я и не подозревала, что после обеда меня ждало нечто более ужасное, чем наказания до этого.

Глава 9

Клара отложила ложку, тарелка была пуста. А я могла бы съесть гораздо больше.

– Можно теперь посмотреть «Аманду» с Салли?

Девочка с надеждой посмотрела на телевизор у окна.

– Позже, дорогая. Мне нужно ненадолго одолжить твою куклу.

Внутри меня все сжалось. С тех пор как я здесь, он ни разу не трогал меня, но я подозревала – нет, я знала, – что это может измениться в любой момент.

Лицо мужчины оставалось бесстрастным, вероятно, чтобы Клара не догадалась, что творится в его больном сознании. Она и не спрашивала. Он протянул ей витамины, как делал это каждый день, и она послушно запила две капсулы глотком воды. После чего мужчина отправил ее в свою комнату.

Без меня.

Воздух вокруг был словно наэлектризованный. Хотя суп немного подкрепил меня, я все еще чувствовала себя слишком истощенной. Может, лучше не сопротивляться, а просто позволить этому случиться. Однажды я где-то слышала, что в момент тяжелейшей травмы сознание способно отделиться от тела. Пока тело испытывает страдания, какая-то часть разума уходит в тихое место умиротворения. Может, и со мной будет то же самое?

– Вставай и иди со мной, – приказал мужчина после того, как дверь в комнату Клары громко захлопнулась.

Он смотрел на меня сверху вниз требовательно и пронзительно, словно предупреждая, и я каждой клеткой своего тела чувствовала: он заставит меня силой, если я не подчинюсь.

На пути в коридор мужчина положил руку мне на спину. Я чувствовала тепло его пальцев сквозь ткань платья. Словно клеймо, прожигающее мою плоть, от которого я никогда уже не избавлюсь. Я ускорила шаг, пытаясь уйти от прикосновения и этого мерзкого ощущения. Мужчина, должно быть, заметил это, потому что в коридоре схватил меня за руку и потащил в ванную. Открыл дверь и втолкнул меня в маленькое темное помещение, включив свет.

Заперев за нами дверь, он сунул ключ обратно в карман брюк. Правый. Я запомнила.

– Раздевайся.

Я уставилась на коричневую плитку, ноги дрожали. Внезапно платье на плечах ослабло, мужчина расстегнул молнию, чтобы я не теряла времени. Все тело била дрожь, страх словно парализовал меня.

– Ну же!

Я стянула рукава и спустила платье с бедер. Оно упало на пол, и мужчина тут же поднял его.

Пока он шел к раковине и включал воду, я обдумывала, как добраться до ключа. Мужчина стоял совсем рядом, подставив желтый от краски воротник платья под струю воды, и стирал его. Он наверняка бы заметил, если бы я полезла в его карман, и схватил бы меня еще до того, как я успела открыть дверь и запереть его внутри.

Сердце бешено колотилось. Я не могла решиться.

Он положил платье на унитаз, чтобы оно сохло. Я следила за каждым движением и гадала, зачем он стирал платье, если ему нужна была я. Ему вообще должно быть плевать на платье. «Сначала работа, потом удовольствие», – на ум пришла любимая присказка сестры Агаты, которую она ежедневно пыталась вдолбить нам, чтобы мы считали работу по дому главным приоритетом. Может, он из того же теста, что и она.

Мужчина вытер руки полотенцем и вернулся ко мне. Я в панике огляделась по сторонам. И тут я заметила маленький табурет у стены. На нем лежали предметы, выстроенные в ряд, как на операционном столе. Ножницы, рулон желтого скотча, бритва и темно-зеленая банка, содержимое которой я не могла разглядеть, потому что табурет был слишком далеко. Мысли путались, метались в панике, будучи совершенно бесполезными.

– Залезай в ванну и садись на край.

Мой взгляд упал на лезвие, но мужчина встал передо мной.

– Залезай в ванну!

Я поняла, что у меня нет выбора. Он был намного выше меня. Оставшись в туфлях, носках и трусиках, я перешагнула через край.

– Сядь и наклони голову вперед!

Я повернулась к мужчине спиной и опустилась на узкий край ванны. Словно одурманенная, я уставилась на коричневую плитку. Мне стало жарко, я вспотела.

