Czytaj książkę: «Акулий король»

Серия «Коллекция странных дел»

Иллюстрация на обложке – Nicta

Внутренние иллюстрации – JodiKein

© Хеллмейстер С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

– Шарлиз. Выпрямись, будь добра.

Так говорила мадам Коэн каждый раз, как ей казалось, что Шарлиз недостаточно прямо держит спину, но, в конце концов, все знали, что мадам Коэн придирается. Она придралась бы и к фонарному столбу, будь на то ее воля. В свои шестьдесят с лишним она обладала идеально ровным станом и была почти нечеловечески холеной. Однако в интересах Шарлиз было расправить плечи, хотя дальше расправлять просто некуда – спина сломается.

Сюзан искоса поглядела на нее и улыбнулась одними уголками губ, так озорно, как умела лишь она одна. К ней по неясной причине Коэн не цеплялась, хотя ее осанка была далеко не идеальной. Просто такие люди, как Сюзан, обычно ловко ускользают от замечаний. Студентки шептались: «Ума не приложу, что она для этого делает?», «Быть может, это чистое везение?»

«Мне вот всегда не везет», – подумала Шарлиз.

Когда Коэн говорит «будь добра», это значило, надо слушаться беспрекословно. И Шарлиз сразу выполнила все, что было велено, лишь бы та перестала сверлить глазами. Тогда мадам Коэн прошла дальше, вдоль длинного ряда учениц, внимательным ястребиным взглядом окидывая всех девушек выпускного курса.

– Чудесно, filles¹, чудесно, – сухо сказала она. – Maintenant, tu as l'air décent². Это более или менее пристойно смотрится. Запомнили, кто где стоит?

– Да, мадам Коэн, – хором ответили те.

Хор производил очень унылое впечатление, как и они сами: вспотевшие в форменных рубашках, жилетах и юбках из-за последней осенней жары, утомленные излишне солнечным сентябрем, с потными лицами и забранными в косы и пучки волосами: хвосты были неприемлемы, но не всегда – только если в пансион при колледже имени Милтона Херша, на административный курс, приезжали важные шишки.

Таких они ждали со дня на день.

– Элис. Карина. Подойдите ко мне после смотра. Я распоряжусь по поводу ваших юбок: они слишком коротко подшиты. Вы не знаете наш устав?

– Это потому, что я очень выросла за лето, мадам Коэн, – с улыбкой ответила Карина Эйвори.

Она в карман за словом не полезет. Девушки улыбнулись. Строит из себя школьницу, глупая, надеется смягчить грымзу Коэн.

– Это потому, что ты сама поработала над длиной иголкой и ниткой, – парировала мадам Коэн и медленно моргнула. У Шарлиз в голове промелькнуло странное сходство Коэн с аллигатором, спокойно следящим из воды за добычей. – Завтра в три часа ожидаю вас здесь. Минни. – Высокая широкоплечая староста выступила вперед. – Ты отвечаешь за построение.

– Да, мадам.

Минни встала обратно в ряд и тяжко вздохнула: делать ей больше нечего, кроме как гонять сокурсниц в середине учебного дня взад-вперед на поле для крикета. Но мадам Коэн была здесь ректором, и ей не смели перечить: каждый знал, что к концу года именно она будет выдавать рекомендательные письма на места получше и распределительные – на похуже, и жизнь у многих в ближайшие несколько лет будет зависеть только от этого.

Когда ты круглая сирота, или твоя семья в страшных долгах и тебя отдают на полный пансион, или хочешь пробиться в высшее административное звено, но нет ни денег, ни связей, твоя задача – не отсвечивать и выполнять все распоряжения: тогда, быть может, потом получишь неплохую работу. Колледж Милтона Херша в обществе считали поистине уникальным. Его открыли еще во времена голодной Великой депрессии, и он принимал юношей и девушек от восемнадцати лет, чаще – сирот и детей бедняков, ребят без возможности выучиться в каком-либо другом месте, чтобы, получив образование, они могли зажить достойно под патронажем меценатов.

Уникальным его каждый раз с придыханием объявляли репортеры и журналисты, которые в огромных количествах посещали колледж Херша, чтобы дополнить здешние новостные сводки несомненно ценными заявлениями: сколько специалистов выпустят в этом году, кем стали его прежние учащиеся, все ли нашли достойную работу, кто и где устроился после того, как ступил за порог роскошных резных дубовых дверей, которые с трудом можно было отворить даже двумя руками.

Главная цель – прославить щедрость и доброту мультимиллиардера Милтона Херша (которому в этом году стукнуло восемьдесят четыре года), устроившего ребятам без шанса на высшее образование жизнь, лучшую из возможных в их печальных обстоятельствах.

В штате Пенсильвания, в округе Лакаванна, близ города Карбондейл, настолько маленького, что все студенты честно считали его деревушкой, куда разрешалось порой ездить с экскурсиями, на восьмидесяти семи акрах располагался пансион с прилегающими территориями. Здание в два корпуса было построено еще в тысяча девятьсот двадцать первом году, затем к нему присовокупили еще около тридцати акров земли, и теперь на земле той, очерченной высокой кованой оградой, произрастали величественные тополя, глядящие стрелами ровно в небо. Они высились по обе стороны от единственной дороги, которая вела в пансион мимо заливных лугов: зимой их укрывал пушистый белый снег, а по весне они превращались в слякотные поля.

Здание в колониальном стиле с крытой террасой и высокими белыми колоннами, с серой крышей, с толстыми стенами и просторными коридорами внутри располагалось на возвышенности: к нему вел длинный ряд белых ступенек, обрамленных гранитными низкими столбами и кованой решеткой между ними.

Дугообразные металлические арки, над которыми лет пять назад долго корпел здешний садовник, мистер Файнс, вели из сада к главному входу и входу с торца и были теперь увиты вьюном и порослью плетистой розы.

Здесь был разбит его же стараниями небольшой сад с беседкой; на западе поставили теннисный корт, просыпанный толстой подушкой из песка, а также – поле для крикета и зеленый газон для американского футбола. Если взглянуть вскользь на школу и место вокруг нее, может показаться, что вы попали не в колледж, существующий на деньги благотворителей, а в престижный отель для богатых туристов, желающих отдохнуть на вольных землях Старой Америки.

Но были здесь и свои неочевидные минусы.

На выезде – контрольно-пропускной пункт. Сбежать невозможно: ограждение высокое, кругом – равнина; до города пешком дойти не так трудно, но по дороге беглеца легко догонит и отловит охрана.

Кроме того, семья учащегося или опекун еще до наступления совершеннолетия подписывали особый контракт на обучение в течение пяти лет. Отказ грозил долгами, за которые самостоятельно студентам было не расплатиться: суммы оказывались так велики, что куда проще было стиснуть зубы и доучиться до выпуска. Парни и девушки выпускались уже в двадцать два – двадцать три года превосходными специалистами в области обслуживания. Кто-то становился управленцем, кто-то работал в администрациях самых разных компаний и учреждений, но огромная часть была просто вышколенной, первоклассной прислугой, распределенной по самым разным местам. После пяти лет обучения, будучи на полном иждивении пансиона, не нуждаясь ни в еде, ни в жилье, ни в одежде, бывшие студенты получали распределительные карточки на места своей первой работы. Отработать там они были обязаны еще минимум пять лет, после чего имели право уйти в свободное плавание. Важным пунктом контракта была полная конфиденциальность. Студенты не имели права высказываться о пансионе и формате обучения дурно, сливать информацию в прессу и каким-либо образом очернять имя Милтона Херша. В противном случае это грозило им огромными неприятностями. Пару раз в прессе появлялись скандальные статьи: бывшие воспитанники колледжа больше не выходили на связь с журналистами, будто бы бесследно исчезая, а как известно, нет человека – нет дальнейшего хода делу; всякое такое дело ловко заминалось огромной свитой хершевских адвокатов, а среди учеников ходили слухи о вмешательстве мафии.

Были там и другие, менее связанные со сплетнями и домыслами минусы – стукачество и лизоблюдство: здешние профессора и персонал это поощряли. Верно, они на опыте своем знали, что в жизни это может очень даже пригодиться.

К минусам Шарлиз причислила бы и ненужные, по ее мнению, но обязательные занятия, вроде этикета, электива по танцам и дипломатической речи: много чего в график вписывали этакого, времязатратного, но не слишком необходимого. Допустим, в нынешнем году это «История Нью-Йорка», и всем студентам даже предстояло сдавать в конце второго семестра экзамен. Все ребята, и она тоже, знали, что из них готовят вышколенную первоклассную прислугу. Тех, кто подавал надежды и выделялся чем-либо незаурядным, например острым умом, превосходными отметками, социальными наградами и прочими заслугами, обеспечивали грантами и направляли на дальнейшее обучение в более престижных заведениях. Такие ученики формировали элиту хершевского колледжа и ставились общественному мнению в пример, составляя плеяду талантов, под фото которых выделяли особое место в огромном холле колледжа. При входе каждый мог видеть портреты этих молодых перспективных людей, которые смогли вырваться из нищеты и, совсем как в сказке, обрести прекрасный доход и стабильную работу. В свое время среди них были даже два видных политика, крайне одаренный химик, впоследствии ушедший в военную промышленность, и некоторые другие ценные и видные члены общества. Конечно, они были благодарны пансиону и всегда говорили о нем только хорошее, а также посещали новых студентов по приглашениям в дни открытых дверей, чтобы на своих примерах показать, как чудесно складывается жизнь выпускника. Разумеется, у большинства она складывалась не так.

Кроме всего этого, а также поразительной холодности, которую все чувствовали от преподавателей и руководства, и редких, но внезапных и неявных исключений даже блестящих студентов, никаких других минусов, кроме строжайшей дисциплины и иногда абсурдных требований к соблюдению устава, не было. Работа колледжа была отлажена как часы. Даже если некоторым из студентов не нравились здешние строгие правила, они терпели, затыкались и делали все, чтобы не попасться и не получить выговор; три выговора – и в личное дело вклеивают письмо с пометкой. Ничего хорошего от этого не жди. Ребят с такими письмами счастья исключали, и они отрабатывали свой долг колледжу иначе, но кого-то все же щадили: в них, как говорили профессора строгими голосами, «виден потенциал». Им давали второй шанс.

Зачем-то.

* * *

– Будешь?

Сюзан протянула Шарлиз сигарету, испачканную ободком розовой помады. Шарлиз осторожно взяла ее у фильтра кончиками указательного и большого пальцев и нервно, быстро затянулась.

Они спрятались за поворотом каменного портика, предпочитая коротать солнечный день в тени старой смоквы, посаженной еще во время закладки фундамента. Смоква давала густую ажурную тень и слабо пахла сладким; сквозь ее крону, тронутую ранней жухлой желтизной, ленточками утекал серебряный дым.

– Не хочу нагнетать, но сейчас все забегали, как в задницы ужаленные, – заметила Сюзан и взяла назад свою сигарету, стряхнув пепел между каменными плитами, поросшими травой. – С чего бы это?

– Едут большие шишки, у них в карманах водятся большие деньги, – сказала Шарлиз. – Лишь бы Коэн не сходила с ума, как в прошлый раз.

– Да уж.

Тогда приезжали крутые ребята из Белого дома со звезднополосатыми значками на лацканах пиджаков, и всем пришлось за неделю разучивать наизусть гимн Штатов, поднимать флаг на флагштоке и стоять по линеечке ровными квадратами, притом так, чтобы еще положить руку на сердце и душевно петь.

Потом ребята, изучавшие на спецкурсе английскую литературу углубленно, разучили и показали сценку из «Ромео и Джульетты», ту, что с поцелуем на балконе, а парни разыграли матч – политикам футбол зашел ожидаемо лучше, чем театральная постановка. Вечером, во время фуршета, Нина Арчибальд пела Casta Diva из оперы Беллини. Шарлиз тогда обносила гостей шампанским и морщилась, если Нина брала фальшивые верхние ноты, закладывая фальцет от волнения. Мадам Коэн сказала длинную благодарственную речь. Ей долго хлопали и громко сожалели, что сам мистер Херш не смог прибыть для чествования лично. Потом политики наградили особо отличившихся студентов – им подарили большие бархатные шкатулки с маленькими золочеными звездами на синих ленточках внутри. Кто-то из Белого дома сказал, что их всех ждет большое будущее, которым они обязаны президенту, сенату и, конечно, мистеру Хершу. И закончили снова аплодисментами.

Шарлиз вспомнила тот занудный вечер, который казался ей до дерьмового бесконечным, и дурацкую подготовку, когда их долго мучили ранними подъемами и заучиванием гимна, и ругали за каждую мелочь, и постоянно муштровали, – и снова спросила у Сюзан сигарету. Затянулась, зажмурилась. Дым вышел между приоткрытых губ: курить она пока не умела и раскашлялась.

– Наши после приема хотят собраться в красной комнате, – доверительно сказала Сюзан и улыбнулась. – У Лейтона есть виски.

– Откуда? – кашлянула еще раз Шарлиз и развеяла рукой дым возле лица.

– Не знаю. – Сюзан затянулась куда более умело. – У него всегда отовсюду что-то достается. Спроси сама. Как он это делает, черт его разберет.

Шарлиз смутилась, но ничего не сказала – только потерла щеку. Лейтон нравился ей. Он был старше на год, летом ему исполнилось уже двадцать три. Они были в одной компании: в крутой компании, в такой, где никто не изгой, – скорее, это она с подругами и друзьями устанавливала правила и назначала «неудачников» и «нормальных» среди прочих выпускников. Но даже там, среди этих власть имущих счастливчиков, существовала своя жесткая иерархия. И в ней Лейтон был главным заводилой. А с таким парнем рядом хочет быть любая девушка, наверное.

И Сюзан не соврала – у Лейтона действительно кругом одни знакомства. Достать алкоголь, уломать кого-то из ребят, что жили в Карбондейле, чтоб те отвезли его с друзьями на единственные выходные раз в неделю в клуб, или пронести в колледж сигареты – все это было как раз плюнуть. Лейтон был определенно крутым парнем. Лейтон был своим в доску. И хотя он с Шарлиз общался так же, как с остальными, она до сих пор не знала, нравится ему чисто приятельски или стоит ждать чего-то большего.

Хотя и это было неважно. Им остался только год здесь, дальше их ждало распределение и настоящая самостоятельная жизнь, которой они жаждали и страшились. Что там было за пределами колледжа Херша, один Господь знал, тем более в то беспокойное время.

Осенью тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

* * *

Длина юбки должна быть не выше указательного пальца над коленом. Отгладить ее велели так, чтобы клетка собралась в плиссе и шла ровным рядом, сплошным рисунком – и только при движении рассыпалась хаотичным набором серо-голубых квадратов. Воротнички рубашек отутюживали, волосы забирали в тугие косы, пучки и узлы. Никакой неряшливости, никакой небрежности, никакой косметики: это вдалбливали всю неделю, и Шарлиз не нравилось такое потому, что ей казалось, из них делают прехорошеньких куколок на продажу.

Некрасивых и криво нарисованных обычно оставляют на полке, но это лишняя трата средств для производителя – что-то типа брака. Брак в пансионе Херша не поощрялся никоим образом. Бракованных куда-то девали, и их больше никто не видел.

Шарлиз заплела из темных волос косу, чтобы к ней нынче не цеплялись. Стоял удивительно жаркий день. В лекториях предпочитали весь сентябрь открывать окна настежь, в кабинете ректора и на кафедрах с духотой не справлялись кондиционеры и вентиляторы. Когда Шарлиз накинула на плечи рубашку, ей показалось, что ткань тут же прилипла к коже.

Омерзительно.

В комнате было парко. Дышать почти нечем. Солнце недружелюбно жарило даже сквозь стекла, и Шарлиз толкнула оконные створы в стороны, выглянув на секунду.

Это было утро, когда все ждали важных гостей, и утро, когда все с самого начала пошло не так, как запланировала грымза Коэн, ровно в тот миг, как Шарлиз показалась в окне.

Тому было несколько причин.

Во-первых, мистер Важная Шишка прибыл на двух черных пятьсот шестидесятых «Мерседесах». Серебряные диски с логотипами так и посверкивали на солнце. Хромированные детали и квадратные фары были начищены до блеска. Никто не предупредил, что они приедут на два часа раньше положенного и что сразу покажутся с торца и остановятся во внутреннем дворике, завернув возле фонтана. Под колесами, скрипнувшими на гравии, поднялась дорожная рыжая пыль. В тонированных стеклах не было видно ни дьявола.

Во-вторых, пока мадам Коэн спохватилась и начала всю канитель со сбором студентов, готовых приветствовать мистера Важную Шишку, подъехала третья машина, и все внимание мадам мужественно бросила на нее.

В-третьих, времени на переодевание у Шарлиз было так мало, что она в спешке выглянула в окно и увидела, как все торопятся на террасу перед главным входом. Проклятие! Она торчала в бюстгальтере и незастегнутой рубашке, пытаясь не нервничать, но поторапливаться. До того она не сразу обратила внимание на автомобили и что из первого «Мерседеса» там, под густой сенью растущих деревьев, незаметно вышли двое и направились к другой машине. Открыв дверь, они обождали пару секунд, пока на дорогу не выглянул темно-коричневый кожаный ботинок и не показалась нога. Сразу из темноты автомобильного салона выступил высокий загорелый человек: волосы у него были короткими, стриженными машинкой до колючек, а цветом – что соболья палевая шкура, серая в серебро.

Шарлиз услышала, как хлопнули дверью, и заметила его в ажурном кружеве теней от древесных крон; он взглянул на Шарлиз в ответ снизу вверх, и даже на расстоянии она разобрала блеснувшую на его лице узкую, как нож, улыбку.

В следующую секунду она поняла, что стоит в окне почти нагой.

– Черт!

Она в спешке присела на корточки, торопливо застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Лишь бы только ее не сдали мадам! Тогда взбучка гарантирована. В комнату заглянула Дженни, ее соседка:

– Ну же, быстрее! – нервно воскликнула она. – Чего ты копаешься?

– Сейчас.

Ей точно всучат дисциплинарное письмо. Накинув на шею галстук и подвязав его под самым воротником, Шарлиз встала, на ходу заправляя рубашку в юбку. Она снова мельком выглянула в окно, мазнула по нему взглядом – и замерла.

Человек внизу никуда не делся и не ушел: он неторопливо курил, поставив каблук ботинка на мраморный бортик фонтана, и небрежно говорил с двумя другими мужчинами в хорошо пошитых черных костюмах, но взгляд его то и дело возвращался к окну.

Шарлиз вздрогнула, когда он заметил ее и повернулся.

«Только этого не хватало!» – подумала она, отпрянула от окна и, сунув ноги в туфли, выбежала за дверь.

В коридорах стояла тишина. Со стен смотрели строгие портреты в деревянных тяжелых рамах, гулкие звуки шагов глушил толстый зеленый ковер на полу. Внизу, в холле, торопливо готовили фото- и видеокамеры приглашенные журналисты; репортеры быстро проглядывали свои бумаги, проверяли технику, болтали друг с другом. Шарлиз заторопилась по лестнице, спустилась в холл и выскользнула из-за массивных дверей. На террасе уже построились, как на репетиции, студенты старших курсов: мадам Коэн, мистер Фитцельманн, миссис Кейн и миссис Доэрти пристально следили за тем, чтобы все выглядели как положено.

Шарлиз, поджав губы, нырнула в ученический ряд, пристроилась предпоследней; она надеялась, Коэн не заметит ее, но рассчитывать на это было глупо. Та сверкнула глазами. В своем голубом твидовом костюме с брошью в виде инициалов мистера Херша на груди она смотрелась очень грозной и тонкой, как заточенный острый клинок, и одним своим взглядом внушала трепет.

– Встань на свое место, Шарлиз, – спокойно, но холодно сказала она.

Шарлиз вжала шею в плечи и юркнула куда положено, в первый ряд, быстро обежав сокурсников. За спиной мадам Коэн она увидела еще один «Мерседес» и взмолилась, чтобы никто не появился оттуда прямо сейчас.

– Доброго утра, мадам ректор, – сказали где-то позади, и Шарлиз услышала за спиной дробное постукивание каблуков по террасным плитам.

Так звонко звучат только подошвы обтянутых тонкой кожей дорогих мужских ботинок, какие носят под не менее дорогие костюмы, сшитые на заказ.

– Простите мне это внезапное вторжение. Я хотел приехать без помпы, – продолжил человек и подошел к Коэн. – Но вы, судя по всему, приготовились лучше меня.

Она расплылась в улыбке и подала ему руку: он ее деликатно пожал, накрыв сухую белую ладонь своей, загорелой и большой. На длинных пальцах блеснуло несколько золотых колец. На мизинце был золотой же аккуратный перстень.

Шарлиз покосилась на него и обмерла. Это был он, тот человек с сигаретой. Сейчас он стоял в окружении преподавателей и своих сопровождающих, возможно охраны, – как среди черного облака. Сам он носил темно-коричневый, идеально по фигуре костюм-двойку, белую рубашку с острым небольшим воротничком. Цвет этот немного смягчал хищный оттенок его волос и массивную линию челюсти, скул и подбородка.

Из третьего «Мерседеса» вышел и поднялся на террасу мужчина в бежевом костюме, с шапкой светлых кудрей, старательно зализанных назад, но все равно идущих волнами по затылку: он был помоложе прибывшего важного гостя, притом существенно, лет этак на двадцать, но держался очень ровно и достойно. Первому же Шарлиз легко дала бы сорок пять или больше.

«Он видел меня полуголой, – в ужасе подумала Шарлиз. – Боже. Ужас. Только бы ничего не сказал грымзе Коэн».

Мадам по-птичьи суетливо коснулась его плеча, рассыпалась в улыбках, затем повернулась к студентам. Кое-кто из журналистов уже потянулся на террасу, но мужчина в бежевом подошел к ним и встал так, что пройти мимо него было невозможно. Еще двое в костюмах, с непроницаемыми лоснящимися лицами остановились рядом и были что стена: они отводили фотокамеры руками и качали головами.

Нет, снимать нельзя.

Потом бежевый костюм что-то тихо сказал. Репортеры замялись. На их лицах проявилось разочарование: увы, Шарлиз этого не видела – она не смела даже глаз в сторону скосить и смотрела куда-то сквозь мадам и немолодого гостя, думая только о том, как по спине между лопаток стекает капелька пота и щекочет кожу, скользя под лямкой бюстгальтера.

Наконец и Коэн и гость наговорились. Он пожал еще раз ее тонкое запястье, и Шарлиз подумала, что он запросто мог бы переломить его в жесткой хватке – отчего-то это вызвало неприятную дрожь, как и короткий взгляд на его рубашку с расстегнутым воротником.

«Это точно не политик из Демократической партии», – машинально подумала Шарлиз.

Мадам Коэн откашлялась. Небольшой шум на террасе вторил ей – это журналисты стремились прорваться в двери, но им оказывали холодное сопротивление. Наконец мужчины в черном закрыли двери, а бежевый костюм спокойно, даже почти незаметно подошел к своим. Кэрол Коэн не сделала ни секундной заминки, заметив, что заранее приглашенных репортеров таки отсекли: пусть мистер Херш будет недоволен, что из этого приезда не выйдет нормальной статьи, но их гость категорически против снимков.

Недавно газетчики и так всколыхнули общественность новой скабрезной статьей про него, а им только дай повод опорочить доброе имя.

– Мы, профессора и студенты благотворительного колледжа имени Милтона Херша, несказанно рады всякий раз приветствовать на этих ступенях людей с большими сердцами, готовых безвозмездно помогать нашему делу. Вы делаете так, чтобы наш пансион процветал, а сотни одаренных студентов покидали его стены и работали на благо общества. На благо Америки, – громко, торжественно сказала мадам Коэн.

Гость стоял возле нее, с праздной полуулыбкой глядя куда-то вперед и сквозь толпу. Мало-мальски искушенный знаток эмоций понял бы, что его гладкое лицо со здоровым румянцем, лицо абсолютно здорового крепкого мужчины, возрастом перешагнувшего молодость и оказавшегося за порогом зрелости, не выражало ровным счетом ничего и было похоже скорее на закрытую дверь под глазком камер наблюдения. Крутого изгиба губы были все еще чувственными, словно бы совсем молодыми, а в уголках рта, в глубоких складках, пряталась усмешка. Глаза светлого цвета – какого, было трудно разобрать в такую солнечную погоду – смотрели из-под складок нависших перламутрово-загорелых век так тяжело, что по одному только взгляду была ясна непростая натура гостя. Левый глаз был прищурен сильнее правого, а яркие густые ресницы делали глаза четко очерченными темным цветом. Широкий подбородок с влажной от пота ямкой природа мягко скруглила; очень короткая стрижка облегала правильной формы красивый череп, открывая немного оттопыренные уши и мощную шею с заметно выступающим маленьким кадыком.

Гость был высок и отличался почти отталкивающей, агрессивной красотой, которая расцвела уже давно, а теперь норовила вот-вот увянуть. О том говорили и жесткие складки в уголках губ, и лучистые морщины возле глаз, и мясистое, скуластое лицо, поплывшее к сытому второму подбородку, стоило мужчине слегка набычиться.

Шарлиз все это прекрасно подмечала, исподтишка разглядывая его и ощущая неясное волнение. Он, этот человек, видел ее в окне не в самом лучшем положении: вот же черт… Скажет ли он об этом ректору, она не знала, но тревожилась не только поэтому. А отчего точно, не знала сама.

– Такие люди, как наш сегодняшний гость, мистер Анастазия Донован Мальяно, – и мадам Коэн торжественно указала на него, – внес бесценный вклад в развитие нашей школы. Мы выражаем ему бесконечную благодарность от лица попечительского совета, преподавательского и студенческого составов, а также лично от лица мистера Херша, который сердечно рад, что его проект поддерживают такие влиятельные, благородные граждане. Именно благодаря таким людям и их поддержке и дотациям в следующем году наш колледж получит звание института и сможет набирать новые курсы учащихся с более престижными дипломами, гарантируя им блестящее будущее.

Она зааплодировала первой, остальные подхватили. Мистер Мальяно опустил глаза и легко улыбнулся, обнажив мелкие, кажущиеся неожиданно острыми зубы. Потом поднял взгляд: он оставался арктически холоден. Мистер Мальяно тоже сомкнул ладони пару раз в знак вежливости, а затем приподнял руки, словно прося собравшихся смолкнуть.

Странно, но хлопки почти сразу прекратились.

– Я благодарен вам за приглашение и оказанное мне доверие.

У него был хриплый, среднего тембра глубокий голос и лениво-тягучий южный выговор. Он прищурил левый глаз еще сильнее и скользнул по студентам против себя взглядом.

– И рад сообщить, что прибыл не с пустыми руками. Я давно знал, что мистер Херш планировал обновить оборудование в медицинских кабинетах, и решил внести в это дело свой посильный вклад. А потому от своего имени хочу подарить этот чек.

Пока он говорил, неторопливо сунул руку за пазуху пиджака, изящно отогнув воротник, и достал оттуда даже не измятую бумажку, хранившую тепло его тела. Он показал ее всем и передал ректору Коэн.

Снова послышались хлопки. Шарлиз по инерции хлопала со всеми, хотя голову пекло солнце, и жарко было так, что в душной форме разболелась голова. Ей хотелось, чтобы это все поскорее кончилось и им позволили уйти хотя бы в тень.

Когда грымза Коэн переняла эстафету у мистера Мальяно, а он отступил чуть назад, губы его раздвинула улыбка, ставшая почти плотоядной. Это случилось на мгновение, на очень короткую секунду, почти незаметную для остальных, когда он бросил быстрый взгляд на студентов, заметив среди них девушку из окна, которую он так удачно углядел, пока курил.

И что несказанно обогрело его душу – она со взволнованным интересом глядела на него в ответ.

Глава первая
Открытая экскурсия

Шарлиз отдыхала в тени раскинувшихся неподалеку от главного входа дубов. Курить хотелось очень: утро было нервное, но у Сюзан под юбкой – она носила на ляжке подвязку специально для мягкой пачки «Мальборо» или шпаргалок – сейчас сигарет не оказалось.

– Я же не враг себе, – вспыхнула она, – и не полная дура дымить, когда Коэн и ее подручные бегают здесь, как охотничьи спаниели.

– Я знаю. Просто очень тошнит. – Шарлиз поморщилась и провела ладонью по губам. – Мне кажется, это нервное.

– Ты ни с кем не спала в последнее время?

Та покачала головой. Был у нее за все время в колледже только один парень, Дэвид, Дэвид Роуэн. Не здешний, из Карбондейла. Оттуда он уже как пару месяцев переехал в Сиракьюс, штат Нью-Йорк, чтобы найти там работу. Как она знала, работу он нашел, но далеко не ту, о которой мечтал. Он-то думал, что отыщется местечко гитариста в какой-нибудь группе, но устроился только барменом в ночном клубе. С тех пор как он уехал, Шарлиз не пыталась ни с кем-либо познакомиться, ни тем более найти партнера для секса: спать с кем попало не было желания, и она тоже оказалась не глупа, поняв принципиальную разницу между чувствами и постелью, притом очень быстро. А тот, кто мог бы нравиться, не обращал на нее внимания большего, чем на девушку из общей компании.

– Тогда точно нервное, – пошутила Сюзан и прислонилась спиной к шершавой древесной коре. – Ты видела этих мордоворотов?

– Ага. И их главного. – Шарлиз снова поморщилась и обняла себя за талию, плотнее надавив на живот локтями. – Уф… когда уже завтрак?

– У нас нынче завтрак показательный, – напомнила Сюзан и усмехнулась. – Мы, как собачки на выставке, будем есть при полном параде. Главное – чтобы они отстегнули по итогу как можно больше денежек.

– Судя по костюму и тачкам, как раз денег у него немерено. Коэн вокруг него так увивалась.

– Интересно, – у Сюзан вспыхнули озорные огоньки в голубых глазах, – она попробует затащить его к себе в кабинет, на свой знаменитый кожаный диванчик?

И она хохотнула. Шарлиз тоже прыснула и отвела темные волосы от лица.

– Мне кажется, его не интересует перепихон с мумиями вроде нее.

Сюзан заливисто рассмеялась, однако на губах Шарлиз улыбка слегка погасла, а руки вспотели: она вспомнила, каким взглядом мистер Мальяно обжег ее, показавшуюся в окне, утром, и ей расхотелось об этом шутить.

Вдруг кто-то окликнул обеих издали. Шарлиз и Сюзан приставили ладони козырьками к глазам, прикрываясь от солнца и всматриваясь в бегущего навстречу человека. Это был Джеймс Дуглас, плотный, коренастый парень на год младше них, вспотевший в форменной рубашке так, что пятна кругами некрасиво желтели под мышками и возле воротника.

– Черт, вы чего? – досадливо крикнул он. – Разбрелись, что козы… Уже десять часов. Всех собирают в столовой!

– Ну вот, стоило вспомнить, – поджала губы Сюзан. – Хорошо-хорошо, давай, хомячок, катись назад.

– Что ты сказала?

Джейми не мешало бы похудеть, это правда – над ремнем и поясом темно-серых брюк уже нависал живот, – но сам Джейми был всегда остроумным, добродушным и сердечным. И только дурак не знал, что он засматривался на Сюзан, а та словно нарочно или обижала его, или подначивала.

Шарлиз пихнула ее в бок:

– Она мелет какую-то чушь, Джем. Спасибо. Мы сейчас подойдем.

Он покачал головой, развернулся и побрел назад. Сюзан ехидно проследила за ним и издевательски помахала рукой, когда он мельком взглянул на нее через плечо.

– Ну чего ты так с ним?

– Ничего, – дернула плечом Сюзан. – Только не надо на меня так смотреть, Чарли. Ты не мать Тереза и не святая, чтобы защищать сирых и убогих вроде Дугласа.

– Я и не думала. Но и он не сирый и не убогий, и не кретин вроде Джоны³ Харриса, который вечно ко всем пристает. Он парень из наших, так что, может, ты хотя бы перестанешь его задирать.

– Зачем? – рассудила Сюзан, и обе, взявшись под руки, медленно побрели по лугу, залитому жарким, горячечным сентябрьским солнцем. – Если мне это нравится.

* * *

Донни Мальяно выкурил вторую за утро сигарету. Он курил всегда только «Карелиас и сыновья» в мягкой голубой пачке, иногда – если нервничал – брал темно-желтые «Супериор Виргиния» тоже этой марки. Там был греческий табак, их курил еще отец Донни в тридцатых, он и пристрастил к ним сына. Витале пытался перевести Донни на японские «Трежурер», но тот скептически смотрел на него и говорил, что consigliori⁴ – это советник и помощник, а не курица на побегушках у взрослого сицилийца.

Презабавно, что сам Донни был сицилиец только наполовину, по отцу. Мать его – американо-мексиканка, искони жившая здесь с тех пор, как одни ее предки переплыли океан и обосновались в нынешнем штате Нью-Йорк, а другие покинули Мексику, – очаровала будущего супруга кошачье-красивой улыбкой. Она была искренней, веселой, искристой, как шампанское, и он, жесткий и недоверчивый человек, вдруг вверил ей сердце не раздумывая. Он не обманулся; она любила его до последнего вздоха. Таких женщин он никогда не встречал.

Отца Донни Мальяно звали Тито. Он был младшим сыном в семье Канцоне. Еще ребенком его увезли с Сицилии вместе с кузеном; впоследствии, выросши, в Штатах они сколотили большой семейный бизнес, частично легальный: контролировали сначала поставки рыбы и морепродуктов, затем подключили к этому производство оливкового масла и строительный бизнес – уже после Второй мировой. Отчего же они бежали с Сицилии еще детьми? И Тито, и Даниэль Канцоне покинули приморский городок Пьяна-дель-Альбанези, когда в двадцать четвертом по распоряжению Муссолини на его берега высадился «железный префект» Чезаре Мори, которому дуче дал добро на искоренение мафиозных структур любым образом.

Когда Муссолини прибыл на Сицилию, префект с волнением спросил у местного мафиозного дона, которого люди слушались лучше политиков – у дона Чиччо, – может ли тот обеспечить для дуче абсолютную защиту: дон Чиччо убедил его, что с головы Муссолини не упадет ни один волос. Вот только, завидев колонну из полицейских мотоциклистов, сопровождающих автомобиль Муссолини, дон Чиччо грубо отослал их, проговорившись, что на его-то земле с дуче ничего не случится и poliziotto⁵ здесь ни к чему, – тем самым он подписал себе приговор, ведь это значило, что вся Сицилия была у таких, как он, под ногтем, и официальная власть плясала под дудку мафии.

Взбешенный Муссолини велел раскатать мафию в ничто. Мафия была огромной силой, но машина властного аппарата включилась на полную. И когда в дом Канцоне, где глава семьи служил силовиком у дона Чиччо, пришли с обысками и подстрелили сразу двух человек безо всяких разборок, мать и тетки вывели через задний ход, через апельсиновые сады, девятилетнего Тито и четырнадцатилетнего Даниэля и первым делом побежали с ними на базар, чтобы там, между прилавками, дурно пахнущими подтухшей к послеобеденному времени рыбой, договориться с турком-перевозчиком и переправить мальчиков в Штаты к родному дяде Тито, Сильване Мальяно.

Сильвана там имел свой бизнес, пусть маленький, но все же. Он контролировал продажу рыбы, фруктов и овощей; ему платили отступные те, кто торговал в Нью-Йорке на крытом рынке Челси в итальянском квартале. Все продавцы, что были итальянцами, и все, кто ими не был, но очень хотел получить охрану и протекцию синьора Мальяно, знали, что это человек надежный, разумный и спокойный и что он не из категории сумасшедших бандитов, что за «крышу» просят баснословные проценты. Вовсе нет. Синьор Мальяно вел свои дела осторожно, уважительно и в большинстве своем мирно, но репутацию имел страшную, как человека, решительно способного на многие вещи, если его довести до крайности, – она-то и играла ему на руку. Когда ты позволяешь себе делать все, что заблагорассудится, и знаешь, что мало кто встанет на пути, немногие решатся перейти тебе дорогу.

И вот к нему попали сицилийские мальчики. У синьора Мальяно были свои дети, целых четверо – но все дочери, а он всегда хотел сына, которого мог бы научить семейному делу и впоследствии передать его со спокойной душой. Подвернулись Тито и Даниэль: тогда Сильвана принял их как собственных сыновей, обратил взор к Господу и горячо помолился за такой драгоценный дар. Он знал, что у обоих были волевые, обращенные к делу отцы, настоящие сицилийцы, и такие же матери, и не ошибся ни в одном из детей.

Горячего нравом, сильного, сурового и жесткого Тито впоследствии он сделал своим начальником охраны. Более спокойного и благоразумного Даниэля, способного своей хитростью своротить горы, он решил посвятить в более глобальные и скрытые под флером законопослушности дела семьи. Но ни тот ни другой не чувствовали себя обманутыми: каждый работал соразмерно своим талантам и навыкам, ни один не был обижен почти отцовской, глубокой любовью Сильваны.

Когда маленькое дело Сильваны разрослось в крупный бизнес – ставший с годами очень прибыльным, принесший ему и его семье столько денег, что они стали жить безбедно, – глава семейства Мальяно простер руки во множество профсоюзных структур, занявшись поставкой итальянской мануфактуры и участием в нескольких строительных проектах. Еще в двадцатых Сильвана пытался поспорить с американскими бутлегерами, подпольно поставляющими алкоголь даже в годы сухого закона, но у него это получалось не так хорошо: в кармане не хватало нужных знакомств среди политиков и полицейских, и его людей часто сдавали и сажали, а мало кто хотел работать с почти стопроцентным риском попасть в тюрьму. Долгие годы Мальяно отвоевывал свое место под солнцем и наконец выбился в приличные бутлегеры, скоординировавшись с семьей Страцци, а затем и с семьей Ломбарди. Остальные их хрупкий союз благоразумно приняли, но ненадолго.

Страцци были прежде известны как Профиццо: и они, и Ломбарди правили в Нью-Йорке, контролировали разные дела, разные сферы влияния, разные бизнесы и разные районы. Они не пересекали свои интересы, жили бок о бок и вроде бы сработались с Мальяно, но так казалось только сперва. Кроме Страцци и Ломбарди, было еще три крупных семьи: двум из них Мальяно перешли дорогу своим только существованием, потому что уводили деньги из их карманов.

Мальяно отказались платить из своей доли трем остальным семьям: Джентилони, Леоне и Бонелло. Сильване показалось, что уважительной дружбы с двумя самыми крупными семьями вполне достаточно, как и справедливого процента им, поскольку Страцци, Ломбарди и Мальяно работали на соседствующих территориях. Платить же остальным было уже слишком накладным. Он считал себя и свою семью такими же дельцами, как они сами: ему же никто не отстегивал отступные? К тому же он не хотел ни перед кем гнуть спину, особенно перед людьми, пытающимися сесть ему на шею. Он хорошо знал: уступи им раз в том или другом, и они сперва продавят твое дело под себя, а потом вовсе сотрут в порошок.

Сильвана заручился поддержкой Страцци и Ломбарди, но только номинальной – те не собирались вступать в войну против целого союза ради каких-то выскочек Мальяно. В то время случилось много досадных недопониманий, связанных с дележом территорий и заработка. Несколько лет семьи притирались друг к другу без открытых конфликтов, но когда у Даниэля прямо на улице, перед всеми, расстреляли четырех человек, работавших на рынке в районе Кони-Айленд, Сильвана понял – это был плевок в его сторону. Три семьи объявили ему войну, две воздержались.

У него было то, чем не владел никто из них: его единственный козырь, Тито. Тито Мальяно был незаменимым человеком среди силовиков, огромным профессионалом, капореджиме⁶ с поистине звериным чутьем и страшной репутацией. Много кто из других семей стремился переманить его к себе, но никому это не удалось даже за неприличные суммы и посулы. Тито был верен Сильване до гробовой доски и, хотя не сумел уберечь Даниэля от покушения в сорок пятом – тот взорвался на его глазах в родстере, успев только провернуть ключ зажигания, – своего второго отца сохранил. Война длилась четыре года и омыла улицы города немалой для всех ее участников кровью.

Однажды, когда Сильвана был уже достаточно стар и устал ото всех тревог судьбы – рано или поздно такое время наступает для всех, – Мальяно, истощенные противостоянием другим семьям, подумали: почему бы не перебраться в Чикаго. За три года до того Донни Мальяно, уже сам капореджиме при своем отце Тито, прощупал почву и понял, что в этом городе пусть мелких группировок было и больше, но после Аль-Капоне крупных игроков не водилось. Тито категорически отказывался уступать ньюйоркцам и считал бегство в Чикаго позорным. Война все разгоралась, итог ее был бы трагически неизбежен. Три семьи против одной – все знали, кто победит, несмотря на многие тактические преимущества Мальяно и первоклассных специалистов на руководящих местах. Понемногу, наблюдая за тем, как слабеют и выдыхаются хитроумные Мальяно, семья Ломбарди решила вмешаться в противостояние и поиметь с него собственную выгоду. Так врагов оказалось уже четверо, и это значило, что в Нью-Йорке семье подписали смертный приговор.

Перебраться в Чикаго случилось, когда дона Тито Мальяно не стало: его устранили в любимом ресторане «Фарлуччи», где он обедал, двумя выстрелами в затылок; убили не мучая, и двух его охранников тоже. Говорили, это было дело рук Леоне, мстивших Тито за двух убитых сыновей их дона.

В то время Донни исполнился уже тридцать один год. Остро стоял вопрос, кто займет место его отца. Старший и младший его братья попытались сделать это, как и один из сотто капо⁷, но авторитет Донована Мальяно, среднего сына Тито, к тому времени в семье был непререкаем, к тому же сотто капо отчего-то быстро отказался от притязаний – немногим позже он был застрелен при конфликте с семьей Джентилони, а братьев никто не брал в серьезный расчет. Ни Терри, старший из Мальяно, ни Кармине, младший, не были так магнетичны, как Донован Мальяно. Он обладал чем-то таким, не поддающимся человеческому объяснению, что заставляло людей слушаться его почти беспрекословно, столбенея. Он был очень умен. Многие годы службы капореджиме под контролем отца сделали его прекрасным стратегом. Кроме грубой силы и отчаянной смелости, он владел задатками дипломата: больше предпочитал договариваться с людьми по-хорошему, а если по-хорошему не получалось, шел к своей цели по головам. Со всеми он был всегда вежлив и казался человеком очень душевным и доброжелательным. Перед ним открывались любые двери. Он быстро заимел связи во всех госструктурах в Чикаго. С ним каждый сезон с удовольствием обедал мэр, Эдвард Келли, а его жена, Маргарет, из всех посторонних только Донни разрешала звать себя Мэг; она была очарована его кошачьей грацией крупного хищника, его тихой улыбкой, его зелеными небольшими глазами, поблескивающими, как морские камушки на дне, в ореоле лучистых морщин под тяжелыми веками. Донни даже молодым смотрелся удивительно зрело, ему все давали больше своих лет, а когда он действительно повзрослел, словно прекратил меняться и застыл во времени. До тридцати все смеялись над ним – он был грубовато-простым, далеко не тонким изящным красавчиком: мускулистый и с толстым загривком, как у вышибалы; с коротко стриженными волосами, которые торчали непокорными вихрами, если не пройтись по ним машинкой; с маленькими глазами, курносым носом, широкой переносицей и крупным скуластым лицом. Никто не мог сказать, отчего женщины вешаются ему на шею, почему он часто приходил на домашние вечеринки с новой подружкой и откуда у него столько куда более высокопоставленных друзей. Донни был магнетически притягателен: в этом заключался его дар.