– Сиди смирно, и я не сделаю тебе больно.

Каждая мышца моего тела была напряжена, я застыла от страха.

Когда он взял один из предметов, раздался резкий щелчок. А затем громкий, скребущий звук прямо у моего уха. По коже побежали мурашки. Страх.

Я покосилась и краем глаза увидела ножницы, которыми он щелкал, словно разрезая воздух. Мужчина схватил мои волосы, и я все поняла. На глазах выступили слезы. Я всхлипнула.

И вот первый щелчок. Мои волосы соскользнули вниз по спине. Затем снова и снова. Вскоре желтые слипшиеся волосы были повсюду. На моих бедрах, плечах, в ванне. Даже на моих пальцах, которые цеплялись за край ванны. Всюду лежали мои волосы. Моя гордость. Часть моей жизни.

Он стриг до тех пор, пока я не почувствовала холод ножниц у самой кожи головы. Щелк, щелк. Сверху, сзади, по бокам. Иногда свободной рукой он обхватывал мой затылок, ставя или удерживая в нужном положении, хотя я не двигалась ни на миллиметр. Не шелохнулась ни разу, даже когда он положил ножницы обратно на табурет.

Я закрыла глаза и почувствовала, как слезы скользят из уголков глаз и стекают по лицу. В этот момент я поняла, что пропала навсегда. Я не могла выбраться отсюда. Они творили со мной все, что хотели и как хотели. И я ничего не могла с этим поделать.

В банке оказалась пена для бритья. Он покрыл ею мою голову со лба до затылка, а затем начал брить. Сантиметр за сантиметром, медленно и тщательно, снова и снова этот скребущий звук, холодное, царапающее ощущение на коже головы. Каждые несколько минут мужчина споласкивал бритву в раковине.

А я тем временем смотрела на коричневую плитку, считая светло-серые швы между ними и забывая в конце числа. Я сосредоточилась на крошечных трещинках между плиткой и затиркой. Сосчитала и их. Я одержимо искала путь к бегству от своих мыслей, чтобы не осознавать того, что происходило вокруг. Я мечтала оказаться где-нибудь за пределами этих стен, в месте, где кто-то сказал бы мне: «Все будет хорошо, вот увидишь, все снова наладится». Как раньше говорила мама, прежде чем исчезнуть навсегда. Но, несмотря на мои усилия, швы держали меня в этом доме, словно грязная серая решетка.

Мужчина закончил, вытирая полотенцем мою голову и растирая так сильно, что кожа горела.

А потом он прикоснулся ко мне.

Я вздрогнула, ощутив каждый его теплый палец на своем черепе, словно он касался моей щеки или обнаженного плеча. В этот момент мне захотелось умереть.

Он осторожно провел рукой по коже моей головы, вероятно, чтобы убедиться, что не осталось ни единого волоска. Потому что еще не закончил.

Мужчина взял скотч и отрезал кусок длиной в ладонь. Приклеил его к моему голому черепу. Всего было две полосы. Когда он снова оторвал кусок скотча, раздалось громкое шуршание, я ощутила легкое потягивание кожи головы. Рядом со мной на пол упала защитная лента яично-желтого цвета, приземлившись на мои остриженные волосы. Двусторонний скотч. Пленка от второй полоски упала мне на бедро. Я не стала ее смахивать, просто смотрела. Пока краем глаза не заметила светлый парик, который мужчина снял с вешалки для полотенец. Не знаю, где он нашел его так быстро, но, судя по затхлому запаху, он был старым. Мужчина натянул его мне на голову и крепко прижал. На мои плечи легли жесткие светлые локоны.

Последние остатки гордости во мне рассыпались в прах. Я чувствовала себя настолько униженной, настолько ничтожной, что уже не понимала, что было хуже: если бы он надругался надо мной или вот это. Слезы неудержимо текли по лицу. Мужчину же это, казалось, совершенно не волновало. Он положил платье рядом со мной на край ванны и сказал в своей сухой манере:

– Одевайся.

Мне удалось влезть в платье, хотя зрение было настолько затуманено, что я видела лишь одно большое красное пятно. Он застегнул молнию, и все еще влажная ткань прижалась к моей спине.