Так что ни для кого из Мальяно не стояло даже вопроса в том, кто станет следующим доном. Консильери и капореджими после двух дней тихих обсуждений все как один поцеловали руку нового главы семейства, не успел гробовщик украсить белыми лилиями гроб его отца. Терри заартачился в тот день, напился и отказался склоняться к руке среднего брата. Тот отнесся к этому с пониманием. Терри на другое утро собрался с семьей и уехал развеяться – то ли на Кубу, то ли на Багамы, но назад не вернулся, приключился несчастный случай: его самолет упал в океан. Донни сожалел, что тело брата было не вернуть в семейную могилу, но в отцовском склепе установил ему пустой обелиск.

Вместе с Донни семья Мальяно вступила в золотую эру процветания. С ньюйоркцами они ничего более не делили: Донни даже не совался к ним, считая это излишним, хотя каждый раз, как кто-то из них женился, разводился, рождался и умирал, долгие годы отсылал поздравления, соболезнования, подарки и цветы. Простые принципы – не суйся не в свое дело и уважай нас – возымели эффект: спустя годы распри забылись, затерлись ответными услугами, вежливостью и обаянием человека, который умеет вести дела, и он сам стал крупной рыбой, запущенной в свободный водоем.

И в водоеме том его прозвали Pescecane di Chicago, Чикагской Акулой – на итальянском небрежном сленге же они были попросту «воротилами», – и старались не идти против человека, способного перекусить тебя пополам и даже не подавиться.

Донни знал все это про себя, много от кого слышал и никогда не обманывался в том, кем был. Это было гарантией его успеха.

В этом году, одиннадцатого января, ему исполнилось пятьдесят. За его плечами было четыре брака. Единожды он остался вдовцом. Две его бывших супруги, оставшиеся с ним в большой дружбе – Фабия и Кэтрин, – не проклинали Донни, а по-прежнему ценили за то, что он устроил им приятную, комфортную жизнь и следил за своими детьми со всей отцовской нежностью, на которую был способен, и был к ним добр и заботлив.

Моника, его третья жена, в отличие от них только терпела Донни, потому что он забрал у нее, как она думала, Коди – ее единственного сына, отраду глаз, любимца, и ввел в семью. Ей плевать было, что Коди, жестокий и мрачный молодой мужчина, от которого шарахались даже шлюхи, купленные за хорошие деньги, сам жаждал этого и что единственной его радостью была работа на улицах Чикаго в силовой структуре отца. Донни никогда не отказывал в протекции своим детям. Те, кто хотел стать частью клана Мальяно, становился ею, а те, кто предпочитал прикасаться к золотому тельцу, но не марать руки так сильно, как отец, получали престижные профессии и помогали только по мере возможностей, но не преступая закон.

В то утро, когда Донни приехал в колледж Херша, куда он отстегивал из своего кармана более половины миллиона каждый год, его дочь Рита в Чикаго отправилась на первое УЗИ. Там, на мониторе современного компьютера, ей должны были показать первенца и сообщить, все ли с ним в порядке, хорошо ли он развивается согласно сроку и какого он пола. Переносной телефон был всегда в кармане Витале, консильере Донни Мальяно, и в нужную минуту, знал Донни, телефон этот зазвонит, и дочь расскажет отцу, как все прошло. Что бы ни случилось в ту минуту, с кем бы он ни был, какие вопросы ни решал, он ответит на звонок, ласково поговорит с Ритой, ободрит ее парой добрых отцовских слов и посочувствует, что не был рядом в этот день. Он знал: муж у Риты ни к черту, сосунок и размазня, он законник – трудится в коллегии адвокатов города Чикаго и делает вид, что все там не куплено Донни Мальяно. С тестем он (Карл Вудхаус, кудрявый и бледный еврей – где только дочь его отыскала?) был всегда холодно-вежлив. Тот не отставал от зятя, но всегда умел подколоть его острой шуткой или намеком, что Карл работает фактически на него, Мальяно, отчего первый бесился. Донни знал, что Карл трудится у себя в коллегии, в душном кабинете, в адвокатской конторе под каблуком грубого начальника, с которым Донни был на «ты» и давал прикурить от своей сигареты, и что Карл из честолюбия и вредности не поехал с Ритой в больницу.

Вот это баранье упрямство насолить тестю было для Донни сродни непробиваемой тупости, и его бесило, что Рита осталась в кабинете доктора совершенно одна, хотя она уверяла, что это неправда и с ней пошла подруга.

– Может, подруга заделала тебе своей штучкой этого мальца в животе, мм? – спросил Донни накануне, зажав между зубами сигарету, но Рита только вздохнула в трубке.

Она-то знала, что папа не сделает ничего дурного, пока она не пожалуется ему. И жаловаться не собиралась, потому что знала также: стоит Донни щелкнуть пальцами, и Карл просто пропадет куда-нибудь, как дядя Терри.

Каждый год в Штатах пропадает столько людей, господи боже.

– Рита не звонила? – спросил Донни у Витале Россо.

Тот покачал головой и стряхнул со своей сигареты пепел. Донни дернул щекой.

– Ладно. Подождем. Только ты не сбрасывай звонок, если она будет…

– Босс, когда это было, чтоб я не ответил Рите? – ухмыльнулся Витале.

Он был молод, всего-то тридцать четыре, и любил Риту – Донни это знал. Сколько взглядов своего консильере он замечал, сколько невысказанных слов. Он ничего не сказал Витале, напившемуся вусмерть, когда Рита выходила замуж за Карло. Только похлопал его по спине и прикончил с ним бутылку кьянти на террасе, пока молодожены кружились в первом танце. Он знал, что Витале слишком дорожил своей службой у него и что одновременно быть консильере и зятем собственного дона невозможно.

– Сейчас у нас завтрак, потом – экскурсия по территории: вам будут показывать, что в пансионе сделали на деньги благотворителей.

– Замечательно, – сухо сказал Донни. Ему дела до этого не было. Он стоял у каменных перил террасы, положив на них локти, и курил. Дым оплел седым облаком его загорелое лицо. – Надеюсь, в этот раз меня не попросят подписать чью-нибудь клюшку для гольфа или вроде того.

– Они запланировали показать «Фауста», – намекнул Витале и улыбнулся.

Дон медленно повернул к нему голову; брови были вскинуты, во взгляде, всегда непроницаемом, тоже виднелась молчаливая улыбка.

– Как хорошо они подготовились, – холодно заметил Донни. – Лучше бы готовились похуже. Скажи это Коэн, пусть в следующий раз не усердствует настолько.

– Можно будет послать сюда Пола или Анжело вместо вас, босс.

– О да.

Донни никогда бы не поехал в такое место, как это, но старик Херш, человек с колоссальным состоянием, упрашивал о присутствии в пансионе именно его, лично, и Донни не смог отказать ему в силу дружбы и уважения.

Дружба и уважение: Донни Мальяно понимал, что эти вещи помогают ему успешно вести семейные дела. Это, а также личное участие в новом деле, побудило его взять билеты на частный рейс из Иллинойса до Пенсильвании и покрыть пятьсот девятнадцать миль, чтобы оказать услугу мистеру Хершу.

Его секретарь, Джилл Ортиз, встретил гостей из Чикаго в аэропорту и передал лично в руки Донни открытку от Херша и подарок в черной коробке под лентой. Теперь Джилл Ортиз беседовал с деканом Коэн – он прибыл немногим позже Мальяно и отвлекал старуху на себя, а Донни наконец остался один на один с вопросами, которые решал каждый день.

Старыми, новыми, но требующими его участия.

– Смотрите-ка, – вдруг сказал Витале. – Та девушка.

И удивленно замер, заметив искренний интерес, с которым Донни переложил локти поудобнее на каменных перилах. «Та девушка» спешила в здание колледжа. Красивая, с темными прямыми волосами, такими холодно-каштановыми, что казались почти черными, с приятной женственной фигуркой, грозившей однажды обрасти – может, после родов первенца – объемами в груди, бедрах и маленькой выпуклости живота. Взгляд Донни к ней словно приковало: он смотрел, как она взбежала по лестнице в начищенных кожаных туфлях, частя по ступенькам, и как держалась тонкой рукой за запястье подруги. Он не отрывал глаз – и что-то в области ребер, под сердцем, знакомо заныло. Он чувствовал это только единожды за целую жизнь и был странно возбужден, ощущая снова, спустя много, много лет, неожиданное желание подойти к женщине и просто поговорить с ней. Не обязательно касаться и не обязательно завлечь в постель, но просто взглянуть ей в лицо и переброситься парой фраз.

– Кто она такая? – Донни прищурился.

Витале что-то записывал себе в блокнот и отвлекся на вопрос:

– Не знаю. Мне выяснить?

– Да, выясни, – задумчиво сказал Донни и стряхнул пепел вниз, на траву. – Но осторожно. Не в моем она вкусе: слишком молода.

– Это все выпускницы, – буднично сказал Витале и сделал пометку на линованных страницах. – Им лет по двадцать три – двадцать четыре. Не больше.

– Не больше, – задумчиво повторил дон и отвернулся, покачав головой.

Рите было двадцать шесть, а этой – меньше. Донни стал отцом Рите, когда ему самому исполнилось двадцать четыре. Он любил ее мать: в свое время они зачали троих и прожили много лет, потом их пути разошлись, но любовь – уже человеческая – никуда не делась, даже когда во время несчастного случая погиб ее второй муж. Автомобильная авария: его сбили неизвестные на вечерней оживленной улице, как кеглю подмяли под тяжелые колеса, раздавили череп, сломали грудную клетку и уехали. Донни был первым, кто приехал с соболезнованием и цветами. Он долго утешал Кэтрин, свою бывшую супругу, которая висела у него на груди и плакала, и говорил, что, конечно, ее не оставит и его дом – ее дом, так было и будет. Они были добрыми приятелями.

Но все это было не то и не тем, пусть в первое время после расставания – иногда – у них был секс. С Кэтрин все давно прошло, она сама попросила больше не беспокоить ее, сказав, что не хочет отношений ни с кем больше. С возрастом она поблекла, ее светлая красота стала благороднее. Золотые волосы окрасились в серебро. Голубые глаза выцвели. Она была холеной и любимой своей семьей, за ней ухаживали, как ни за кем другим. Так было со всеми его бывшими, кроме покойной Виадоры, но ни к одной он не хотел возвращаться. Если и вернуться куда-то, только к той, кого больше нет живой на этой земле и по кому он неизбывно тосковал.

Все эти годы жены сопровождали его, и он был сперва не одинок, но все искал что-то в других женщинах, не сближаясь с ними, но высматривая, и не находил. Друзья шутили: «Что, Донни, все ищешь идеал?» Взгляд его ни за кого не цеплялся, равнодушно скользя по всей палитре женских красот. Как слепец в вечном мраке, он, невезучий в любви, был очень удачлив в других делах и свыкся с тем, полагая, что за все хорошее нужно чем-то платить. Год за годом копилось время, когда он был один. Скоро был уже закат его молодости. В такое время думать, что найдется та женщина, которую он так отчаянно в самой глубине души ждал, было слишком глупо. Надежды таяли. Донован Мальяно остался к своей участи печально равнодушен.

Витале знал своего дона лучше, чем себя, и потому обвел заметку про имя девушки ручкой. Он знал, что дон за все восемь лет, как Витале служил сначала помощником прежнего консильере, а потом и непосредственно советником, так на женщин никогда не смотрел.

* * *

В пансионе была большая столовая, рассчитанная на триста с лишним студентов. Столько набиралось со всех курсов, но ученики разных возрастов были распределены по отдельным корпусам, и в каждом была своя отдельная кухня, так что здесь в этот день столовались только выпускники и делегаты. Последних усадили вместе с преподавательским составом. Из числа молодых людей назначили дежурных: они, в чистых белых фартуках, обносили всех едой, напитками и закусками и следили за порядком на кухне и в столовой. Декан Коэн была прямой, как струна, и много общалась с секретарем мистера Херша: тот, на счастье, оказался болтлив и с удовольствием отвечал на ее вопросы. В честь приезда мистера Мальяно приготовили омлет с вялеными томатами и фокаччей: Донни встретил завтрак снисходительной улыбкой. Он представил, верно, как местных поваров заставили сделать что-нибудь итальянское, и им в голову не пришло ничего, кроме пресловутой фокаччи. Он не сказал ни слова об этом, только переглянулся с ироничным Россо, а вслух похвалил омлет, сказав мистеру Фитцельманну, спортивному тренеру, что блюдо получилось «славным». Россо едва сдержал смешок.

Славным. Это откуда Донни Мальяно отыскал в себе такое слово?

Через стол от них сидела Шарлиз Кане. Россо узнал ее фамилию почти сразу, как вошел в столовую, от профессора Доэрти – прехорошенькой молодой женщины в крупных очках с толстыми линзами, с чрезмерно широкой, нервной улыбкой. Определенно кошатницы – кроме того, что преподавателя словесности и английской литературы. Стоило сделать ей пару комплиментов и вскользь задать несколько вопросов, профессор совершенно очаровалась Россо и его полупрозрачным ласковым взглядом и бегло рассказала, что знала.

Шарлиз Кане. Подходит день, как ей уже станет двадцать три: минус головная боль для репутации дона. Родители – американцы, оба, но по отцу в роду были французы: любопытно, что на это скажет дон Мальяно – на Сицилии французов терпеть не могли.

Учится стабильно хорошо, с неба звезд не хватает, но усердная. Из хорошей семьи, в прошлом состоятельной; таких ребят здесь немного. Мать и младшая сестра погибли, перевернувшись на катере: глава семейства не справился с управлением, такое бывает. Отец похоронил их и женился через год повторно, но умер спустя семь лет – все тоже просто, сердечный приступ. Жаловался на боль в груди и шумы в ушах, в одну неделю его долго тошнило. Молодая жена не придала этому значения. Он умер в пробке у себя в машине в душный июльский день.

После его смерти – он работал в строительной компании инженером-проектировщиком, притом с весьма успешными проектами – мачеха настояла на полном опекунстве над Шарлиз, поскольку других родственников у тогда еще несовершеннолетней девочки не было, и подписала документы на обучение в пансионе, чтобы не платить за ее образование, к своим рукам прибрав все имущество ее бесхребетного отца, оставившего по завещанию дом, счета и машины новой жене, а дочери отписав старый домик матери в Чула-Висте, это в Калифорнии. Теперь Шарлиз надеется получить хорошее рекомендательное письмо или приличное рабочее место: университет ей не светит, колледж тоже, с ее-то отметками и талантами. Все, что есть у девушки за душой, – развалившийся дом, целый год в пансионе впереди и надежда устроиться секретаршей у какой-нибудь большой шишки: смазливое личико и красивое тело к этому располагают. Так пройдут следующие ее шесть лет.

Услышанное очень обрадовало Витале. Человек без прошлого – человек с неопределенным будущим, и это очень подходило дону Мальяно. Главное теперь – проверить, чтобы Шарлиз Кане не было в важных списках, с которыми они приехали: если так, то все на мази. Он заметил, что дон иногда смотрит как бы в никуда, но неизменно – в ее сторону, и пометил в голове, что надо отлучиться под благовидным предлогом в машину и еще до конца завтрака узнать все, что требуется. Так он решил и отпил кофе, тут же морщась: его подали теплым и вдобавок отвратительного качества.

После завтрака Донни убрал на стол салфетку, поблагодарил всех и вышел снова перекурить. Что-то часто он дымит сегодня. Он подался на террасу, толкнув локтем тяжелую дверь так легко, точно та была сделана из картона, и даже не взглянул на двух своих людей, неотступно следующих за ним, как тени.

Витале подошел к нему со спины и коснулся плеча. Он под благовидным предлогом отлучался разок и проверил: в списках не было ни одного упоминания Кане. С большим удовольствием он рассказал о девушке все, что знал, очень тихо. Дон, приосанившись, сунув руку в брючный карман и, подавшись мясистыми бедрами чуть вперед, посмеивался и слушал. Заметка про французов его развеселила. В конце рассказа он искоса взглянул на Витале.

– Что ж, друг мой, это неплохо. Теперь тебе осталось устроить мне с ней confronto⁸.

– Думаете, в этих делах нужен третий, дон? – улыбнулся Россо.

Дон Мальяно оценил шутку и затянулся, пряча ответную улыбку в тонких складках в уголках губ.

– Мне нет. Возьми на себя этих навязчивых ребят, – поморщился он. – Не нужно, чтобы мне докучали в ближайшее время, но сделай это не грубо. Я не хочу обидеть мистера Херша. В конце концов, он мой хороший старый друг, а с друзьями так не поступают.

* * *

Шарлиз не очень обрадовалась, когда декан Коэн попросила ее взять у профессора Доэрти фотоаппарат и сделать во время экскурсии несколько снимков почетных гостей в качестве отчета в здешнюю газету. Студенты выпускали свою раз в месяц: подшивки хранились в библиотеке. Мистер Мальяно, не пустивший профессиональных репортеров с камерами, благосклонно разрешил снять себя в выпуск, сказав, что в увлечении молодых людей журналистикой не видит ничего дурного.

Миссис Доэрти сходила с Шарлиз в свой кабинет, нашла нужный ключ от шкафа и торжественно выдала «Кэнон» в руки, заявив, чтобы Шарлиз обращалась с ним как можно аккуратнее – и заодно причесалась: декан Коэн будет не в восторге, если она выйдет такой потной и неряшливой и будет ходить два часа хвостом за гостями. В уборной усталая Шарлиз поплескала себе в лицо холодной водой: она плохо переносила жару, ее мучили мигрени. Затем убрала в пучок волосы и поморщилась: он сильно тянул на затылке и усиливал головную боль. Поправив воротник и пожалев, что при себе нет таблетки аспирина, Шарлиз торопливо пошла вслед за миссис Доэрти: от занятий ее освободили, остальные были на них показательно – чтоб в любой момент экскурсанты посмотрели на учебный процесс и остались в восторге.

Сожалея, что придется много ходить по жаре, Шарлиз надела ремень фотоаппарата на шею и незаметно подошла к декану Коэн, беседовавшей с гостями. Она что-то рассказывала кудрявому мужчине с серьезным лицом и насмешливыми глазами. То, что смешинка сидела глубоко у зрачков, будто он только притворялся, что слушает декана, а сам про себя думал о чем-то ином, Шарлиз заметила сразу и со слабой улыбкой отвела взгляд. Она сделала вид, что изучает, как включать фотоаппарат. В стороне стоял мистер Мальяно: он прикурил, но почти сразу быстро потушил окурок и, спросив, где урна – и не найдя её, – попросил своего человека снести его в пепельницу к себе в «Мерседес».

– Не думаю, что в траве у вас положено сорить окурками, – заметил он декану Коэн и лучисто улыбнулся, но улыбка была не теплее гранита на ступеньках в пансионе. – Пойдемте уже? Не терпится на все здесь взглянуть.

Сначала ему решили показать большой корпус, где только что закончили ремонт. Мистер Херш устроил все по своему желанию: он нанял отличных дизайнеров и строителей, которые долго трудились над коридорами, лекториями, кабинетами практических занятий и комнатами для студентов, притом стараясь не только обновить здание, но и сохранить старинный дух пансиона.

– Паркет оставили прежним, – говорила мадам Коэн, – но восстановить его уникальный рисунок стоило огромных денег. Мистер Херш не жалел денег, поймите, запечатлеть историчность этого места ему было важнее, чем положить новый бездушный материал…

– Да, мистер Херш – большой ценитель прекрасного, – согласился Мальяно. – У вас красивые картины.

– Все написаны на заказ либо привезены из личного хранилища мистера Херша. Многие подарены его друзьями. Да, среди художников у него действительно много друзей. Видите вот эту картину? Это Ротко. А эту? Это Кунинг.

– Уверен, они стоят целое состояние.

– Так и есть. – Мадам Коэн была очень горда. – А теперь давайте посмотрим на наш компьютерный класс. Он очень хорошо оборудован.

– Это интересует уже меня, – вставил Витале и увлек мадам Коэн вперед. – Интересно, какие компьютеры вы закупили? Мистер Мальяно выписывал вам чек.

– «Макинтоши», разумеется…

Они направились всей компанией к двойным дверям в дальнем конце коридора. Шарлиз немного отстала, делая вид, что ковыряется в настройках камеры. В один момент она так увлеклась, что слегка споткнулась на порожке.

– Будьте внимательны, – вдруг придержал ее за локоть мистер Мальяно. – Так и упасть недолго.

Она подняла на него взгляд, крепче вцепившись в камеру. Рука его жгла прикосновением кожу даже через блузку. Шарлиз невпопад кивнула; она пялилась на воротник его рубашки, все не решаясь посмотреть в лицо, потом сбивчиво поблагодарила и поняла, что немного задержала его – все уже зашли в компьютерный класс. Витале Россо и охране дал знак испариться; в коридоре стало тихо и пусто.

– Разобрались с фотоаппаратом? – вежливо спросил Донни.

Шарлиз смутилась, опустив камеру себе на грудь и убрав руки за спину.

– Да, немного. Там вообще-то ничего сложного.

– Я не особенно дружен с этой техникой, – пояснил он и слегка улыбнулся. – Особенно с компьютерами. В кабинете поставил «Макинтош», но не работаю на нем. Только Витале иногда за него садится. – Заметив, что Шарлиз непонимающе нахмурилась, он добавил: – Мой помощник. Бежевый костюм.

– Я поняла, – улыбнулась Шарлиз.

«Костюм» ее насмешил: мистер Мальяно быстро сек фишку и был в общении неожиданно прост. Это подкупило. Он мягко, словно невзначай, и совсем невесомо тронул ее между лопаток и пропустил вперед, будто бы заботился о том, чтобы Шарлиз снова не споткнулась.

Щеки у нее здорово покраснели: она не была неловкой и падать на ровном месте не собиралась. Знала, что в его случае это была не забота – а повод прикоснуться. Что-то Шарлиз уже понимала в мужчинах, а если не понимала, то чувствовала и зачастую не ошибалась. Она мельком улыбнулась. От руки его осталось приятное тепло; легкое касание прошло сквозь тело к самой груди.

Они вошли в класс к остальным: декана Коэн вовсю увлек беседой Россо. Мальяно тихо хмыкнул, пройдя вдоль компьютерных столов и новеньких «Макинтошей».

– А, вот ты где, – услышал он за спиной. – Мисс Кане, снимите нас здесь, будьте добра. Вот из этого угла будет лучше всего.

Шарлиз послушно отошла в сторону и сделала пару фотографий, щелкнув затвором «Кэнона». Затем посмотрела в крохотное окошко, чтó вышло, и нацелила объектив еще раз.

Донни Мальяно бродил неподалеку, изредка глядя в ее сторону и вскользь – на нее саму. Чем дольше он смотрел, тем дальше были его мысли от вечернего самолета. Здесь свое пребывание он уже находил недурным. Девушка его очаровала; она напомнила ему кого-то давно потерянного, но не забытого. Он был человеком, который точно знает, чего хочет, и всегда этого добивается, и теперь, глядя на Шарлиз Кане, думал, что хочет и ее – в каком виде, пока неясно. В любом случае ей не место здесь, среди этих людей, и не место там, куда ее хотят определить: какой-нибудь дай-подай-принеси в чужом услужении, человеком без должного будущего, чтобы она жила без перспективы, потом вышла замуж, чтобы только не быть одной, растеряла эту живость во взгляде, этот блеск в глазах. Только думать об этом ему было больно. Нет, он должен ее отсюда забрать, неважно, чем все кончится и как сложится; даже если она окажется к нему холодна и безразлична, он вполне и сам отыщет ей работу и место получше. Тем более она не должна попасть в списки. Ни в коем случае…

Шарлиз перемещала объектив с одной группы людей на другую: все рассредоточились по классу. Наконец она захватила в прицел камеры Донни, немного отошедшего от остальных. Он все же стоял ближе всего к мадам Коэн, но как-то отчужденно, словно был простым наблюдателем, а не главным лицом всех событий. Шарлиз хотела сделать снимок и смутилась.

Она вспомнила, как его помощник противостоял журналистам. Ей же мистер Мальяно разрешил сделать фото. Она замешкалась, наблюдая за ним через объектив и щуря один глаз, как вдруг подметила, что он обернулся и искоса, добродушно посмотрел на нее в ответ.

Он заметил ее взгляд, боже!

Шарлиз совершено смутилась, сама не зная почему, но, словно завороженная, продолжала наблюдать. Он отвернулся, задумчиво слушая мадам и приопустив веки. Глаза на загорелом лице казались очень светлыми. В кадре он смотрелся не так эффектно, как в жизни, подметила Шарлиз. Она погладила пальцем кнопку, отчего-то сомневаясь, но мистер Мальяно преспокойно встал в профиль, сложив руки на груди и словно не интересуясь больше ни камерой, ни чем-либо другим. С ним говорили, а он медленно кивал, погруженный в свои мысли.

Тогда, будто делая нечто постыдное, Шарлиз сфотографировала его и убрала «Кэнон» от лица, закрыв линзу крышечкой, повисшей до того на шнурке.

У Шарлиз горели щеки: она втайне смотрела на его смуглую длинную шею, неожиданно мощную, с красивым изгибом. На руки, которые выглядели очень внушительно даже под скрадывающим объемы тела пиджаком. На курносый, внезапно мягкий профиль, на серебрящиеся темным собольи волосы.

Она одернула юбку, поправила блузку и подошла с другой стороны от мадам Коэн, оказавшись напротив Донни Мальяно, и снова взяла в руки камеру, словно собираясь снять с другого угла класс. Первые несколько снимков она впрямь сделала обыкновенными, для газеты. Пару последних посвятила отдельно Донни. Ей было интересно запечатлеть его. С этого ракурса его силуэт напомнил ей скульптуру Эрнста Хертера «Умирающий Ахилл» – Шарлиз знала ее после лекций по истории античности. Такое же мясистое, крепкое, мускулистое тело, только из плоти и крови, а не из искрящегося южнотирольского мрамора; такая же тугая мощь в каждом замершем движении. Шарлиз готова была спорить, что если бы с Мальяно можно было снять, как чехол, этот костюм и рубашку и усадить нагим в позу Ахилла, подавшегося грудью вперед и с болью вытянувшего раненую ногу, то на его боках и талии соберутся такие же широкие складки от клубящихся под кожей мышц.

Она отвела взгляд, но Донни Мальяно успел его запомнить и заметить и остался всем доволен, а потому с тихой ласковостью сделал несколько комплиментов компьютерному классу. Декан Коэн была весьма польщена.

* * *

Все здание они обошли за полтора часа. Побывали около пяти минут на открытом уроке американской истории и вышли, чтобы не мешать учебному процессу. Заглянули в библиотеку, спортивный зал и комнату отдыха – здесь была и такая. В медицинском кабинете Донни задержался дольше всего, подмечая Россо, что нужно сделать: закупить несколько современных коек на пневматике, чтобы можно было поднять голову или ноги пациента нажатием кнопки, как в дорогих клиниках. Затем – посмотреть, какое требуется оборудование. Он по-хозяйски ходил по кабинету, смотрел в витрины с лекарствами, говорил, что нужно заказать, а Россо все записывал. Декан Коэн делала многозначительные взгляды Шарлиз, и та снимала Донни, много снимала – всюду тот был задумчив и серьезен. Она уже устала увиваться возле него и с облегчением вздохнула, когда они вышли из пансиона во двор, чтобы осмотреть теннисный корт, разбитый розовый сад, отстроенную заново беседку и поля для футбола и крикета.

– Прошу вас, не отставайте, – подбодрила их декан Коэн.

Россо сразу занял ее новыми вопросами: какой штат требуется для такого ухода за растениями? Пока та отвечала, Донни Мальяно незаметно приблизился к Шарлиз, снова отдалившись от остальных.

– Вы не подскажете… – вдруг спросил он. – Куда здесь можно улизнуть?

– Улизнуть? – не поняла Шарлиз и непонятливо моргнула.

Донни был терпелив.

– Да, улизнуть. Меня страсть как тянет покурить. Но не хочется прерывать чудесную экскурсию мадам.

В его голосе Шарлиз услышала насмешку и улыбнулась.

– Я вас понимаю. Ну… не уверена, что должна это говорить.

Он вскинул брови.

– Вы думаете, она мне за это выговорит? – и он тихо рассмеялся.

Шарлиз тоже стало смешно.

– Полагаю, нет.

– Тогда что же? Может, покажете мне какое-нибудь местечко? – Он небрежно поморщился. – Уверяю, я быстро. Вы опомниться не успеете.

– Я… – Шарлиз взглянула в спину мадам. Ее с двух сторон осаждали мужчины: справа был Витале, слева – секретарь мистера Херша. Остальная процессия плелась позади. – Я могу вас туда отвести.

– Это было бы лучше всего.

Шарлиз охватило странное, лихорадочное чувство. Если Коэн об этом прознает, быть беде! С другой стороны, она выполняет личную просьбу почетного гостя: что ж, вот вам и оправдание. Уйти с ним хотелось ужасно. Шарлиз, чтобы не передумать, быстро направилась по лугу к крыльцу и вскоре спряталась за ним. Донни Мальяно был рядом.

– Мне неловко дымить возле нее, – пояснил он. – Вдруг накажет?

– Она бы могла… – сказала Шарлиз и прикусила язычок.

Он же пошутил! Вот глупая! Забыла, с кем говорит? Мистер Мальяно хмыкнул, вынул из-за пазухи пиджака смятую голубую пачку сигарет. Шарлиз таких никогда не видела. Внутри оставалось три: белые, с рыжим фильтром.

Мальяно с удовольствием зажал одну между зубами, щелкнув зажигалкой, и раскурил, затягиваясь дымом. Затем плавно выпустил его между губ, выдохнув далеко в сторону, чтобы не попасть в лицо Шарлиз:

– Вы курите?

– Н-нет, – соврала она, но, видимо, неубедительно.

– А если начистоту? Не бойтесь, я не ваш папа и не мадам, чтобы ругаться, – мягко сказал он и прищурился, затянувшись. – Я не то чтобы одобряю: привычка ужасная.

– Я курю, только если болит голова или волнуюсь, – неловко пожала она плечами. – Если можно?

– Пожалуйста.

Шарлиз молча взяла из протянутой пачки сигарету, перебрала ее в пальцах и нерешительно зажала между губ. Мистер Мальяно был выше ее на полторы головы, поэтому ему пришлось наклониться, и весьма низко, чтобы Шарлиз прикурила от его сигареты, а не от зажигалки.

Она остолбенела. На его лице не было ни единой лишней эмоции. Это все равно что… Шарлиз задумалась. Особая форма близости? Однозначно да. Он нарушил ее личные границы за одну секунду, но кто бы об этом беспокоился. Кончик ее сигареты зажегся, Мальяно выпрямился и выдохнул дым, хотя мог пересчитать взглядом веснушки на щеках Шарлиз или впиться в ее губы своими. Он мог сделать что хотел, и вряд ли ему было бы за это что-то – но не стал.

Она затянулась и вдруг раскашлялась. Мистер Мальяно положил ладонь ей на плечо, участливый и готовый помочь.

– Все в порядке? – спросил он, нахмурившись. – Может, все же ну ее к черту?

– Да, наверное… – Она кашляла дымом и, смутившись, спрятала рот за ладонью, а потом отдала сигарету Донни. – Хорошая сигарета, вы не подумайте.

Он покачал головой.

– Давно курите?

– Пару раз пробовала… Не так долго, как видите, мистер Мальяно.

Он ласково пожал ее плечо. Под его большой, теплой, сухой ладонью Шарлиз вздрогнула, а он сказал:

– Меня зовут Донни. – И протянул ей вторую руку. – Могу узнать твое имя?

Шарлиз, кашлянув в сторону, робко пожала его ладонь, и он стиснул ее пальцы мгновением дольше.

– Шарлиз.

Он знал, как ее зовут. Он теперь знал о ней все и планировал узнать больше, но у всякой игры есть правила, и он не намеревался их нарушать. Пугать ее он не хотел, давить на нее – тоже. Он только отодвинулся и затянулся снова.

– Красивое имя, Шарлиз. Ты француженка?

На расстоянии локтя от его жаркого, тяжелого, томного тела было уже вольнее дышать, и Шарлиз вздохнула.

– Только по папе. Но он… – Она снова кашлянула, брови дрогнули. – Он вообще-то всю жизнь прожил в Америке. Работал в архитектурном бюро.

– Полагаю, – помолчав, сказал Донни, щурясь, – раз ты здесь, твоего отца больше нет? Прости за этот вопрос. И за то, что он так задан.

– Как?

– В лоб.

Шарлиз пожала плечами, посмотрела на его дорогие ботинки. Такие носили только богатые взрослые мужчины. Зачем-то она отметила это и промолвила:

– Какая разница? Это случилось не вчера, и словами ничего не изменишь.

– Я тоже похоронил отца, я это знаю, – задумчиво сказал Мальяно. – И мать. Ее совсем недавно. Плакал, как ребенок. В каком бы возрасте мы ни теряли родителей, мы кровь от их крови. Я сам отец, понимаю, что говорю.

– Правда? – вопрос был вежливым. Шарлиз понимала, что, вероятно, у него есть семья и дети. – У тебя сын или дочь?

– У меня четыре сына, – сказал он. – И две дочери.

– Ого! – Шарлиз осталась впечатленной, но в груди что-то укололо. Она дала себе время помолчать и после паузы не выдержала: – Твоя супруга… невероятная женщина.

– Я давно в разводе, – спокойно сказал Донни. Почему-то в груди у Шарлиз ослабла тугая хватка, стало больно и сладко. – Дети мои тоже выросли. Подожди-ка.

Он сунул руку за пазуху и достал оттуда что-то блестящее. С улыбкой, неожиданно искренней, положил это себе на ладонь:

– Открой.

Шарлиз вопросительно посмотрела на Донни, прежде чем коснуться тяжелого медальона, выполненного в виде изящного овала, украшенного символическим солнцем.

Он кивнул, Шарлиз отомкнула замочек неловкими пальцами. На одной половинке была фотография девочки лет одиннадцати, с черными волосами, смуглой, кареглазой, веселой. На ней был сарафан в горох. Другая половинка пустовала.

– Это моя Рита, – ласково сказал Донни. – Сейчас ей двадцать шесть, и очень скоро она тоже станет мамой.

– О, – только и смогла вымолвить Шарлиз. – Поздравляю.

– Я сентиментален, как все сицилийские отцы, – пояснил Донни и поскреб щеку рукой, в которой держал сигарету Шарлиз. – Я очень хотел быть с ней сегодня рядом. Она нынче у доктора, понимаешь.

– Да. – Шарлиз неловко замолчала. Потом добавила: – Наверное, это сложно – заниматься бизнесом иногда в урон своей семье?

– Дело есть дело, оно требует участия, – сказал Донни и убрал медальон на место, а затем стряхнул со своей сигареты пепел. – И судьба иногда вознаграждает за это. Например, мы бы не стояли с тобой здесь и не болтали, верно?

– Верно.

Внезапно Донни Мальяно вскользь коснулся ее подбородка рукой и приподнял лицо, чтобы заглянуть в глаза. Шарлиз оцепенела. Он смотрел в них долго и внимательно, так, словно хотел увидеть что-то особенное, и сказал:

– Захотелось запомнить, что карие. Солнце бликует; на нем кажутся светлее…

По спине Шарлиз пробежала дрожь, хотя жара стояла страшная. Она услышала от Донни тонкий, едва уловимый, почти незаметный запах пота – не неприятный, напротив, будоражащий, горьковатый, мягкий, как свечной воск в церкви. Она замерла, будто в ожидании чего-то, блуждая по его шее, кадыку, губам взглядом и не представляя, как оказалась здесь, у лестницы главного входа, в таком щекотливом положении с гостем из Чикаго. От одной этой мысли подкашивались колени. И можно было бы оттолкнуть его руку, но Шарлиз не хотела. Сперва она его немного боялась, это правда, но теперь он ее заворожил. Она не понимала, как так, и совсем смешалась, когда он отпустил ее и вежливо отошел в сторону.

– Пойдем? Нас, наверно, хватились уже.

Будто ничего и не было. Шарлиз моргнула. Донни подмигнул ей:

– Не скажем никому о нашем разговоре, верно?

– Конечно, – голос дрожал; Шарлиз кашлянула.

Донни бросил сигарету, свою и ее, вдавливая в асфальт каблуком ботинка, одним жестким движением. Шарлиз неуверенно промолвила:

– Я могла бы…

Она смешалась, сглотнула еще горькую от табака слюну. Мальяно вскинул брови.

– Я могла бы сделать пару твоих снимков здесь. Ну, вроде как мы делали твое фото на фоне колледжа, а не просто так отлучились.

– Я не против. Идея хорошая. Щелкни разок, чтобы замести улики.

Она сняла крышку с линзы, настроила камеру, навела ее прицел на Донни Мальяно. «Умирающий Ахилл», – снова подумала Шарлиз и дважды нажала на кнопку.

– Можно посмотреть, как вышло? – Он небрежно подошел сзади и наклонился к камере.

На Шарлиз упала его тяжелая, густая тень. Спины коснулась его грудь. Шарлиз не шелохнулась, не понимая, что чувствует. Ремешок камеры с шеи она так и не сняла, и Донни оказался к ней очень близко, разглядывая фото в маленькое окошечко. От его кожи пахло дорогим табаком, туалетной водой, солью. Чем-то еще… уловить было трудно, но Шарлиз ощутила, что под тонким, почти прозрачным бельем напряглись соски.

День был жаркий, знойный. Все случившееся казалось почти миражом. Разрывать этот миг не хотелось.

– Сойдет, – сказал Донни и задержался, мягко опустив камеру. – Я всегда на фото выхожу посредственно.

Он увидел, что Шарлиз вспыхнула румянцем, не зная, куда деть взгляд. В нем было все, что Донни Мальяно давно желал увидеть, и все, что он помнил лишь отдаленно, отголосками, из своего прошлого: смущение, желание, стремление воззвать к рассудку… и тонкий, едва уловимый страх перед ним, которого он видеть не хотел бы.

– Ну что? – спокойно сказал Донни. – Возвращаемся обратно?

– Да.

– Спасибо, что выручила.

Шарлиз кивнула и побрела за ним. Он шел как ни в чем не бывало, моментально найдя всех возле розовых кустов: Россо обернулся к нему, завидев издали, и помахал.

– Ну вот, – громко сказал он, – я же говорил, он наверняка где-то заблудился.

– Вовсе нет, мы сделали несколько фото для вашей газеты. – Тон у Донни стал сухим, деловым. – Но еще очень напекло голову, захотелось побыть в тени.

– Пойдемте в беседку, там тень, – засуетилась мадам Коэн, делая вид, что ничего не заметила и не заподозрила.

Потому что знала: выговаривать что-либо Донни Мальяно абсолютно бесполезно, бессмысленно и даже опасно.

Глава вторая
Благое дело

«Фауста» давали вечером на западной террасе, в программке было две сцены: та, где к Фаусту является Мефистофель, обернувшийся черным пуделем, а затем та, где Фауст впервые встречает на улице Гретхен и требует от Мефистофеля, чтобы тот влюбил в него девушку.

Студенты играли неталантливо и скучно, но на их нехитрые костюмы падала красивая тень от деревьев, сомкнувших кроны над головами, а «Фауст» был точно не худшим выбором для постановки. Трагедия подходила к концу. Сумерки покрыли двор пансиона, экскурсия уже давно кончилась – все лениво отдыхали на удобных стульях, окружавших каменную террасу, ждали конца бесконечного длинного дня и смотрели, как Джонни Кормак с запинкой играет роль Фауста, облаченный в рубашку, штаны и бархатный жилет. Голос подрагивал, когда Джонни, обратившись к смотрящим, говорил:

 
– Ты так прекрасна! Поклялся б я,
Что нет другой на свете, лучше!
Ты так скромна и так добра —
Как роза, но не без шипа.
 

Миссис Доэрти ставила спектакль и внимательно следила за сказанным, кивая с довольной улыбкой, если не замечала ошибок за актерами. Полукругом импровизированную сцену огибал первый ряд с преподавателями и гостями, затем сидели унылые студенты. Миссис Кейн повернулась к уставшей Шарлиз и шепнула, чтобы та сделала пару снимков сцены. Шарлиз нехотя поднялась с места и обошла актеров, держа в руках камеру. Дважды блеснула фотовспышка.

Положив одну ногу на другую, Донни Мальяно задумчиво наблюдал за Фаустом, но взгляд его проходил сквозь молодого человека в белой пышной рубашке, которого с кислыми лицами окружили остальные актеры. Играли без особого энтузиазма.

Донни наклонился вбок к Витале и шепнул:

– Что там билеты?

– Все на мази, отсюда – сразу в аэропорт.

Фауст повысил голос:

 
– Твоих очей столь нежный взор
В душе моей разжег костер.
Ланит румянец и губ цвет —
Дороже ничего ведь нет!
И как сурово отвечала
Мне та, чье сердце не молчало…
 

– Ладно, – кивнул Донни и, помедлив, сказал: – Нужен будет еще билет. Устроишь?

Витале мельком посмотрел на Шарлиз, хмуро возящуюся с камерой, и улыбнулся уголками губ:

– Я уже перетер все дела. Проблем не будет.

– Хорошо. Поедем вместе?

– Нет. Вы сегодня, мы – завтра.

Донни медленно повернулся, бросив неодобрительный взгляд на Витале – тяжелый и нехороший, как он один умел это делать, и Витале вздохнул:

– Нет совсем никаких пустых рейсов, только утром, в пять часов. Но я сразу отвезу ее домой.

– Добро, – неохотно сказал Донни и хлопнул Витале по колену. – Ну чего ты перепугался, дружок, все в порядке. Я умею быть терпеливым, когда это нужно.

Витале усмехнулся и кивнул подбородком на Фауста:

– Старательный немец.

На сцену в черном костюме и при шляпе вышел мальчик, изображавший Мефистофеля. Фауст занудно продолжил:

– Ты должен привести ту деву непременно.

– Какую? – наигранно удивился Мефистофель.

– Я закажу билет, – шепнул Витале и встал, осторожно пробираясь вдоль ряда. Походя он подцепил за локоть Шарлиз и толкнул ее к своему стулу, словно упрашивая не путаться под ногами: в ответ на этот жест Донни Мальяно только хмыкнул. Шарлиз упала на стул Витале Россо и сжала плечи.