После этого он сунул мне в руку полотенце. Очевидно, его все-таки раздражали мои слезы. Мне хватило быстрого жеста и строгого взгляда, чтобы я вытерла их с лица.

Мужчина снова схватил меня за руку и повел к двери. Я увидела свое отражение в зеркале и разглядела жесткие светлые локоны, обрамляющие лицо. Я не узнавала себя. Я больше не походила на человека, а была похожа на куклу, куклу-блондинку, как и желала его дочь.

В этот момент до меня дошло, что все, что делал этот человек, служило лишь одной цели. Дело было не в нем. Все это было ради нее. Все, что он делал, было лишь для того, чтобы его дочь была счастлива. Это было его целью, его миссией. И в тот момент я возненавидела Клару до глубины души.

Глава 10

Эвелин

– Он запер свою дочь, но при этом хотел, чтобы она была счастлива, – подытоживает Болте, в недоумении качая головой.

– Это какое-то безумие, – говорю я.

– И чтобы сделать ее счастливой, он старался, чтобы она всегда получала все, что хочет, – добавляет Болте.

– Он делал все для нее, – шепчет Джессика, отводя взгляд к окну. На какое-то время она погружается в свои мысли. – И все же мой отец никогда бы не позволил мне или моей младшей сестре стать такой, как Клара.

– Твоей сестре? – Я смотрю на нее с изумлением. – У тебя есть сестра?

Взгляд Джессики по-прежнему прикован к окну, но в ее глазах появляются слезы.

– Я не знаю.

– Ты не знаешь? – Я немного в замешательстве и тянусь к папке, которая все еще лежит перед Болте. Открываю ее и ищу информацию о семье Джессики. Она должна быть там. Я не помню, чтобы у нее была сестра. Может, я пропустила это.

– Моя сестра еще не родилась, когда мама исчезла.

– Исчезла?

Вот, то самое место. Ее родители разошлись пять лет назад, по крайней мере, так сказано в деле. Вскоре после этого отец погиб в результате несчастного случая, после чего Джессика попала в приют. Ни о каких братьях или сестрах в деле нет информации.

– Твои родители расстались, – говорю я.

– Это там так написано? – Она с удивлением смотрит на дело.

Болте почесывает бровь и заглядывает в папку, словно желая удостовериться, так ли это на самом деле. Хотя именно он составлял этот отчет.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Джессика продолжает:

– С тех пор как мама уехала в тот отель, я больше ее не видела. Накануне все было хорошо. Она пообещала мне, что, как только вернется, мы купим новый синтезатор. Старый сломался – две клавиши перестали работать. За неделю до этого родители записали меня на уроки фортепиано в школе. Мама сказала, что я смогу сыграть что-нибудь для сестры, когда она появится на свет, на что папа ответил, что мне придется поторопиться, ведь ребенок должен родиться через три недели. Я выбрала «Где-то над радугой», потому что это была моя любимая песня.

Я смотрю прямо на Болте, но он явно избегает моего взгляда. Его, кажется, все это вообще не интересует, хотя должно было бы, ведь, чтобы продвинуться в расследовании, нам необходимо знать прошлое Джессики. А мы до сих пор не догадываемся, почему похититель выбрал именно ее. То, что он, похоже, кое-что знал о ее родителях, должно заставить нас задуматься.

– Я ждала с нетерпением появления малышки, – говорит Джессика. – Мы все ее ждали. Папа сделал новый деревянный пол в комнате, где мама обычно сушила белье. Мы покрасили стены в малиновый цвет, который мне разрешили выбрать самой. Я даже нарисовала картину, на которой была изображена вся наша семья. Папа вставил ее в рамку и повесил над ее кроваткой. – Она делает глубокий вдох. – А затем внезапно я осталась одна.

Джессика больше не может сдерживать слезы, которые катятся и катятся по ее щекам. Очевидно, что все нахлынуло разом. Воспоминания о родителях, похищение, недели в заточении. Джессика – сильная девочка и невероятно умная для своего возраста. Она справится, я в этом абсолютно уверена.

Болте откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

– Тогда нам стоит продолжить.

Джессика опускает голову, словно пытаясь скрыть, что плачет. Я бросаю на Болте серьезный взгляд. Как можно быть таким бесчувственным?