– Изворотливый засранец, – любовно бормотнул Донни вслед Витале и внимательно посмотрел на Шарлиз. – Что, все снимаешь?

Она молча кивнула, поерзала. Донни сел ниже, облокотился о спинку стула. Он был уже без пиджака: тот лежал на коленях, дорогое гладкое сукно морщилось складками. Незаметно шевельнув рукой, Донни набросил пиджак на голые колени Шарлиз и буднично заметил:

– Прохладно, нет?

Осенью погода была переменчива: утром и днем жарило невыносимое солнце, и воздух словно лихорадило. Вечером с гор Блю Ноб спускался холодный ветер и ночью снижал температуру до такого состояния, что спать можно было только под теплым одеялом. Наутро все повторялось сначала. В блузе и юбке Шарлиз продрогла, но не более – и старалась не подать виду, когда пиджак оказался у нее на коленях. Стало теплее. Она благодарно посмотрела на Мальяно:

– Немного.

Перед зрителями Мефистофель с хитрой улыбкой говорил:

 
– Вон ту? К священнику она ходила,
Безгрешна, словно ангелок;
В исповедальне притаясь,
Узнал я это, друг сердечный.
На исповедь она, прекрасна,
Зря совершенно собралась.
Открою я тебе секрет:
Моих над нею сил и власти нет.
 

Судя по скучающему виду Шарлиз, Гете никак ее не тронул. Донни легко улыбнулся и склонился ближе к ее уху, обдав кожу дыханием:

– А тебе его не жаль?

Шарлиз поджала губы, задумавшись над вопросом. Руки она праздно сложила на юбке, ноги скрестила в лодыжках, спину выпрямила – ну что за хорошая девочка. Донни поднял-опустил грудь, вдыхая глубже, едва проскользнула такая мысль. В боках стало тесно, шею стиснуло, точно удавкой. Он поправил воротник рубашки и поставил локоть чуть ближе к Шарлиз, чувствуя, как предплечья касаются ее темные волосы, распавшиеся из узла.

– Он своим желаниям не знает предела, – наконец сказала Шарлиз.

Вышло громче, чем можно. Миссис Доэрти сердито взглянула на нее поверх очков и приложила к губам палец. Шарлиз смолкла. Затем подалась к Донни и тихо зашептала. Он чувствовал воздух с ее губ у себя на щеке и хранил спокойный вид, но глаза его заволокло.

– Он не знает предела своим желаниям, – повторила Шарлиз. – Ну послушать его – так весь мир должен быть у его ног, а он всеми будет управлять, и каждый станет делать, что он скажет.

– Он хотя бы знает, чего именно хочет, – мягко сказал Донни.

За их спинами кто-то скучающе, громко зевнул. Миссис Доэрти коршуном накинулась на новый источник шума. Донни и Шарлиз смолкли. Мефистофель вещал:

 
– Твои слова – то речь распутника, помилуй!
Порок свой утолить ты хочешь сим цветком!
Ты думаешь, любви нет над тобою силы —
И сердцем завладеть ее б ты смог.
Но мой отказ тебе будет урок!
 

– С этим согласна, – шепнула Шарлиз.

Донни усмехнулся, потер за ухом. Фауст делано разгневался:

 
– Мой друг, тебя прошу едва ли
Читать мне педантичные морали!
Скажу тебе, я своего добьюсь.
И если станется, что эту ночь
Не проведу в объятиях любовницы своей,
То в полночь погоню тебя я прочь.
 

– Но вот смотри, простой пример: он же не любит Гретхен, – продолжила Шарлиз. Она отметила, что их с Донни плечи соприкасаются. – Он только что встретил ее на улице и тут же возжелал. Он только вожделеет ее тела. Не зная ее саму, хочет ею обладать во что бы то ни стало.

– Он страстен и умен. Прежде его сердце было ко всем холодно, а тут, стало быть, он в нее оказался влюблен. Можно ведь полюбить и с первого взгляда. Со мной такое было однажды, – добавил он и искоса взглянул на Шарлиз.

Он заметил, как она зарумянилась и как тревожно и высоко поднялась ее грудь.

– Дело не в этом, – шепнула Шарлиз. – Я думаю, он не любит ее, а хочет. Между этими вещами – пропасть.

 
– Хоть лентой с ее платья завладей,
И проведи меня в покой ее, как призрак.
Возьми платок с трепещущей груди,
Любую вещь от милой мне найди!
 

Воодушевившись, несчастный Джон Кормак жарко читал свою роль. Донни Мальяно усмехнулся и, легко приподняв волосы от уха Шарлиз, сказал ей на ухо вместе с Мефистофелем. Он оказался так близко, что касался кожи губами:

 
– Что ж. Если ты влюбился,
Я верно тебе, друг мой, сослужу.
Секундой каждою я строго дорожу.
Сведу тебя в покои к милой деве…
 

Шарлиз невольно прильнула к его плечу; двинувшись, она сбила пиджак, и тот заскользил в траву. Свободной рукой Донни мягко пиджак свой поймал и вернул на место, невзначай коснувшись гладкого женского колена. Шарлиз застыла. Прикосновение это было мимолетным и скользящим, но таким, что все ее тело будто пронзило желанием. Ноздри ее затрепетали; от Донни Мальяно пахло свежестью и прохладой, а еще – табаком и горькой кожей. Их неумолимо друг к другу потянуло. По телу ее пробежала легкая дрожь. Донни убрал руку, напоследок скользнув по бедру под заломленным краем подмятой юбки.

Одно это прикосновение было для Шарлиз опытом более чувственным, чем все, что было у нее с бывшим парнем. Дело ли в том, что ее так странно влекло к этому человеку? Сама порицая чужие желания, она его моментально возжелала. Видимо, это было взаимным.

– Ты знаешь «Фауста» наизусть? – преспокойно поинтересовалась Шарлиз, словно Донни не делал того, что могло бы ее смутить.

Он только улыбнулся.

– Мои деловые партнеры любят театр. – И он насмешливо прочел: – Кто я? Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла.

Он ничего больше не сказал. Покачивая носком начищенного ботинка и выпрямившись, изредка поглядывал, как Шарлиз неловко заерзала, глубоко вздохнула. Груди ее стало тесно под блузкой, будто не хватило воздуха, и Шарлиз вздохнула еще, как бы невзначай коснувшись шеи под волосами и откинув их на другое плечо – так, чтобы Донни Мальяно мог полюбоваться ее обнаженной кожей над белым воротником. Между ними было что-то, неясная обоим связь. Что с нею делать, Шарлиз еще не знала, но чувствовала: сейчас все кончится. Что бы ни было здесь, с этим мужчиной, пройдет этот день, на своих «пятьсот шестидесятых» он покинет колледж и оставит ее здесь, потому что они – люди из слишком разных миров. Одно это понимание заставило Шарлиз вдруг отстраниться. Донни из вежливости не стал никак тянуться к ней.

Вдруг все зааплодировали. Парень, сыгравший Фауста, уже оттарабанил финальную речь к Мефистофелю, который взял в руки богато украшенный ларец, и смолк. Донни приосанился, вместе с остальными легко похлопал актерам. Шарлиз запоздало сомкнула ладони несколько раз, с волнением глядя то на сцену, то вбок, на мадам Коэн, которая сидела через стул от нее и, кажется, ничего не замечала.

Но не могла же мадам не заметить, что между ними было?

На Мальяно Шарлиз Кане даже не смела смотреть.

Когда представление кончилось и актеры с поклонами удалились, студенты поднялись и под предводительством двух профессоров покинули террасу. Шарлиз ушла вместе с ними вдоль первого ряда, на ходу пригладив на коленях юбку. То, что случилось, привело ее в замешательство, и ей до смерти хотелось увидеть Сюзан и обо всем скорее рассказать. Она плелась в хвосте с другими ребятами, но у ступеней обернулась и в последний раз в глубокой задумчивости посмотрела на Донни Мальяно, просто чтобы запомнить, каким он был. По спине пробежала приятная дрожь. Он стоял к Шарлиз спиной, повесив пиджак на локоть. На крепком торсе ладно сидела белая рубашка, удивительно свежая даже после целого дня в этакой духоте. Другую руку он сунул в карман брюк, пока говорил о чем-то с миссис Кейн: та заглядывала ему в лицо с почти подобострастным выражением, часто кивая.

Усмехнувшись и все еще чувствуя под юбкой его длинные жесткие пальцы, Шарлиз вошла в пансион.

* * *

– Он тебя облапал?

Кирстен, которая была соседкой Шарлиз, рассмеялась и покачала головой. Шарлиз воскликнула:

– Вовсе нет! Все было по-другому, чистая случайность. Я продрогла в юбке, он заметил и накинул мне на ноги свой пиджак. И кстати, читал «Фауста» наизусть. – Это было сказано уже польщенно.

– Он в том возрасте, милая, что в прошлом здоровался с Гете за руку, – прыснула Сюзан. Кирстен залилась смехом еще громче. – Чертовски горячий мужик щупал тебя под юбкой и беседовал возле крыльца тет-а-тет, а ты даже не проверила, не все ли отсохло у него в брюках… Дьявол, Шарлиз! Да у него столько денег, что он мог бы купить колледж с потрохами!

– Он какой-то неприятный, – отсмеявшись, сказала Кирстен и убрала назад светлые волосы. – И вокруг него Коэн наделала так много шума. С виду кажется человеком непростым. Не знаю, я его испугалась…

Шарлиз покачала головой: она была не согласна, но спорить не стала. Все смолкли, перестав это обсуждать. Сюзан, перочинным ножом откупорившая бутылку красного, посмотрела ее на свет прикроватной лампы – не плавают ли внутри куски пробки?

– А ты видела, как Лиза сыграла Гретхен? – Сюзан снова прыснула, отпив вина прямо из горлышка, а затем передала бутылку Шарлиз. – С этим дурацким декольте, вся в кружевах и чепчике. У нее совершенно нет груди, так что пришлось надевать толстенный поролоновый лифчик…

– Это выглядело так убого, – закатила глаза Шарлиз и сделала небольшой глоток. – Боже, она потом ходила весь вечер очень самодовольной. Я сделала пару снимков, и знаешь, на одном Кормак так печально заглядывает ей в платье и видит там… ничего. Столько разочарования на его лице.

– Покажи! – встрепенулась Сюзан.

– Я отдала камеру Доэрти, – скривилась Шарлиз. – Оставила в ее кабинете на столе.

Сюзан закусила губу и взглянула на электронные часы возле кровати, а затем, заговорщически подмигнув, обняла Шарлиз за плечи:

– А как ты думаешь, если мы потихоньку проникнем туда и ненадолго заберем камеру…

– Она наверняка запирает кабинет.

– Подумаешь. Мы заглянем на кафедру и возьмем ключ. Кафедра-то всегда открыта, – парировала Сюзан.

Шарлиз передала Кирстен бутылку с вином, та сделала щедрый глоток.

– Ну давай, – подбодрила Сюзан и прислонилась спиной к стене. – День сегодня и так паршивый, хочу немного развлечься, посмотреть на фото Лизы… и этого твоего героя-любовника.

– Какого?

– Ну как же, я про Мальяно, – подмигнула Сюзан.

Шарлиз сморщила нос, широко улыбаясь.

– Да ну вас.

– Не ломайся!

– И правда, – подхватила Кирстен. – Чего ты? Мы быстро, туда-обратно! Нас и не заметит никто.

Шарлиз знала, что после десяти часов по правилам пансиона выходить из комнат нельзя, но все хотя бы раз – даже заучки – этим пренебрегали. Выпитое вино, которое Сюзан взяла у Лейтона накануне, добавило веселости. Шарлиз поднялась с пола и отряхнула юбку.

– Это моя девочка! – победно вскинула кулак Сюзан и тоже встала. – Ну что, дамы, на абордаж?

– На абордаж! – хихикнула Кирстен.

– Нам за это точно попадет, – сказала Шарлиз, но препятствовать не стала, и втроем они выскользнули за дверь.

Коридоры были пусты, свет горел не везде – только каждые пять-семь футов. Студенты давно разбрелись по спальням, и допустимый максимум, куда они могли ходить после отбоя, – это длинная коридорная кишка между комнатами и санузлом, общим на несколько комнат. Сюзан осторожно выглянула из-за угла, разведала обстановку и поманила подруг, прижимая к губам палец и едва сдерживая смех. Вино пьянило им головы, настроение заметно поднялось – не то что было утром! Паясничая и корча рожицы, Кирстен и Шарлиз подбежали к Сюзан, и Шарлиз громко шепнула:

– А дальше что?

– Пройдем несколько классов. Кирстен пусть стоит на стреме, а мы с тобой похитим ключ.

– Если увидишь, что кто-то к нам приближается, курлыкай тетеревом, – серьезно заявила Шарлиз, глядя на Кирстен. Та зажала рот рукой, давясь от смеха.

– Или можешь упасть и забиться в судорогах.

– Ага. Чтоб с пеной у рта.

– Да ну вас! Взрослые коровы. Вы уже давно не дети, неужели вам это так нужно, – проворчала Шарлиз.

– Думаешь, что не выйдет? Хорошо, вспомни про толстенный лифчик Лизы Барлоу. Возможно, она надела под платье даже два таких, чтоб у нее были хоть какие-то округлости.

Девчонки рассмеялись. Лиза Барлоу увела у Сюзан парня этим летом, и та была к сопернице беспощадна, на том и сыграла.

– Ладно. Тогда идите, но скорее, а я…

Вдруг они смолкли, потому что из-за угла к ним приближались голоса, несколько разом. Послышались неторопливые, гулкие шаги, дробно отстукивающие вдоль стен. Девушки переглянулись.

– Живо по комнатам! – шикнула Шарлиз и первой заторопилась назад.

– Да погоди ты, трусишка… – зашептала Сюзан, но до слуха вразнобой донеслись слова:

– Прямо сейчас… нужно было как-то раньше… не привык ждать.

Говорил мужчина. Отвечали ему женским голосом, и, вслушавшись, Сюзан узнала его: это была декан Коэн! Она толкнула застывшую Кирстен в плечо и на цыпочках поспешила вслед за Шарлиз. Сюзан делила комнату не с ними, а с другой девушкой, потому она юркнула к себе, не прикрывая дверь до конца, и проследила, как подруги тихо-тихо вернулись в спальню и погасили свет. Голоса все приближались.

– …Дело принципа, понимаете?

– …Конечно! Я уже подготовила письмо, заверенную копию разрешения на выезд, доверенность, все необходимое…

– Славно. Но хотелось бы, чтобы вы помнили: мой клиент предпочитает анонимность. Никаких слухов. Ничего подобного.

– Да. Разумеется, я понимаю.

– Это хорошо.

Такого взволнованного, тихого, почти заискивающего голоса у железной старухи Коэн Сюзан еще не слышала и сжала плечи, когда мимо ее двери прошли двое, а затем остановились возле спальни Кирстен и Шарлиз и постучались.

Ждать пришлось недолго. Шарлиз выглянула наружу, словно заспанная, в пижаме, но вся напускная сонливость сошла с нее, когда она увидела на пороге мадам Коэн и того мужчину, «бежевый костюм», помощника Донни Мальяно!

А разве он не уехал вместе со своим начальником?

– Доброй ночи, – без притворного смущения, а смутившись взаправду, сказала она. – Мадам Коэн, что-то случилось?

– Выйди на минуту, – кратко ответила та и окинула Шарлиз быстрым взором. – Только скорее.

Шарлиз сделала, как было велено, украдкой посмотрев в темноту коридора, где, как она догадывалась, подслушивала и подсматривала Сюзан. Стянув на груди пижаму и обняв себя за талию, Шарлиз выжидающе перевела взгляд с мадам Коэн на непроницаемое лицо «бежевого костюма», отчаянно не помня, как его называл Донни Мальяно.

– Шарлиз. В нашем колледже ты учишься уже пятый год.

У Шарлиз похолодели плечи, земля ушла из-под ног. Проницательный Россо заметил, как быстро расширились ее зрачки в карей радужке, и едва сдержал улыбку: девушка одной только неопределенной фразой была приведена в ужас.

И для него это был хороший знак.

– За все это время, буду с тобой откровенна, как и с вами, – мадам Коэн легонько обернулась к Россо, и он кивнул, – ты показала себя весьма посредственно, я бы сказала, без энтузиазма, не тяготея к особым дисциплинам и способностям, не участвуя в активной социальной жизни колледжа и не проявляя себя как-либо еще.

«Она хочет меня выгнать?» – обреченно подумала Шарлиз и вжала голову в плечи. Она не представляла, как будет платить по долгам, если это случится. И куда ей идти? В старый материнский домик? Но нет, его отберут, чтобы оплатить обучение. А может, обратно к Кэтрин? Нет, только не это, только не к ней!

– Тем не менее сегодня мистер Мальяно изъявил желание помочь тебе, посмотрев на то, как ты с готовностью сопровождала нас во время экскурсии. Мистер Россо, – мадам Коэн смолкла, давая ему слово.

Витале Россо улыбнулся, но говорил кратко, сухо и по делу:

– Мистер Мальяно предлагает стажироваться в его компании в течение месяца. У него свой строительный бизнес, а также производство итальянских продуктов питания и некоторые другие проекты. Это отличный старт для твоей будущей карьеры, если пожелаешь в дальнейшем устроиться на приличную работу. Сейчас у тебя не будет жалованья или стипендии, но ты поступишь на полное обеспечение к мистеру Мальяно. По завершении срока мы купим билеты до пансиона, непременно проследим, чтобы ты вернулась в целости и сохранности, а также поручимся за твою кандидатуру в любую контору, перед любым работодателем, к чему бы ни лежала твоя душа.

– Это очень щедрое предложение, Шарлиз, – вкрадчиво промолвила мадам Коэн, едва он кончил говорить. – Поверь моему опыту, здесь, увы, ты не сможешь получить хорошую рекомендацию. Но так вышло, что судьба к тебе оказалась благосклонна.

– Мистер Мальяно не сомневается, что ты дашь положительный ответ. Это ценный опыт – в его штате работают исключительно профессионалы. К его мнению прислушиваются владельцы крупных бизнесов от Чикаго до Атланты. Подумай хорошенько над этим.

Шарлиз не понимала, как ей быть: обрадоваться или перепугаться? Медленно моргнув, она в ступоре уставилась на галстук Витале Россо – голубой в лавандовую точку. Хмель от выпитого вина выветрился из головы сразу же. Как он сказал, этот человек в бежевом? Положительный ответ?

– Я полагаю, ты согласна, раз так долго молчишь, – вместо нее с холодной улыбкой заключила мадам Коэн.

Шарлиз понимала, что согласие ее нужно только номинально: если откажет, станут уговаривать или, чего доброго, правда выгонят. Она бросила беглый взгляд на Коэн и на Россо. Выглядели оба так, словно заранее сговорились, как будут ее убеждать. Шарлиз сжала руку в кулак, и ногти больно впились в ладонь. А какой у нее есть выбор? Сейчас скажет «нет» и вылетит вон из колледжа. Если согласится, есть шанс, что ее правда отметят и дадут хорошую работу. Хорошая работа – вот чего хотела Шарлиз, ужасно страшась будущего и не представляя, что ее ждет после колледжа. Конечно, она понимала, что она ехала вовсе не за этим… Скорее всего, Мальяно имел на нее определенные виды.

– Да, мадам, – сказала Шарлиз, от ответа которой ничего не зависело. Она видела это по металлическому блеску в странно холодных глазах Россо. Вроде бы он улыбался – а взгляд был бездушным, как так? – Я очень благодарна мистеру Мальяно за такую возможность и с радостью…

– Вот и чудно, – скупо бросил Витале, перебив ее, и посмотрел на наручные часы, подвинув рукав рубашки вверх. – Тогда что же, я вынужден вас оставить до завтрашнего утра. Советую ложиться незамедлительно, вылет ранний, в пять часов.

– Вылет? – растерянно вскинула брови Шарлиз, и мистер Россо усмехнулся:

– Ну да. В Чикаго.

Он развернулся к ней спиной и, сунув руку в карман пиджака, молча ушел. Мадам Коэн молчала, пока он не скрылся за поворотом, а затем долго, внимательно посмотрела прямо в лицо Шарлиз:

– Завтрашним утром я передам тебе все необходимые документы. Запомни, мистер Мальяно – очень уважаемый, очень важный человек. На твоем месте я не стала бы совершать никаких глупостей и сосредоточилась на выполнении своих обязанностей.

– Мадам, – растерялась Шарлиз. – Я, если честно, не совсем понимаю, в чем именно они будут заключаться.

– Во всем, моя дорогая, – голос у нее стал суше и жестче, она положила руку на плечо Шарлиз и больно сжала его, – что составляет предмет его интересов. И во всем, что он посчитает нужным от тебя потребовать.

Она притянула оторопевшую Шарлиз к себе, шепнув на ухо:

– Не вздумай наделать глупостей, сопротивляться и устраивать истерики. Все это оставь здесь. Мистер Мальяно – очень, очень серьезный человек. И он не потерпит всяких глупых финтов и ломаний.

Шарлиз, широко открыв глаза, смотрела в одну точку на стене, боясь даже вздохнуть. На что она подписалась?

И главное – был ли у нее выбор отказаться?

– Если ты не будешь дурой, – продолжила мадам, – тебя ждет весьма приятное, приличное, финансово обеспеченное будущее. Перед мистером Мальяно открываются все двери, которые он пожелает открыть. И, если ты ему понравишься, он откроет эти двери для тебя. Поняла?

Шарлиз кивнула, и мадам резко разжала пальцы, снова выпрямившись. Поправила манжету на пышном белом рукаве своей блузы. Снова стала отстраненной, холодной, безразличной.

– Собери самые необходимые вещи и никому ничего не рассказывай, – отчеканила она. – Если я услышу, что после твоего отъезда по пансиону ходят сплетни, найду способ, как взыскать с тебя за них.

– Мадам, я буду молчать, – промямлила Шарлиз, но по плечам уже побежал холодок: она была уверена, что Сюзан все прекрасно слышит.

– Поверь, это ради твоего же блага. Для него ценнее всего – собственная репутация. – Она помолчала, смерила Шарлиз долгим взглядом и, не сказав больше ни слова, ушла.

Шарлиз осталась возле двери в комнату, растерянная и смятенная. Когда каблуки мадам Коэн стихли в коридоре, Шарлиз подошла к комнате Сюзан и тихо постучалась, но ей никто не ответил. Шарлиз выпрямилась. Хорошо же! Она сердито пошла к себе, но дверь робко открылась за ее спиной, и Сюзан виновато выглянула:

– Я думала, это Коэн.

– Нет. Коэн ушла. – Шарлиз помассировала виски, не оборачиваясь, и вздохнула. – Я не понимаю, какого черта происходит.

– Что неясного? – рассудила Сюзан и подошла к ней, обняв за плечи. – Не кисни. Мужик захотел себе молодую игрушку, симпатичную сопровождающую. Будешь бегать в мини-юбке и подавать ему кофе, может, получишь пару шлепков по заднице… Но согласись, это уже что-то.

Шарлиз кивнула: это впрямь было лучше, чем ничего. Ее пробрала дрожь. Она вспомнила его руки и глаза: охватило внутреннее смятение.

– Если Коэн не преувеличивает и он действительно такой Мистер Большой Босс и Важная Шишка, то тебе правда лучше понравиться ему, – заметила Сюзан и усмехнулась. – Я даже немного завидую.

– Ладно!

– Вот тебе крест. Ты стерва, Шарлиз. Уедешь в Чикаго, будешь там развлекаться среди богатых мужчин. – Сюзан подмигнула ей. – С кем я буду курить перед парами? С кем буду прогуливать дипломатическую речь?

– Подсади на это дело Кирстен, – и Шарлиз улыбнулась. Стало немного легче, и Сюзан была права – если нет другого выхода, значит, нужно из сложившихся обстоятельств брать свою выгоду. – Послушай, можно я возьму у тебя те духи?

– Вот еще, нет! – хмыкнула Сюзан. – Очаровывай своего старика естественными ароматами.

– Ну тебя!

– Погоди.

Сюзи быстро исчезла у себя в комнате и вернулась через пару минут. В руке у нее что-то было. Помявшись, она подошла к Шарлиз, серьезно посмотрела ей в лицо и вложила в ладонь то, что принесла, – холодное, на ощупь, как металл, маленькой весомой тяжестью осевшее на коже. Шарлиз нахмурилась.

– Ты мне как сестра, Чарли, – сказала Сюзан и шмыгнула носом. Если бы не покрасневшие уголки глаз и не это, она была бы прямо хладнокровна – но Шарлиз знала, что она чувствует. – Это все на самом деле такое дерьмо – то, во что ты вляпалась.

– Я знаю, – лаконично откликнулась Шарлиз и разжала ладонь. На ней лежал золотой крест с красным искусственным камнем в центре. Цепочка, усаженная такими же камушками, но помельче, была безупречно красива. Шарлиз растроганно подняла взгляд.

– Не вздумай реветь. Пока ты будешь развлекать там старика, я займусь этим твоим Лейтоном, – пошутила Сюзан и не сдержалась, заплакала.

Едва это случилось, она порывисто обняла подругу, с которой делила мысли, чувства, месяцы, годы жизни и с которой они все прежде делали вместе, а потом быстро ушла к себе, и больше Шарлиз ее не видела.

Шарлиз осталась в коридоре. Там было тихо, пусто, почти идеально – разве что не так темно, как хотелось бы. В собственную комнату возвращаться не тянуло, Шарлиз что-то угнетало: может, нервы перед поездкой, может, мысли, кружащие, как птицы, вокруг одного и того же: что будет дальше? Шарлиз прошла до угла и завернула за него, нерешительно остановившись. Она решила зайти в уборную и посидеть там у маленького зарешеченного окошка возле кабинок, в узком месте, где уборщица складывала швабры, – там было хотя бы спокойно, потому что оттуда никто ее не гнал. Она сунула руки себе под мышки, все еще стиснув крест в кулаке, и добрела до туалета, и, как хотела, прислонилась к стене, глядя в высокое окно, выходящее во внутренний дворик с той стороны, где были мусорные баки и черный вход на кухню. На дороге стоял большой фургон с выключенными фарами. Надпись на его белом боку расплывалась в темноте. Потом Шарлиз разобрала что-то про «обслуживание» и устало посмотрела на поля вдали.

Шарлиз вспоминала, как Кэтрин привезла ее в пансион Херша, и Сюзан была первой, с кем она познакомилась. Сначала Сюзан показалась ей слишком болтливой и насмешливой, потом Шарлиз поняла, что не все так просто и Сюзан может быть не только такой, но и другой: доброй, понимающей, способной на поддержку. Не сразу, но постепенно это стало ясно. Год-другой – и девушки сдружились, стали как сестры. Шарлиз очень не хватало родной сестры. Ее младшая, Линдси, утонула на том катере, как и мама. Вот же жизнь. Они не выплыли, а Шарлиз и папа спаслись. Их не утащило вместе с многотонной махиной под воду, они стояли на краю борта и просто упали рядом с ним. Волны захлестнули их с головой, когда катер опрокинулся и, словно влекомый некой силой на дно, потащил за собой мать и дочь.

Фургон врубил фары. Послышались голоса, Шарлиз равнодушно перевела сквозь решетку взгляд и нахмурилась: там был «бежевый костюм», мистер Россо.

Он что-то говорил, слов разобрать было нельзя, но тон – весь такой деловой – насторожил Шарлиз. Она смотрела, как несколько человек в рубашках и брюках выводят пятерых студентов и сажают в фургон. Те спокойно сели сами. Водитель терпеливо подождал, когда за ними запрут двери. Потом Россо подошел к нему, что-то сказал и махнул рукой. Фургон мигнул светом, неторопливо фыркнул, завелся и покатил.

Сунув руки в карманы, Витале Россо молчал, с прищуром глядя ему вслед. Он привык хорошо делать свою работу и был малость обеспокоен, сделал ли ее сейчас как надо. Шестым чувством он что-то ощутил, сродни взгляду в упор, и осмотрелся, а потом поднял голову на фасад пансиона. Сам не зная, что именно его беспокоило, он просмотрел все окна, остановился на втором этаже – там, где к стене были припаяны решетки, – но, увидев пустое окно, отвернулся и покачал головой. Он становится мнительным. Нервным. Дерганым. Это плохо. С такой-то мыслью он и выкурил последнюю за этот день сигарету.

* * *

У Шарлиз был небольшой багаж: всего-то спортивная сумка, в которой она обычно возила форму для крикета, если с командой ездили на соревнования. Кроме пансионской формы, у нее было мало вещей: так что, кроме джинсов, свитера и рубашки поло, она взяла только простое черное платье по фигуре – единственное, что было из формальной одежды, надеясь, что на месяц этого вполне хватит.

К четырем часам полностью готовая, пусть и сонная, она одернула серую складчатую юбку выше колена, хорошенько почистила тонкий черный джемпер влажной ладонью, чтобы на нем не было ни ворсинки, и убрала волосы в косу. Было странное чувство на душе, словно она с этой комнатой навсегда прощалась. Шарлиз посидела на аккуратно заправленной постели. Напротив спала в ворохе скомканного одеяла соседка, свесив руку до пола. Шарлиз в последний раз, запоминая все до мелочей, окинула взглядом стену над своей кроватью, на которой наклеила постеры Джанет Джексон и Guns'N'Roses: их недавно потеснила великолепная Мадонна на черном фоне в серебряном платье в стиле бурлеск – постер был с The Blond Ambition Tour. Между ними в произвольном порядке Шарлиз наклеила на скотч полароидные фотокарточки, старые и новые. Те, что привезла из дома, – три штуки, и те, что сделала уже в пансионе. Перед ней промелькнуло множество родных и знакомых лиц. Целая жизнь, которую она оставляет здесь, пускаясь в пугающую авантюру.

«Делать нечего. Соберись, черт возьми». – Шарлиз встала, поправила на груди крест, подаренный Сюзан, и, немного поколебавшись, сняла две фотографии, уложив их в маленькую дешевую сумочку, которую повесила себе на плечо.

На стене осталось два пустых местечка посветлее, чем остальные. Шарлиз взяла свои вещи, обула теннисные туфли и вышла за порог.

Внизу, в холле, ее уже ждал Витале Россо. На нем был вчерашний костюм; рубашка, правда, казалась не такой свежей, да и лицо тоже было помятым, невыспавшимся. Он немного оживился, когда увидел, как Шарлиз спускается по лестнице, и поднял небольшую кожаную папку в руке:

– Ты очень вовремя. Пора ехать.

Шарлиз кивнула и торопливо вышла за ним из пансиона. Зачем-то впервые сосчитала ступеньки под ногами – семнадцать, и спустилась с крыльца. Ко входу уже подогнали черный «Мерседес», хищно ворчавший двигателем. За рулем сидел безразличный охранник в темно-серой двойке.

– Мадам Коэн хотела передать мои документы… – начала было Шарлиз.

– Все тут, – бросил Россо и открыл перед ней дверь на заднее сиденье. – Давай, залезай.

Внутри было просторно. Кремовый кожаный салон стоил столько, что Шарлиз стало страшно касаться дивана руками, поэтому она сложила их на коленях. У отца всегда были очень хорошие машины, но не такие, конечно. Эта не просто хорошая: она чертовски дорогая. К тому же она ей не принадлежала.

Россо сел вперед, хлопнул дверью, скомандовал:

– Гони, и поживее.

Под колесами скрипнул гравий, насыпанный вдоль тротуара. Пока пансион спал, Шарлиз, прильнув к окну и провожая его взглядом, покидала эти места и отправлялась в совершенно другие, не представляя, что ее ждет.

Глава третья
Дом на Голд-Кост

В международном аэропорту Филадельфии было так много такси, что огромный «Мерседес», похожий на дорогущую яхту среди утлых лодчонок, едва сумел втиснуться на парковочное место. Водитель успел дважды выбраниться, опустив окно, притом ругался так грубо, что Шарлиз даже опешила. Витале будто его не слышал: он изучал какие-то бумаги, держа на коленях кожаный портфель, и снова взглянул на наручные часы, когда «Мерседес» остановился против входа.

– Двадцать минут до самолета, мать твою, – бросил он водителю и мотнул подбородком. – Пойдем, и быстро.

Шарлиз не сразу поняла, что это было сказано ей, и немного замешкалась. Витале вышел первым, взял из багажника ее сумку, сложил наплечный ремень вдвое и понес в руке.

– Ты собралась лететь завтра? – Он через плечо взглянул на Шарлиз: она с осторожностью захлопнула за собой заднюю дверь, не дожидаясь, когда выйдет водитель.

– Нет.

– Нет? Тогда шевелись.

Его человек остался у машины на всякий случай – кому, как не Витале, знать, что порой может случиться что угодно, и тогда тачка должна быть на ходу. Витале широким шагом прошел до автоматических стеклянных дверей, Шарлиз была по правое плечо и взволнованно смотрела по сторонам. Она давно не летала и, понимая, что сейчас придется сесть в самолет, чувствовала, как ее подташнивает от страха.

Внутри аэропорт был как джентльмен с иголочки: блестящий, только что отремонтированный, с белыми стенами и окнами в пол. Такси на парковке скопилось столько, что не продохнуть, а людей внутри оказалось на удивление мало. Витале остановился, быстрым ястребиным взором окинул весь первый этаж и заторопился к стойке регистрации.

Документы там смотрели быстро. Витале и Шарлиз летели бизнес-классом, к тому же опаздывали. К ним подошли по-особому внимательно. Сотрудник пропустил их и попросил идти за ним. Все было впопыхах: Шарлиз, отдуваясь из-за быстрого шага, почти забыла о боязни полетов, но, когда вошла в стерильную зону, снова перепугалась.

– Мы без багажа, – сразу объявил Россо работнику в синей форме. – Только ручная кладь. И побыстрее, у нас пятнадцать минут до вылета.

Сумку проверяли в спешке, едва не вывернув, – но Витале проворчал:

– Кроме ее хлопковых трусов по доллару за штуку, вы там вряд ли найдете что-то интересное.

– Такая у нас работа, сэр, – равнодушно ответил тот.

– Лишь бы не пришлось ради вашей работы задерживать ваш же рейс, – заметил Витале.

Ему в глаза пристально посмотрели – потом отдали сумку.

– Сюда, пожалуйста.

Сотрудник сопровождал их до гейта и вывел к трапу: в самолете уже задраивали люк. В спешке у Витале оторвали от билетов корешки, пожелали счастливого пути. Витале и Шарлиз вручили на попечение улыбчивой стюардессе в синей пилотке. Шарлиз поднялась по трапу, пытаясь унять в коленях дрожь, и вяло последовала, не чувствуя ног, за Витале. Его спина в бежевом костюме заслонила весь проход.

Шарлиз заметила пару недовольных взглядов, которые бросали на них пассажиры, но куда больше внимания она обратила на огромные кожаные кресла друг против друга, накрытые белоснежными до скрипа салфетками: кресла эти образовывали в некотором роде закрытые кабинки. В центре каждой были откидные столики.

Россо сел на свое место, кивнул Шарлиз, и она тоже опустилась напротив него, выглянув в иллюминатор и тут же мучительно прикрыв глаза. Витале на это обратил внимание, но не спросил, из-за чего: догадаться несложно, у девчонки аэрофобия.

В бизнес-классе стояла тишина, разбавляемая приятной музыкой. Сразу после того, как самолет взлетел, оторвав шасси от земли, стюардессы прошли по салону, уточняя у пассажиров, требуется ли им что-либо. Витале сразу попросил вермут себе и шампанское – Шарлиз.

– Выпей, – бросил он, вытягивая ноги в бежевых брюках. Брючины чуть задрались, и Шарлиз увидела темно-коричневые носки и такие же, цвет в цвет, кожаные ботинки. – Полегчает.

«От шампанского? Вряд ли», – подумала она, но последовала совету. Витале Россо сразу достал из портфеля бумаги, скрепленные скобой, и углубился в чтение. Иногда он что-то черкал в них ручкой, отвлекаясь только на вермут. Когда один стакан опустел, он поболтал льдом по стенкам и спросил еще. Шарлиз держала высокий охлажденный бокал и цедила шампанское понемножку: оно было явно дорогим. Возможно, настоящим, а не просто игристым вином. Она неторопливо прикончила первый бокал и робко отставила его на столик; Россо тут же заказал второй. Он знал, что скоро пойдут на посадку, и девчонке лучше ничего не есть, иначе может стошнить.

И алкоголь ей сегодня совсем не помешает. Выпьет, расслабится: так ей будет легче свыкнуться со всем, что случится дальше.

Приземлились спустя два с четвертью часа, вышли в новый гейт в Международном аэропорту О'Хара. Людей там было гораздо больше. Сойдя с трапа, Шарлиз поежилась: это уже не Пенсильвания, где сентябрь стоял на удивление жарким, а Чикаго – здесь воздух выхолаживал пронзительный ветер с озера Мичиган и, судя по мокрой взлетно-посадочной полосе, недавно прошел дождь. Джемпер у Шарлиз быстро продуло, стало зябко, но Витале Россо, шедший рядом с ее сумкой и своим портфелем в руках, набросил свой пиджак ей на плечи.

– Спасибо.

Витале только подмигнул:

– Мы же не хотим, чтобы ты приехала к мистеру Мальяно простывшей, верно?

Они влились в толпу и вошли в здание аэропорта – новое, сверкающее, действительно огромное, солидное, все стеклянно-бетонное. Из окон там, вдали, был виден город: хрустальные небоскребы, теряющиеся в утренних облаках. Небо на западе было затянуто тучами, но на востоке ветер разрядил его пыльно-розовыми облаками. Залюбовавшись видом, Шарлиз остановилась.

– Эй! – Россо развел руками. – И долго мы так будем стоять?

У него, верно, ни минуты свободной не было. Шарлиз взглянула на большие электронные часы под потолком, сменяющие секунды и минуты над головами безразличных людей, торопящихся кто на рейс, а кто с рейса.

– Извините. Здесь слишком красиво.

Витале терпеливо вздохнул. Теперь носиться ему с этой девчонкой; она же, черт возьми, пока не совсем понимает, куда и зачем попала. Он через коридоры и залы, знакомые ему, как комнаты собственного дома, провел ее к выходу. Таксисты наперебой предлагали свои услуги, обступив пассажиров – за каждого дрались, как тигры, но Россо уже встречали. Фредо стоял неподалеку, за их спинами, спокойный и непоколебимый, с достоинством выкатив вперед необъятный живот в черном, хорошо сшитом костюме. Потел он всегда свински, и Витале подозревал, что пиджак не снял именно поэтому – не хотел показывать желтые пятна от пота на рубашке. Фредо Патернити работал у Донни уже лет двадцать, если не больше, и всегда был его водителем. Витале слышал, когда-то Фредо был тонким, даже тощим, и костюмы на нем болтались, но, видимо, любовь к светлому пиву и пасте сделали свое. Он стоял возле черного «Мерседеса R129», почти близнеца тех машин, на которых Мальяно раскатывал в Пенсильвании; роскошного, но с виду неприглядного – так, скользнет смурной тенью вдоль небоскреба, почти незамеченный близ «Астон Мартина» или «Бентли». Колпаки на шинах блестели серебром и были явно сделаны на заказ; намытая тачка тоже сияла. Витале ухмыльнулся. Фредо свою малышку обожал и водил как бог: может, поэтому босс с него тоже пылинки сдувал?

– Фредо! – Витале хлопнул его по плечу и обнялся. – Я даже скучал, здоровяк!

– Да, шеф, я тоже, – улыбнулся Фредо и взял у него сумку Шарлиз. – Сложу в багажник?

– Не вопрос. Слушай, Фредо, – Витале потер ухо, – он дома?

– Пока нет, но велел везти вас сразу туда. Доброго дня, – как бы между прочим сказал он Шарлиз и не стал слушать ее ответ. – Но сам пока на Уэкер Драйв.

– Ага. Тогда вези, куда сказал. – Витале открыл дверь Шарлиз, та не без волнения села в «Мерседес». – Честно, с дороги хочется просто лечь и не двигаться.

– Понимаю.

– Это, кстати, Шарлиз, – сказал Витале, когда все устроились в машине. – Шарлиз Кане. Будет стажироваться у босса. Ты имей в виду, можете еще не раз пересечься.

– Ладно.

Фредо повез. Он водил всегда неторопливо, никуда не спешил, не гнал, соблюдал все правила – даже на светофорах трогал не как гонщики, поджимая газ, а спокойно. Но обладал удивительным талантом во всех местах оказываться быстрее прочих. Витале был с ним как-то раз на деле: он диву давался, куда девалась завораживающая леность Фредо – там он был словно возница на римской колеснице, быстрый, резкий, непредсказуемый.

Сейчас он ехал по пригороду к центральному Чикаго, чтобы показать Шарлиз все его красоты – видно, какое-то распоряжение босса, не иначе, или срезал бы, как обычно, через небольшие улицы. Шарлиз прилипла к окну и наблюдала просыпающийся город с таким интересом, что Витале даже улыбнулся.

– Что, нравится? – спросил он.

– Здесь очень красиво. – Шарлиз помедлила. – И так много высоток.

– Чикаго называют «городом ветров». Небоскребное строительство тут только развивается. Местные воротилы страсть как любят устраивать офисы этаже на пятидесятом, например.

Витале рассказывал и получал абсолютное удовольствие от выражения лица Шарлиз. Она даже не скрывала своего восторга.

– Город ветров? А почему так? – спросила она.

– А один писака выкатил давно еще статью… У нас была одна важная выставка, на ней собрали кучу политиков и толстосумов. Они шесть часов кряду несли какую-то пургу и ни одного намеченного вопроса так и не решили. – Витале хмыкнул. – Ветер языками гнали, ясно?

– Ясно. – И Шарлиз тоже ухмыльнулась.

Чикаго ей нравился: чистый, серебристо-серый, каменный, с островками зелени в парках и по бордюрам. Он ей напомнил родной Питтсбург, пусть даже немножко – та же водная гладь, окружившая высотки, те же стеклянно-бетонные стены. После четырех полных лет в колледже Шарлиз жадно цеплялась взглядом за дома и улицы. Ей почему-то показалось, что она вернулась домой.

Миновав бизнес-центр и проехав мост на Кларк-стрит, Фредо свернул к побережью, к элитным районам, где богачи размещали свои дома и коттеджи в окружении частных владений. Вдоль береговой линии замелькал небесно-голубой Мичиган, отливавший сталью только на большой глубине. С индейского Мичиган переводилось как «большая вода». Шарлиз глядела на огромную ее толщу, на слабые волны, шедшие по глади, и недоумевала, где же край – горизонт был весь залит водой, будто Мичиган был не озером, а морем. Возле него даже дышалось вольнее.