– Я понимаю твою боль, – говорю я. – Очень тяжело, когда родителей нет рядом. Чувствуешь себя одиноким. – И это чувство никогда не проходит.

Она поднимает глаза. Еще одна слеза скатывается по ее лицу.

– Если хочешь, мы можем сделать перерыв. – Что и мне было бы на руку, так как мне бы очень хотелось выяснить, где сейчас мать Джессики. Болте передал девочку в управление по делам несовершеннолетних после того, как ее отец погиб, так что он должен знать, что случилось с ее матерью.

– Нет, все в порядке, – говорит Джессика, вытирая слезы рукавом свитера.

– Хорошо, тогда мы можем двигаться дальше, – раздраженно говорит Болте.

Она кивает.

– Ты сказала, что все окна и двери были заперты и стояли на сигнализации. Неужели не было никакой возможности выбраться из этого дома?

– Единственная возможность, которая у меня была, – это Клара.

Глава 11

Джессика

Я никогда не забуду реакцию Клары, когда ее отец привел меня к ней в комнату после того, как побрил мне голову. Сначала какое-то время она молчала, словно ей необходимо было привыкнуть к моему виду. Но затем уголки ее рта поползли вверх. Во взгляде затаилось удовлетворение, самодовольная гордость, не оставляющая сомнений в том, что я не более чем ее собственность. Ее вещь. Ее игрушка, которая должна подчиняться ее прихотям и капризам.

Отец оставил дочь распоряжаться своей вещью и вернулся в подвал. Он выполнил свой долг: кукла стала блондинкой, комнаты заперты, а дом стоит на сигнализации, чтобы его дочь ни в коем случае не лишилась своей любимой собственности.

Как только он скрылся в своей мастерской, Клара заставила меня пойти в гостиную и включила телевизор. Она вставила диск в проигрыватель и запрыгнула рядом со мной на диван.

– Это наш любимый фильм, – заговорщически прошептала она мне, когда начались вступительные титры.

Я ничего не ответила. Я даже не посмотрела на нее, просто уставилась в телевизор. Она не заслуживала моего внимания. Из-за нее к моей голове приклеили жесткий скотч. Она была причиной, по которой я вообще оказалась в этом аду. Она вызывала у меня отвращение.

В предвкушении просмотра Клара ерзала на диване, постоянно задевая меня то локтем, то ногой. Я готова была схватить ее, швырнуть на пол и задушить собственными руками.

Но вместо этого я сидела словно парализованная и смотрела этот дурацкий мультфильм.

Он назывался «Моя лучшая подруга Аманда». Аманда – это кукла со светлыми волосами, которая принадлежала маленькой девочке Кики. Стоило Кики загрустить, как Аманда оживала и приглашала девочку пуститься в приключения, которые снова делали ее счастливой. Они побывали в разных странах, пробрались во дворец, переодевшись в принцесс, и отыскали двух разбойников, укравших золото у короля.

Когда мультфильм закончился, я поняла, какой была моя роль во всей этой истории. Клара захотела себе Аманду, и отец доставил ее в дом. Внезапно все обрело смысл.

Клара танцевала вокруг дивана, напевая песню из мультфильма, а я пыталась осмыслить, в какую чудовищную реальность попала.

– Тебе же тоже нравится этот мультфильм, правда? – с полной уверенностью спросила девочка.

– Это глупый мультфильм, – сказала я. Хотя я твердо решила не говорить ей больше ни слова.

Клара вскарабкалась на подушку рядом со мной и спросила с наивной детской непосредственностью:

– Почему ты так говоришь?

– Потому что не бывает кукол, которые умеют говорить.

Я наблюдала за ее лицом, с которого постепенно исчезла улыбка. Клара выглядела так, словно у нее отняли все игрушки. Она была на грани того, чтобы расплакаться. Во мне зашевелились ростки торжества, чувства власти. То, что могла она, могу сделать и я.

Девочка обиженно нахмурила брови.

– То, что ты говоришь, неправда! Ты тоже кукла и умеешь говорить.

Я понимаю, что дети до определенного возраста не могут отличить реальность от вымысла. Я до сих пор помню плюшевого медвежонка, которого мама принесла мне после встречи с подругой Гиттой в городе. Его звали Брумбрум, и он был для меня всем, пока не потерялся во время прогулки. Я неделями твердила родителям, что мы обязаны его найти, потому что была уверена, что Брумбрум скучает по мне так же сильно, как и я по нему, и наверняка ищет меня повсюду. Но в конце концов я поняла, что не стоит верить во все свои фантазии. В детском саду надо мной смеялись, когда я утверждала, что видела рождественского ангела. А в школе для фантазий тем более не было места.

Но я сомневалась, что Кларе доведется пережить подобное и она поймет это на своем опыте. У нее не было друзей, и она не ходила в детский сад. Девочка росла в изолированном мире, где не было ничего, кроме ее фантазий.

– Открою тебе секрет. – Я заглянула в ее большие голубые глаза. – То, что ты видишь по телевизору, не настоящее. Аманды не существует. И я тоже не кукла, я такой же человек, как ты и…

– Ты врешь!

– Твой отец просто притворяется, что все это по-настоящему. Он хочет, чтобы ты в это поверила, потому что…

– Ты врешь!

Я закатила глаза.

– Да послушай же. Если я скажу тебе, что вон в том углу притаился слон, мы можем спрятаться от него и делать вид, будто он сейчас на нас нападет. Но это не значит, что он действительно существует. Мы можем представлять себе вещи, но это не значит, что это правда.

Клара с тревогой посмотрела в угол комнаты, потом снова на меня.

– Ты все время врешь! Там нет никакого слона.

– А в телевизоре нет никакой куклы. Да пойми же наконец!

Она с подозрением смотрела на меня.

– Я не та, за кого ты меня принимаешь! – закричала я.

– Ты злая кукла! Я сейчас же пойду к папе и скажу, что хочу новую.

Клара вскочила, ее обычно бледное лицо стало пунцовым.

Когда она бросилась к двери, я осознала, что натворила. Я должна была остановить девочку, чтобы она не наябедничала отцу. Именно он в конечном счете держал всю власть в своих руках, потому что его дочь значила для него все. Потому что он любой ценой защищал ее больной мир фантазий. И он будет наказывать меня, пока я не подчинюсь, пока не признаю, что я ее кукла. Потому что это было то, чего хотела его дочь.

– Клара! – крикнула я и побежала за ней. – Подожди. Прости меня.

Ее волосы разлетелись, когда она повернулась ко мне, а взгляд был полон ненависти.

– Ты злая кукла! Мне нравятся только добрые куклы.

Девочка развернулась и зашагала прочь. Я настигла ее у лестницы, одернула и развернула к себе. Ее тонкие ручки лежали в моих ладонях, словно две хрупкие палочки.

Она дергалась и ворчала:

– Отпусти меня!

– Ты права. Я кукла.

Она перестала вырываться и зло сверкнула на меня глазами.

– Тогда зачем ты мне врешь?

Я виновато прикусила губу, прежде чем сказать:

– Это сложно.

Судя по выражению лица, Клара не понимала, но, по крайней мере, теперь слушала.

– Знаешь, – продолжила я, – иногда мне просто хочется быть такой, как ты.

– Как я?

– Ну, такой же живой, как человек. – Я постаралась придать лицу печальное выражение.

Она с удивлением посмотрела на меня.

– Ты хочешь быть человеком?

Я действительно думала, что моя стратегия сработала и Клара пожалеет меня, но внезапно ее лицо скривилось. Она покачала головой, расстроенная и рассерженная. Я обидела ее. Она хотела куклу, а я не желаю ею быть.

– Пойми меня правильно. – Я пошла на попятный. В ее глазах заблестели слезы. – Куклой быть здорово, правда. Просто иногда… иногда мне хочется узнать, каково это – быть человеком.

– Зачем тебе это?

Я обдумывала, что сказать. И в тот момент, когда я заглянула в полные слез глаза Клары, мне в голову пришла идея, настолько ясная, настолько блестящая, что по мне словно прошел электрический разряд.

Глава 12

Было неразумно показывать Кларе свои настоящие чувства. Мне следовало догадаться, что это лишь разозлит ее. Но я всего лишь человек, а то, что я пережила в этом доме, выходило далеко за пределы моих возможностей.

Вот только понимать этого, к сожалению, девочка не желала. Для нее я была и оставалась куклой, с которой она проводила время.