Фредо свернул за купу деревьев у берега, проехал по живописной дороге под нависшими изумрудными кронами, едва тронутыми золотом и багрецом. Началась улица Голд-Кост, показались крыши роскошных домов. В самом конце, в тупике, огороженном каменной оградой выше человеческого роста, находился и особняк Мальяно. Не то чтобы он был здесь самым роскошным, но точно самым защищенным, охраняемым и приватным. Возле большого дома стоял дом поменьше: там жил с семьей Анжело, старший сын Донни. Вместе с Донни большой особняк делили младшие, Пол и Лука. Они пока набирались ума и из-под родительского крыла еще не вылетели. Донни подумывал отстроить третий дом, чтобы поселить там Риту, но муж ее был категорически против – а Рита ему в рот заглядывала и во всем слушалась.

Витале думал, что лопнувшее терпение Донни Мальяно к муженьку своей любимой дочери – это только вопрос времени. Даже самая полная чаша рано или поздно перельется: если так выйдет, может статься, что Карл где-нибудь задержится после работы и наткнется на шайку головорезов. А может, ему подрежут тачку по дороге домой – как знать? Столько сейчас водится ублюдков, никакого спокойствия. Чикаго вообще считают бандитским городом, опасным городом, городом преступных группировок и беззакония – и не зря. Витале выжидал, когда это случится, и мог только молиться, чтобы ускорить процесс.

Вскоре «Мерседес» подъехал к автоматическим вороненым воротам искусной ковки. На территории стандартно была охрана – Витале заметил только двух человек, но третий был где-то еще, может, на обходе. Они слонялись словно без дела, в руках оружия не держали и вели себя спокойно, никто и слова бы не сказал, что они кого-то стерегут. Но Витале знал, что время сейчас неспокойное: Джо Айела из ирландской группировки беспокоил Донни уже второй месяц, а если Донни был беспокоен, значит, жди беды – попусту он не волновался.

«Мерседес» въехал в открытые ворота, дал круг близ пышной клумбы перед крыльцом, усаженной белыми лилиями, и остановился.

Шарлиз подавленно молчала и мяла пальцы. Когда миновали охраняемую зону и шлагбаум с табличкой «Голд-Кост», она поняла, что везут в частные владения. Здесь была не то чтобы глушь… Но людей не дозовешься, если потребуется помощь. Из-за такой ограды не сбежишь. Они проехали два охранных кордона, ворота запирались пультом. Шарлиз почувствовала себя в клетке, но рыпаться было поздно – все, крошка, на дверцу накинули замок. Она беспомощно понаблюдала за тем, как вокруг машины кружат мужчины, наверное охранники, и последовала за Россо, когда он велел ей выйти.

А славный здесь воздух. Она вдохнула глубже: да, хороший. Свежий, озерный, глубокий, и пахнет чем-то… жимолостью, что ли, или туберозой. Она посмотрела вперед, где было озеро, закрытое густо растущими деревьями. Каштаны, остролистые клены, а дальше – рослые дубы, и через дубовую рощу, верно, был проход к Мичигану. Вот так да, дом на берегу озера. Шикарный дом.

Шарлиз осмотрела его, не представляя, чем должен ворочать человек, чтобы отгрохать и содержать этакую громадину. Все здесь было красивым и по-напускному простым: и острые коньки светло-серых крыш, и широкое каменное крыльцо, ведущее на террасу под сентябрьским солнцем, и гараж в кирпичной облицовке на две арки, где поблескивали прямо из темноты фары еще одной машины. Светло-бежевые стены, почти белые, хранили на краске и штукатурке разве что следы от ветра. Длинные окна гостиной глядели прямо во двор, на клумбу, еще одни, пятиугольные, в комнатке под отдельным конусом крыши, выходили и на задний дворик, весь залитый светом и поросший изумрудной травой. В ней редко желтели мясистые кленовые листья, газон был ухожен так, что играл под ветром, точно богатый мех.

Дом был в два этажа плюс чердак. Второй – такой же, но с меньшей площадью, – раскинулся совсем рядом и стоял торцом, как бы отвернувшись, но там был сквозной проход в новый дворик. Шарлиз углядела только пестрый край, кажется, детской площадки.

– Ну что, пойдем? – спросил Россо, закурив.

Все это Шарлиз рассмотрела секунд за десять-двадцать, не больше, но и их Витале соизволил оставить за ней, чтоб она малость пообвыклась, поняла, куда попала. Судя по ее лицу, она все сообразила, потому что кивнула и спокойно последовала за ним, без гримас, без нервов и кривляний. Нормальная молодая женщина, подумал он и позавидовал умению дона видеть людей насквозь.

Вряд ли Донни Мальяно связался бы с человеком ненадежным, пусть даже речь шла не о деле, а о женщине. Даже в личных вопросах он проявлял какую-то звериную осторожность и почти сверхъестественную смекалку, не подпуская к себе никого, кто мог бы добавить проблем в его жизнь. К слову, проблем хватало – он сейчас, верно, один на встрече с Джорджем Айелой. Витале вдруг страстно захотел оказаться там, в его кабинете, возле большого письменного стола, слушая, что ему говорят эти mincchione⁹. Хотел бы он и послушать, что дон им ответит. Уж он такой в ответах… просто песня. Так гладко стелет, что вряд ли уснешь – разве только беспробудно. Настоящее искусство. Витале, конечно, не знал пока, что Айела был из числа тех, кого слова ничуть не трогали: как ни скажи ему, как ни пригрози, все неважно. Он и его ирландская шайка хотели связей с политиками и поддержки – у Донни все это было, у них нет, но они жадно желали этого, напором, наскоком пытались договориться, потому что управляли отчаянными ребятами, не такими осторожными и учеными, какими были люди у Мальяно. Сравнивать подходы Айелы и Мальяно – все равно что устроить бой и в один угол ринга поместить взбесившуюся собаку, а в другой – профессионального хладнокровного бойца. Вопрос спорный, кто победит, но полечь могут оба с большой вероятностью: однако Донни это не устраивало.

– Как тебе местечко, а? – вслух спросил Витале, все это прокрутив в голове. Сейчас у него была другая забота: надо разместить девчонку и ехать по делам. – Какое озеро тут. Какой воздух. А?

– Да, прекрасный, – отозвалась она.

– Ты иди-иди, не стой столбом. Жить будешь на втором этаже, в хорошей комнате, с видом на Мичиган. Тебе понравится. Он постарался, – добавил Витале, стараясь накинуть Донни очков бонуса.

Вот же! Постарался! Ему и стараться не нужно было… Все здесь принадлежит ему, он всему хозяин – от ворот до озерного горизонта. Шарлиз тогда не знала, что владения его распространялись далеко за пределы собственного дома.

Она спрятала улыбку, которая могла бы значить «хватит его нахваливать, я уже разгадала вашу тактику», и поднялась за Витале по ступенькам. Они шли по террасе, когда одна створа тяжелых, двойных дубовых дверей открылась и навстречу им вышла молодая американо-итальянка.

Волосы у нее были волнистые и воздушные, черным облаком объявшие приятное скуластое лицо с удивительно выразительными чертами. Всю копну она забрала заколкой с газовым бантом винного цвета в небрежный пучок на затылке. Кожа была золотистой и смуглой, того же оттенка, как у Донни Мальяно, разве что светлее и мягче цветом. Смоляные тонкие брови она словно в удивлении приподнимала, и они чернели запятыми близ узкой переносицы. Как у любой итальянки, нос казался малость крупноват, но не портил ее. Рот, небольшой, но чувственный, скрывал едва заметную щербинку между белыми крупными зубами. Она была одета в черное платье за колено с белым воротником и воланами на запястьях, на плече несла аккуратную бархатную сумочку в цвет банта. Ее звали Рита Вудхаус, она принадлежала к семье Мальяно и приехала наутро после УЗИ, чтобы навестить отца и лично рассказать ему, как побывала у врача, но не нашла Донни ни в кабинете, ни в других комнатах и уже торопилась к себе в квартиру на Логан Сквер. Увидев Витале, Рита радостно улыбнулась и поспешила обняться: он уже раскинул в стороны руки и привлек ее к себе.

– Слушай, principessa¹⁰, почаще бы ты сюда заезжала! – сказал он, сжимая вокруг нее объятия очень бережно, будто боялся ей навредить. – Сколько мы с тобой не виделись?

– Месяца три, Витале, не утрируй! – она похлопала его по спине.

– Да? А мне показалось, прямо вечность. Но здесь ты не бывала дольше.

– Ну тебя, – она притворно смутилась и отодвинулась от него. – Я вообще-то заехала к папе. Где он прячется?

– Здесь его точно нет, – с добродушной улыбкой сказал Витале. – Может, останешься до вечера? Поужинаешь с нами.

Она покачала головой, взяв его под локоть:

– Нет, не могу, дома меня ждут.

– Какая жалость. – Глаза у Витале смеялись. – Ну сделай хоть раз исключение, не помрет без тебя муженек.

– И не уговаривай, а то соглашусь!

И он, и она знали, что это был просто дружеский флирт, чистой воды блеф: Рита уже два года, как вышла замуж, не ужинала и не обедала дома у отца, разве что на большие праздники, а все потому, что Карл был против. Общество тестя и других родственников жены он насилу выносил, но любил Риту, насколько на то был вообще способен, хотя порой напоминал себе об этом и даже думал, не оставить ли ее. Всякий раз, возвращаясь к себе в квартиру после того, как они гостили у Мальяно, Карл ничего не говорил жене про ее папашу и братьев, но у него на лице было написано: он считал их бандитами, отъявленными головорезами – всех до одного, хотя при нем ни один из них ни разу не выкинул чего-нибудь этакого. Большой загадкой было даже для дона, как этот занудный долдон проник в сердце к Рите. Он и терпел его только из-за дочери, иначе деваться было некуда – Рита, которую до встречи с Карлом интересовала только живопись, как кошка влюбилась в этого носатого еврея с вьющимися черными волосами, всегда гладко выбритого, худощавого, в свободном костюме за сто пятьдесят долларов из магазина готовой одежды. Все это заставляло дона болезненно морщиться: он хотел видеть рядом с дочерью не такого человека. Он видел Карла насквозь и боялся, что тот может предать и продать Риту, как-то навредить ей, мелочно притом, ударом из-за угла, а это порой еще опаснее, чем атаковать в лоб. Он не доверял Карлу, короче говоря, а Карл хорошо это чувствовал и знал: Донни Мальяно на него зуб точит и в случае чего не оставит от него мокрого места.

Так что Карл избрал самую верную позицию для человека беспомощного, мелочного и не желающего делать дона Мальяно своим другом и тем более – дорогим родственником: он просто решил его игнорировать, насколько было возможно, и способствовал тому, чтобы Рита тоже реже виделась с ним. Теперь вот, спустя два года брака, Рита забеременела, и для Карла это стало плохой новостью, потому что значило только одно: тестя в его жизни станет куда больше прежнего.

Витале поднял руки, словно сдаваясь, и покачал головой:

– Ну, как знаешь, principessa, мое дело – предложить. Скажи-ка, – он оживился, ему в голову пришла вдруг отличная мысль, – ты не видела Алессию?

– Нет, – нахмурилась Рита. – Может, она у себя?

– Может, – согласился Витале и взял за плечо Шарлиз, подвинув ее вперед. Рита ее прекрасно видела и до, но деликатно не обращала внимания, пока не представят: мало ли кто это может быть. Случайные люди здесь, конечно, не появлялись, но кто знает – вдруг она с Россо или приехала к Коди… – Послушай, я хочу тебя кое с кем познакомить. Это Шарлиз Кане. – Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел как бы сквозь Риту. – Она – гостья твоего отца, приехала из Пенсильвании. Будет его личной помощницей.

– Я здесь прохожу стажировку, – сказала Шарлиз и осеклась тому, как глупо и наивно это прозвучало.

Всем все и так было ясно, даже без ее попыток отмазаться.

Рита совершенно не смутилась, хотя слова «гостья», а уж тем более «личная помощница» сразу подразумевали «любовница». У этой Шарлиз Кане было совершенно непроницаемое, спокойное лицо, не дружелюбное и не надменное в то же время – а в своем роде странное, словно она одна не понимала скрытых смыслов, замаскированных под простые слова. Шарлиз протянула Рите руку, пожала ее: Рита вскользь вгляделась ей в лицо, на котором не было ни следа косметики; только хранилась какая-то усталая бледность.

– Рада знакомству, – сказала Рита, но эти слова ничего не стоили.

Рада она не была.

– И я, – поддержала Шарлиз. – Вы же Рита, верно? Мистер Мальяно о вас очень тепло рассказывал.

Витале это удивило. Дон, конечно, мог быть откровенным и сердечным, когда это нужно было, – но о детях говорил редко и неохотно, мельком, с отцовской любовью, однако безо всяких подробностей. Показывать свою привязанность к кому-то конкретному в его деле было неразумно. Но раз он захотел поделиться этим с Шарлиз, верно, она чем-то да запала ему в душу.

Или он просто решил ее так к себе приманить? Он знал, что с женщинами дон был прямолинеен гораздо больше, чем с деловыми партнерами, и неуверенно от этой мысли отказался.

– Мне это очень приятно, – улыбнулась Рита. – А теперь простите меня, я правда поеду.

– Погоди. – Витале вдруг спохватился, взглянув на наручные часы. – Ах ты ж черт. Я совсем забыл. Вот зараза!

Главное теперь – чтоб актерская игра не подвела. И Рита, и Шарлиз удивленно посмотрели на него.

– Совсем забыл, что он велел мне подъехать в офис к одиннадцати! – посетовал он и состроил виноватое лицо. – Рита, уж прости, ради бога, но выручи старика.

– Это ты-то старик?

– Рита, – он бережно взял ее за локоть. – Помнишь гостевую комнату с персиковыми обоями?

– Я не живу здесь только два года, Витале, – парировала она, – и амнезией пока не страдаю. Вся эта чушь, что у беременных наглухо отшибает память…

– Очень тебя прошу, – голос его стал сердечным. – Подсоби-ка, будь добра: надо бы показать Шарлиз комнату, рассказать ей, что да как. По-женски. Пока Алессия не освободится. А там уж она подхватит.

Рита подняла на него взгляд, встретилась с его темными глазами. Витале едва заметно кивнул. По-женски – значит, аккуратно, чтоб не заметила лишнего, не была брошена на несколько часов, не влезла куда не надо, не набедокурила, а то мало ли. Если до этого Рита приехала только в гости, то теперь понимала, что отказать не может: пусть и на самую толику, но это были дела Семьи. Она была все еще Мальяно, пусть сейчас девичью фамилию и сменила.

– Хорошо, хорошо, Витале. Но Алессию надо найти, – только и сказала Рита. – А то мне правда нужно быть в городе часам к четырем.

– Ты будешь раньше, – обещал Витале и нежно чмокнул ее в щеку. – Спасибо тебе, дорогая. Ты меня, как обычно, выручила.

Он кивнул обеим напоследок, сбежал по ступенькам вниз, поправив полу пиджака, и тихо бросил охраннику, Франко Тоцци, чтоб он нашел Фрэнни Мальяно, дочку Анжело, старшего сына дона, и глядел за девчонкой Кане в оба, но не запугивал: она не должна ни на малость понять так сразу, к кому попала.

* * *

У Донни был офис в городе, но не в новеньком стеклянном небоскребе, по-модному, как любят теперь молодые дельцы и хапуги, а в старом каменном высотном здании Ист-Уэкер, тридцать пять, на улице Уэкер Драйв. Это был тоже небоскреб, но старой постройки, в семьдесят этажей, с терракотовым вычурным фасадом, посеченным на множество неоклассических окон, и островерхим шпилем, пронзающим небеса подобно готической башне. От этого здания веяло зловещим не потому, что оно выглядело среди блеска и роскоши стеклобетонных гигантов как суровый муж среди лощеной молодежи, а потому, что в шестидесятых при свете дня здесь творились самые темные во всем Чикаго дела. Тогда еще небоскреб называли Зданием ювелиров, ведь в нем каждый офис был занят торговцами бриллиантами. Далеко не все их доходы были легальными, и далеко не каждый бизнес – безопасным. Потому владельцы здания устроили ради них крупнейшую во всех штатах систему крытых гаражей-стоянок, чтобы передовые по тем временам персональные лифты доставляли дельцов вместе с их бриллиантами в офисы прямо в тачках. Тем любопытнее, что в Здании ювелиров, по соседству с ними, на сороковом этаже орудовал сам «Великий» Аль-Капоне, Лицо со Шрамом, и в своем офисе решал человеческие судьбы своих врагов и тех, кому не повезло перейти ему дорогу.

Донни был об этом наслышан, однако не из сентиментальных чувств к другому мафиозо выбрал это здание в качестве своего офиса: в конце концов, Аль-Капоне был даже не сицилиец, а из Салерно. Кроме того, честно говоря, Донни не мог назвать офис «своим» – он был оформлен на другого человека, который владел юридической конторой пятью этажами ниже и был ему доверенным лицом: сам Донни предпочел шестьдесят восьмой этаж, потому что там было тише всего, а этажи под ним пустовали, да и, пока гости ехали на этакую высоту на лифте, могли хорошенько пораскинуть мозгами над целью своего визита и отказаться от мысли протестовать против дона или враждовать с ним: до земли оттуда лететь было бы слишком высоко.

Донни Мальяно принимал на Уэкер Драйв не всех своих знакомых по бизнесу, а только самых весомых и значимых гостей – партнеров среди них не было: с ними Донни общался в другой, неформальной, обстановке, а здесь показывал совсем другую свою сторону.

Его посредник, человек надежный, один из первых чикагских партнеров, к тому же юрист, арендовал весь этаж, и на западе здания Донни устроил себе кабинет. Он был, конечно, большим и солидным, этот кабинет, но и вполовину не таким солидным, как у многих других мафиози до и после него, да и не мафиози в том числе: Донни по своим вкусам был достаточно скромен.

Ему хватало только дубовых книжных шкафов вдоль таких же дубовых светлых панелей по стенам, брошенного на блестящий паркет персидского шелкового ковра «Кашмир Найн рот» в бордовом цвете с хитроумными золотыми, темно-синими и белыми узорами, коричневой кожаной софы, где Донни мог вытянуться – пусть и не во весь рост, – если очень устал за целый день, и стола с мягким креслом. Он не обманул Шарлиз: на столе его действительно стоял новенький белый «Макинтош», но Донни так и не овладел навыком работы с ним, хотя мог отправить пару писем, а остальное не доверял технике и важные вещи через электронную почту не обсуждал. Кроме того, если Донни не было в офисе, за его столом работал Витале, так что «Макинтош», можно сказать, принадлежал скорее ему. Что Донни искренне любил, так это огромные окна в пол – он мог работать и любоваться видом на реку Чикаго, а еще – аквариум.

Он затруднялся ответить, сколько денег стоила ему эта слабость, но никогда не жалел о потраченном. Нигде, кроме как в Здании ювелиров, он не мог бы позволить себе завести аквариум с тигровыми акулами, а здесь завел – огромный, на шестьдесят тысяч литров, от пола до потолка, со стеклом толщиной в пятьдесят сантиметров, с голубой и синей подсветкой, мягко выхватывающей в спокойном полумраке дальней части кабинета движущиеся в чистейшей воде гибкие серые тела. Здесь было пять особей, пять тигровых акул, грозно режущих воду острыми хвостами и спинными плавниками. Обычно, погруженный в приятную темноту, аквариум был невидим для гостей, но когда Донни оставался один или желал показать свою жемчужину кому-нибудь, чтобы впечатлить или напугать, то включал слабую подсветку и прогуливался к прозрачному резервуару с толщей океанской воды, понимая, какое трепетное впечатление производят его малышки на гостей.

Еще в детстве Донни всегда завораживала грация и молчаливая смертоносность этих тихих хищников. В молодости он не раз погружался в специальной противоакульей клетке в Атлантику, чтобы полюбоваться большими белыми, рифовыми акулами и рыбами-молотами. Доводилось ему плавать с акулами и в открытой воде. Когда он завел аквариум, то подрядил к уходу за ним лучших на побережье специалистов, выписал профессионала с берегов Флориды и был для рыб идеальным внимательным хозяином.

Но сегодня он не хотел показывать акул своему гостю.

В рыже-коричневых телячьей кожи креслах против него сидели двое мужчин, один постарше, другой – помладше. Они приехали на шестьдесят восьмой этаж в сопровождении своих телохранителей, которых остановила охрана Донни еще в приемной, и Донни знал, что, конечно, перестрелки здесь не будет, но не был до конца в этом уверен, потому что речь шла о Джо Айеле – человеке очень дурного прошлого и еще более дурного будущего.

Джо и его брат Конор были ирландцами: это многое говорило о них. Сицилийцы и ирландцы друг другу были врагами почти кровными и редко сходились в интересах, более того – конкурировали за все, от территорий до сфер влияния. И те и другие с молочных зубов шутили друг про друга и одинаково презирали. Ирландцев считали неотесанными пьяницами, про сицилийцев говорили – они макаронники и слабаки. Ходили слухи, что Джо был родственником Шона Барра, который управлял бандой Вестис, заведующей тотализатором в Адской кухне в Нью-Йорке. Вестисы отдавали двадцать процентов прибыли семье Ломбарди, пусть те и были сицилийцы и макаронники: дело было вовсе не в этом, а в том, что Ломбарди могли их размазать одной левой. Джо до двадцати восьми служил у Барра в силовом отряде и распоряжался некоторыми из солдат, пусть у ирландцев мафия строилась иначе, чем у сицилийцев, – однако принципы были схожи. Брат у Джо оказался тогда еще слишком молод и только входил в дело.