Однако у меня было одно значительное преимущество перед обычными куклами. То самое, которое представляло меня Амандой в ее глазах. Я умела говорить! Мой голос был моим инструментом, а Клара – единственным слабым местом в этом доме. Поэтому мне предстояло направлять ее с помощью слов в нужное мне русло.

Мы снова устроились в гостиной. Так я могла быть уверена, что отец Клары нас не услышит. Но я также знала, что у меня не так много времени, потому что он в любой момент мог подняться по лестнице, чтобы приготовить ужин. На улице уже сгущались сумерки.

Все еще со слезами на глазах Клара села рядом со мной. Ее маленькое, хрупкое тельце разместилось на огромном диване. Словно куклой была она.

– Ты должна понять, – сказал я, – что у таких кукол, как мы с Амандой, есть своя жизнь, как и у вас, людей. Мы не просто куклы. Нам иногда хочется отправиться в приключения вместе с нашей подругой-человеком. Приключения, которые снова сделают тебя счастливой, понимаешь? Потому что я не хочу, чтобы ты грустила.

Врать Кларе было приятно. И это было так просто. Все, что мне нужно было сделать, – это войти в мир Кики и Аманды, чтобы выбраться отсюда целой и невредимой.

Глаза Клары расширились, и она тут же закивала. Девочка была на моей стороне.

– Я бы с удовольствием поехала с тобой на прогулку в город. – Я обратила ее внимание в сторону окна. – Там не только деревья.

Возможно, нам понадобится несколько дней, чтобы добраться до города, но в воображении Клары до него было рукой подать. Как в мультфильме. Да я и не собиралась брать ее с собой.

– Мы могли бы прогуляться, – с сияющими глазами сказала я, – а еще там есть гигантские вафли, с которыми можно поиграть, прежде чем съесть с кучей шоколадного сиропа.

Поскольку отец не разрешал Кларе играть с едой, я была почти уверена, что она клюнет.

– Что такое «прогуляться» и что такое «вафли»?

– На прогулке мы можем посмотреть игрушки. В магазинах их полно. А вафли – это самое вкусное, что ты когда-либо ела. Они сладкие, и их подают с шоколадным или малиновым сиропом и даже с ванильным мороженым и разноцветной сахарной посыпкой.

Клара смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Я хочу в страну вафель! – решительно пробормотала она.

– Тогда я отведу нас туда.

– Но мы должны сказать папе, что мы…

– Нет! – прошептала я, перебивая девочку. – Это наш секрет.

Я прижала указательный палец к губам, показывая, что никто не должен об этом узнать.

Она пожала плечами, хихикнула и повторила мой жест.

Мы сидели там словно две заговорщицы. У нас была тайна, которая объединяла меня с Кларой так же, как девочку с куклой в мультфильме. Я чувствовала ликование, будто только что прошла по канату, натянутому между небом и землей.

Однако оставалась еще одна проблема.

– Ты знаешь, где твой папа хранит ключ от входной двери?

Клара покачала головой, и моя эйфория мгновенно улетучилась.

Затем девочка сказала:

– Но он всегда уходит вечером, когда мы уже в кроватях. Иногда я не могу сразу заснуть и слышу, как он открывает дверь.

Это был проблеск надежды, вот только в этот момент Клара будет в своей кровати, а я – в своей. А чердак на ночь всегда запирается. И, очевидно, не без причины.

– У тебя есть ключ от моего кукольного домика?

– Нет, – ответила девочка, а затем добавила: – Но я знаю, где он висит.

У меня в груди вспыхнул маленький фейерверк. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не разразиться криком радости. Для Клары это было всего лишь большое приключение, для меня же на кону стояла вся жизнь.

Спустя несколько минут план был готов. Клара знала, что делать. Как только сегодня вечером отец уйдет из дома, она возьмет ключ и освободит меня. А потом мы отправимся в «Вафельную страну».

– Ты умница, Клара. – Я похвалила ее, и она расплылась в улыбке до ушей.

Следующие полчаса я провела как на иголках. В мыслях я уже представляла, как мчусь по лесу, пока Клара, сидя рядом, радостно перечисляла, какие игрушки хотела бы купить на прогулке. Но в глубине души у меня также таился страх. Ее отец ни в коем случае не должен был узнать о нашем плане.

Когда он поднялся по лестнице из подвала и начал готовить ужин на кухне, страх охватил меня с новой силой. Если Клара проболтается, все будет напрасно.

На ужин была чечевица с капустой и яичницей. Клара скривилась, увидев коричнево‐зеленую мешанину на своей тарелке. Бо́льшая часть этого, вероятно, достанется мне. Что даже хорошо, ведь моему организму отчаянно необходима энергия.

Поначалу все шло на удивление гладко. Клара вела себя чуть беспокойнее обычного, отцу пришлось дважды сказать ей, чтобы она сидела смирно, но в ответ девочка лишь закатывала глаза и бормотала что-то себе под нос. А я все это время сидела рядом, скованная напряжением, и изо всех сил старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Кажется, я никогда еще так не нервничала, как в тот вечер. Каждое слово, каждое движение заставляло меня внутренне содрогаться.

Когда отец Клары поймал мой взгляд и прищурился, у меня возникла абсурдная мысль, что он может что-то заподозрить. Меня мгновенно бросило в жар. Неужели я выдала себя, когда так торопливо проглатывала еду? Или по мне было видно, что мысленно я уже на свободе?

Клара запихнула мне в рот еще одну ложку, и на этот раз я специально жевала медленно. Ее отец наблюдал за мной, пока мое сердце готово было разорваться. Я нахмурилась, потому что именно так обычно вела себя в его присутствии бо́льшую часть времени. Немой протест. Он не должен заметить, что все не так, как обычно.

– Ты хорошо провела день, дорогая? – спросил он дочь, а я сидела рядом с ней с полным ртом и молилась, чтобы Клара не сказала ничего лишнего.

Она бросила на меня взгляд, который было трудно истолковать. Хитрый, словно что-то знала.

– Мы смотрели «Аманду» и разговаривали, – сказала девочка.

От напряжения у меня даже вспотели руки.

– И о чем же вы разговаривали? – мужчина произнес это так настойчиво медленно… словно что-то подозревал.

Клара хихикнула, и я прочувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она собиралась проболтаться. Отныне каждое ее слово могло означать лишь мой конец.

– Мы говорили о вафлях. С ванильным мороженым и шоколадным сиропом.

Отец с удивлением посмотрел на нее.

– Вы говорили о еде?

Она кивнула. Затем бросила на меня заговорщический взгляд, который он, к счастью, не заметил, потому что в тот же момент потянулся за своим стаканом. Я отвела глаза, перед тем как мужчина снова посмотрел на нас и, возможно, заметил бы это.

– И об игрушках, – продолжила Клара.

Он отпил и поставил стакан обратно.

– О твоих игрушках?

– Не-е‐ет. Я рассказала Салли, что хочу пони. Такого, на котором можно кататься.

«Пожалуйста, Клара, замолчи. Пожалуйста!»

– И косметичку, потому что я леди.

Ее отец съел последний кусочек яичницы. Я посмотрела на тарелку Клары, намекая, чтобы она кормила меня дальше, а не болтала без умолку. Еда означала время, а ее на тарелке было еще довольно много.

– В «Вафельной стране» много-много игрушек, – сказала Клара.

Я слегка толкнула девочку ногой под столом, так, чтобы это не было заметно. Иначе я не знала, как еще помочь себе. Но Клара, похоже, не поняла. Сияя от радости, девочка посмотрела на меня и сказала:

– Ведь правда, Салли?

Я безразлично кивнула. Иначе было бы только хуже.

– Мы с Салли полетим в «Вафельную страну».

Когда она это произнесла, мое сердце на мгновение остановилось.

Ее отец посмотрел на нас обеих по очереди. Я не могла расшифровать его взгляд, но мне и не нужно было, чтобы понять, что наш план теперь висел на волоске.

– Твоя еда остывает, Клара.

Пока его дочь кормила меня чечевицей, взгляд мужчины остановился на мне. Я смотрела с покорностью, хотя в глубине души во мне бушевало волнение. Мне хотелось, чтобы он поверил по выражению моего лица, что мне неинтересна «Вафельная страна» Клары. Я пыталась спасти то, что еще можно было. Удалось мне это или нет, еще предстояло узнать. И уже сегодня ночью.