Заручившись поддержкой Барра, который хотел видеть Чикаго возможной кормушкой для своей семьи, Джо – резкий, молодой, стремительно принимающий опрометчивые, жесткие решения – отправился туда почти вольным стрелком с горсткой своих людей, самых отчаянных и надежных, с целью закрепиться на новых позициях за год. Барр знал, что в Чикаго была большая проблема. Проблема даже худшая, чем та, с которой сталкивались его предки, встретившиеся с Капоне. К тому времени Чикаго принадлежал семье Мальяно и его клану Пешекане, что с итальянского переводилось как «акула», а на сленге, какой был в ходу, звались «дельцами». Долгие годы здесь орудовало столько маленьких бандитских группировок, что на улицы было просто небезопасно выходить даже ранними вечерами – а в некоторые районы люди вовсе предпочитали не соваться. Так было, когда Донни только перебрался в Чикаго. Он знал, что это выжженная войной земля, что здесь было столько бандитского отребья, что можно выйти утром за кофе и тебя нашпигуют пулями уже к обеду. Ньюйоркцы, настоящие короли преступного мира, которые заправляли многими вопросами у мафиози по всей Америке, хоть и приняли дружеское расположение Донни, которое он укреплял долгие годы после смерти отца, но не стремились выказать ему ответный дружеский жест. Все просто – они не знали, что от него ждать. Он для них был пока фигурой неясной, традиционно ему не доверяли и считали одним из бешеных чикагцев – непонятных, опасных, рвущих друг другу глотки дикарей. Донни не стремился доказать обратное, по крайней мере не слишком: пусть думают так, пусть лучше недооценивают его. Он разыгрывал свою карту, они – свою, и по итогу, когда придет время вскрываться, он хотел иметь в рукаве все тузы.

Он долгие годы был здесь хозяином, единственной крупной рыбой в этих местах. Чтобы собственные люди не расслаблялись, бизнес не стухал с головы и существовала свободная конкуренция, он не душил на корню всех вольных стрелков. Бешеных и зарвавшихся убирали, нормальных, готовых слушать и сотрудничать, оставляли на маленьких кормушках. Донни здраво рассуждал: какой же он король без подданных? – и все, кто хотел работать на его земле, работали и говорили о нем как о благоразумном доне, и платили ему процент, какой – зависело от разных обстоятельств. Со временем у Донни появлялись друзья, готовые оказывать ему разного рода услуги, отвлекать на себя внимание полиции, если то было нужно, и подстраховывать по прочим вопросам.

Недавно в Чикаго переехал Айела со своей бандой.

Год назад Донни не обратил на него особого внимания. Он велел Россо все разузнать про него, как только тот сошел с самолета, и равнодушно приказал: будет быковать и дерзить – сровняйте его шайку с землей, станет играть по правилам Пешекане – пусть работает. Донни знал, что в Чикаго ирландцев во время сухого закона считали главными. Их полем деятельности было бутлегерство и автомобильные кражи. Они покрывали местных проституток, крышевали алкотрафик и отвечали за ввоз-вывоз алкоголя. После того как Чикаго облюбовал Аль-Капоне, ирландцев отсюда выжили: итальянцы, как никто другой, умели взять дело в крутой оборот, если того хотели. Донни считал предрассудками прошлого прижимать к ногтю человека, допустим, только за то, что он не сицилиец. Подумаешь, парни из Ирландии. Так он утверждал вслух, для всех. На деле же привычка судить по происхождению у всех в этом деле оставалась. Свои держались своих. Чужим не доверяли. Посмеиваясь, Донни знал, что с его могуществом Айеле, тупоголовой ирландской сволочи, не сравниться – потому оставил решение по его вопросу на потом и велел своим людям, во-первых, наблюдать, чтоб Джо вел дела прилично, а во-вторых, не обострять межрасовую рознь и вообще не возникать по мелким вопросам. Жили же они складно с черными группировками в двух кварталах и спокойно сотрудничали с латиносами. «Это вам не Сан-Франциско», – жестко говорил Мальяно своим капореджиме, боевым генералам, намекая на войны уличных банд, которые в Городе ангелов не могли пресечь даже местные доны. Он такого у себя потерпеть не мог.

Но сицилийцы утверждают, что каждый мужчина хотя бы раз в жизни должен совершить ошибку, и так вышло, что Донни эту ошибку совершил. Он это понял, когда слушал Джо Айелу у себя в кабинете, пока тот говорил так, словно ставил Донни условия. А он и ставил. Пока не очень нагло, но небрежно, неуважительно – в принципе, это было обычным для ирландца делом. Плевать он хотел на вежливость и статус дона Мальяно. Тот был только старым сраным итальяшкой, вот что думал Джо.

Он развалился в кресле, будто сам был хозяином кабинета, а не Донни. Донни, как сицилийцу, это претило, его горячую кровь это заставляло вскипать так, что на руках под рубашкой выступили вены и жилы, но он терпел и молча играл челюстями, глядя то в свои записи, оставленные на столе, чтоб просто занять чем-то руки и глаза, то на Джо. Вопреки всем известным стереотипам о рыжих веснушчатых ирландцах, Джо был мужчиной крупным, мускулистым, могучим и ни разу не рыжим, а с очень темными каштановыми волосами, щетинистыми щеками и мясистым лицом. Подбородок у него был выдающийся, с крупной ямочкой, как у какого-нибудь римского патриция. Глаза – большие, серые, с пушистыми ресницами. Белая рубашка, показавшаяся Донни несвежей, и плохо посаженный клетчатый костюм на его массивном теле выглядели лишними и нелепыми. Ему бы подошли военные карго и тактический жилет, он был не дальновидным лидером семьи, нет – но хорошим бойцом, Донни это видел. Он медленно скользил взглядом по тяжелым кулакам Джо, по расстегнутой пуговице на мощной груди, по суровым складкам в уголках большого рта. Такой грубый, кажущийся неотесанным мужланом человек наделал столько шума, Signore Dio¹¹.

Брат Джо, Конор, показался Донни приятнее. Младше его лет на восемь, с улыбчивыми глазами, но сейчас необычайно серьезный и бледный, такой же щетинистый и темноволосый – разве что стрижен не так коротко, как Джо, он был даже по взгляду благоразумнее. Благоговейно изучал кабинет и его хозяина – пусть думал, что исподтишка, но ладно, молодости это простительно. В его глазах светились страх и уважение, и Донни это нравилось. Конор был одет опрятнее, даже щеголевато, в модный свободный костюм из английской шерсти. Донни никогда эта странная любовь к ворсистым костюмам не была понятна, оно и ясно – итальянцы предпочитали ткани гладкие и мягкие, шелковые, но такие, чтоб держали форму и из любого тела лепили мужественную анатомию, даже если владелец этого тела налегал на сдобные маритоццо и «Настро Адзурро»¹².

Кто бы взглянул на их встречу со стороны, только посмеялся бы: Донни Мальяно, величественный, рослый, загорело-смуглый, с мышиного цвета волосами на почти бритой голове, в черном солидном костюме, который вытачивал из и так широкого разворота плеч скульптуру из галереи Уффици, словно на глупых детей смотрел на двух ирландцев против себя. Они, бледные и темноволосые, взмыленные в своих пестрых костюмах, которые носили с непривычки, казались жалкими просителями, хотя Джо Айела говорил очень дерзко, и под конец речи тон его был уже почти требовательным.

Когда он смолк, Донни не спешил взять слово: спешка многие вещи только усложняла, да и он стремился показать свою весомость и значимость, свою важность. В конце концов, от его решения многое зависит, и, как бы ни хорохорился этот pazzo¹³, но он здесь никто и весь год по щелчку людей Мальяно отдавал нужный процент со своего дохода, а значит, плясал под его дудку и уже был у него в подчинении.

Донни задумчиво сложил руки на столе в словно молитвенном жесте, прислонил к кончику мясистого носа указательные пальцы и чуть расслабил удивительно чувственные для мужчины своего возраста губы, такие темные, что казались багрово-синими от тока пульсирующей в них крови. Лицо его выражало крайнюю степень скуки: хорошая маска, если ты почти разъярен. Он знал, что порадует Айелу, если вслух вознегодует, но выразить свое безразличие было необходимо, словно к нему постоянно приходят вот такие наглецы с требованием убрать оброк вовсе или снизить его до минимума.

Наконец, Донни сказал, когда молчание стало уже тягостным, а Айела начал подергивать носком своего коричневого ботинка с перфорацией вдоль каблука:

– Я вас выслушал. Понимаю, что вы хотели бы изменить условия нашего сотрудничества.

Джо усмехнулся, поглядев куда-то вбок. Его бесила холодная надменность Донни, высокомерное выражение глаз, типично сицилийский хитроумный прищур, жестокая улыбка в складках губ. Он, Джо Айела, не для того сюда ехал полдня из Пилсена и трахался в этом чертовом лифте шестьдесят восемь этажей в сопровождении потных итальяшек-конвоиров, чтобы этот ублюдок с золотыми печатками на руках над ним так дерзко смеялся.

– Я понимаю, что вы желаете устроить здесь, в Сайтсайде, свою базу, свое, так сказать, гнездо, и потому разочарованы, что вам не продают нужное здание.

Донни с удовольствием сверкнул хищной улыбкой. Клыки у него чуть выдавались из всего зубного ряда, что на верхней, что на мощной нижней челюстях. Этот дефект внешности он никогда не пытался исправить – зачем, если все цепенели от его улыбки?

– Это не ваш город, мистер Мальяно, – не выдержал Айела и перебил его, – чтоб решать, могу я купить какой-то дом в Чикаго или нет.

– Верно, – спокойно согласился Донни. – Не мой. Потому мне странно было слышать эту претензию в вашей речи. Претензию в мой адрес, похожую на укор. Быть может, вы случайно перепутали мой кабинет с кабинетом градостроителя, или мэра, или политика, отвечающего за подобные вопросы?

– Чикаго – не ваш город, – повторил Джо, теряя терпение. Кулак сжался на подлокотнике изящного кресла. – Но вы ведете себя так, будто всем здесь заправляете.

Донни пожал плечами, равнодушно выпрямился и закрыл блокнот с записями, отложив его в сторону. Он таким образом показывал, что встреча медленно клонится к концу и больше никаких дел с людьми Айелы он решать не намерен.

– Если на то пошло, – сказал он рассудительно и тихо, – я мог бы посоветовать вам несколько достойных исторических зданий в Пилсене, где вы сейчас и обретаетесь. Чем Пилсен так плох? Мой сын недавно обедал там в мексиканском ресторане. – Он поднял на Джо прозрачные зеленые глаза, в молодости пугающе яркие, теперь от времени выцветшие, но все еще дьявольски жестокие. – Прекрасное место.

– Мне кажется, вы совсем ничего не слышали из того, что я сказал, – взъярился Джо. – У меня на Сайтсайде есть свои дела.

– Ничем не могу помочь, – холодно сказал Донни и снова улыбнулся. – Я не могу повлиять на итоги вашей сделки с владельцем нужного дома. Это частное лицо, только оно решает, кому и что продавать…

– Его зовут Фернандо Молинари, – перебил Джо. – И вы, и я хорошо знаем, кто этот человек. Он владеет фасадами многих зданий в центре Чикаго.

– Ну вот, видите, хозяина дома вы уже знаете, – подхватил Донни. – Тогда чего вы хотите от меня? Обратитесь к нему. Теперь следующий вопрос… При чем тут ваш странный монолог о тотализаторе и снижении ставки на него, я не уловил суть просьбы?

– Это не просьба. Это условие.

– А, – с важным видом сказал Донни. – То есть вы ставите мне условие, что хотите вести тотализатор на Сайтсайде?

– С минимумом отступных по нему, – подчеркнул Джо.

Донни покачал головой и вздохнул. Он посмотрел в сторону, качая головой. Затем снова взглянул на братьев Айела.

– Сколько вам лет, Джо? – почти с упреком спросил он.

– А есть какая-то разница?

– Ну и все же. – Голос у Донни стал теплым, отеческим, участливым, очень мирным.

Джо процедил:

– Тридцать.

– Ай, разве это возраст для мужчины? – Донни поморщился. – Вы же почти мальчик, мой любезный друг. Вот что, я прощу вам эту горячность и спешку, эти несостоятельные мысли о каких-то там условиях, эти упреки и трату моего времени, потому что вы еще просто молоды и многие вещи упускаете из виду. Мне был тридцать один год, когда я стал во главе семьи, – он закатил глаза, – и я тоже совершал ошибки, но рядом со мной были старшие и опытные люди, которые сберегли меня от многих стыдных решений. Рядом с вами, увы, только младший брат. У ирландцев вообще принято слушать советы старших?

Донни прижал ладонь к груди и кивнул Конору, будто извиняясь. Тот залился густым румянцем. Он понял: Донни только что размазал его будущий возможный авторитет, как плевок по полу.

– Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать от старого итальянца всю эту чушь, – грубо рявкнул Джо. – Я приехал, чтобы говорить о деле.

– Без обид, мои любезные друзья, – его перебил уже Донни, с каждым словом тон резал острее бритвы, – но обижусь теперь я, если мы будем продолжать так же и о том же. Предлагаю вести вопросы бизнеса пристойно и беспристрастно: у меня к вам нет претензий. С покупкой здания я вам не помогу: я им не владею.

– Ложь.

– Ну, как хотите. – Донни равнодушно развел руками. – На Сайтсайд пустить вас тоже не могу, извольте – как на вас посмотрят другие люди, которые там работают много лет, мм? Центр всегда был нашим, другие районы мы распределили как полагается, и все живем в согласии. Может, из Нью-Йорка кажется, что здесь можно делать все, что пожелаешь, но это не так. Мы не вольные стрелки, мы установили правила и их придерживаемся: вы работаете в одном месте, мы в другом. Ирландцы в ирландском квартале. Китайцы – в китайском. Евреи – в еврейском. Ну, все честно?

– И только Сицилия гуляет, где хочет, – съязвил Джо.

– У меня на родине говорят: non toccare il problema finché il problema non tocca te¹⁴. – Донни устало откинулся на спинку кресла, и Конор Айела увидел под очертаниями его черного костюмного жилета тяжелую широкую грудь, поднявшуюся во вздохе. – Спасибо, что навестили меня.

– Мы ничего не решили, – сказал Джо, но встал.

Донни не потрудился этого сделать и блеснул глазами исподлобья.

– Спасибо, что навестили, – снова сказал он.

Встал и Конор. Он молча кивнул Донни, скривившись, будто ему было неловко за брата. Оба пошли к лифтам: охранник появился из тени кабинета, словно из ниоткуда, и вежливо проводил их от стола дона по огромному пустому этажу, где больше ничего не было, кроме рабочего уголка Мальяно и далекого, невидимого аквариума.

Донни проследил, когда приедет кабина, гости войдут в лифт и уедут к чертям отсюда. Он заложил за затылок руки, сцепил их в замок и взъерошил бритые под машинку короткие, колючие волосы. Все тело ломило: он долго пробыл почти в одной позе и теперь очень устал.

Он поднялся, выпрямился, повел плечами и повернулся вправо-влево. Сучьи ублюдки, ирландские свиньи: теперь он мог как угодно их называть, подойдя к окну. Вон их машина, их черный «Рейндж Ровер». Четверо быстро вышли из Здания ювелиров, сели в тачку и укатили. Донни с ненавистью сощурился, глядя им вслед.

Неужели они думали, что он, сицилиец, уступил бы им Сайтсайд? Неужели этот Джо Айела настолько туп, что решил, будто заставит Донни сделать это? У его условий не было никаких выгод, никаких конкретных предложений: только звериный напор и жадные требования, больше похожие на угрозы. Донни даже не стал спрашивать: «А что получу я, если уступлю вам?» Он не хотел уступать, потому что был здесь главным, он держал весь Чикаго в кулаке, этот город был вотчиной его семьи многие годы, он отвоевал его пóтом и кровью и поставил все дела на рельсы ценой жизни своего отца – а это шваль, так, отребье, кормящееся от тех кусков, что летят в стороны во время его кровавого пира.

Он поморщился. Вдруг зазвонил телефон. Донни подошел к нему, снял трубку: это был Витале. Он звонил из машины, мол, «Мерседес» уже подан. Прекрасно. Витале добавил, что он приехал в Чикаго как положено, с утра, и уже передал в руки домочадцев девушку.

Сначала Донни не понял, о какой девушке речь, – встреча с ирландцами немного его взбеленила, он давно не был так зол от подобной наглости. Витале рассмеялся в трубку и напомнил: как же! Ну та, с черными соболиными бровями, ну, которую он привез из колледжа. Та, что не должна быть в списках, помнишь, босс?

– А, эта, – сказал Донни, и голос его стал мягче. – Как она добралась? Все хорошо? Ты устроил ей комнату?

– Да, все устроил.

– И одежду тоже устрой, и обувь, и обед, в общем, по высшему разряду – пусть будет спокойна. Побалуй ее сегодня. Я хочу приехать утром домой и увидеть на ее лице улыбку.

– Утром? – Витале помолчал. – Я ожидал, что мы из офиса поедем… Я стою внизу, босс, могу подняться.

– Нет. Я пока не в настроении. Дуй в особняк.

– Но Рита тоже дома, осталась на обед.

Донни тяжко вздохнул, почесал затылок.

– Послушай, Вито, я не могу, понимаешь? Я сейчас на взводе. Разыгралась мигрень. Весь день насмарку. И ты ко мне не поднимайся. Знаю, что ты приехал только за мной, но лучше поезжай назад, приголубь моих девочек как следует, а уж я завтра вернусь в строй. Пока.

Он вспомнил девушку, которая так ему приглянулась, но голову пронзила острая боль. Приступы мигрени иногда мучали его, особенно после перелетов, таких, какой был вчера. Вместе с тем он чувствовал дразнящее желание во всем теле. В другое время он бы поехал снять напряжение к одной из бывших, а может, к любовнице, которая жила возле Лейквью. Там было множество многоквартирных домов: удобный район, чтобы затеряться. Донни завел себе любовницу для физической разрядки, потому что ему это было иногда нужно, но сейчас остался в офисе. Девушка из Пенсильвании теперь занимала его мысли, скользя в них, как темноглазый неясный призрак. Донни, ворча, снял пиджак, повесил его на спинку кресла, лег на софу в рубашке и жилете и прикрыл глаза, вспоминая ее черты и голос.

Шарлиз. Да. Так ее зовут.

В животе что-то тепло, приятно екнуло, Донни подложил локоть под голову и зевнул, расстегнув две пуговицы рубашки сверху. Он, как сейчас, вспоминал ее лицо: аккуратные большие губы, темно-бежевые от природы, и карие глаза под широкими черными бровями, и короткие черные ресницы. Вспоминал светлую кожу, похожую цветом на разбавленное сливками крем-брюле, и очертания налитой груди под блузкой. Под закрытыми веками скользили его беспокойные глаза. Он проваливался в сон, полный боли. Зачем он привез ее сюда, эту девушку с коньячными глазами, пускающими янтарные блики на свету? Зачем привез ее, одинокую, никому не нужную, не человека, а тень, которую так легко устранить, как ему будет угодно, так легко уничтожить, которой так легко овладеть и обладать?

Потому что там ей небезопасно находиться. Потому что там никому не безопасно. Потому что он не хотел, чтобы ее уничтожали. Потому что было бы больно, владей кто-то ею насильно…

Почему ему так это важно? Потому, что она напомнила ему кого-то… Он крепче зажмурился при мысли о Доре. Нет, не стоит о ней вспоминать сегодня. Надо разделять прошлое и настоящее. Надо оставить ее там, где мертвецам быть и положено…

Снова зазвонил телефон: пришлось вставать. Это был Фрэнк Кьяццо, один из капореджиме Донни – спрашивал о дальнейших действиях касаемо банды Айелы.

– Все делаем как обычно, Фрэнки, – небрежно ответил Донни, снова укладываясь на софу с переносной трубкой. – Подгони пару надежных парней в Сайтсайд, мне не надо, чтобы эти собаки ирландские там объявились и начали тихушничать. А они могут тихушничать, имей в виду.

– Понял.

– Мы, конечно, не можем так вот просто заявиться к ним на район, но пусть еще пара твоих человек следит, какая обстановка в Пилсене.

– Хорошо, дон. Сегодня вам нужны мои ребята в «Вест Луп»?

Донни вздохнул и помассировал уголки глаз: он собирался отвезти туда Шарлиз, но это будет точно не этим вечером.

– Нет, Фрэнк, отбой. Я останусь на квартире.

Это означало, поспит у себя в офисе.

– Понял. – И Фрэнк отключился.

Донни снова встал, положил трубку на станцию, нашел у себя в столе таблетки золмигрена, которые раньше хорошо помогали ему от головной боли, а теперь он, наверное, к ним начал привыкать. Он проглотил пару пилюль, не запивая, улегся обратно и сделал судорожный глоток, отчего дернулся на широкой шее его кадык. Донни поворочался: этой софы ему было мало, и он подумал, что стоит купить сюда диван поудобнее и побольше. Сложив на груди руки, он прикрыл глаза, стараясь уснуть, чтобы боль перестала гнездоваться в висках и затылке, такая острая, будто ему в черепе пытались просверлить несколько дырок, и промучился около часа, прежде чем правда задремал – и проспал от двух часов дня почти до утра, как выключенный.

Глава четвертая
Дела семейные

– Осторожно, не споткнись: здесь половица под ковром отходит, и он сборит. Видишь, складка.

– О'кей.

Шарлиз перешагнула через ту самую ступеньку со сборящим ковром и вслед за Ритой поднялась на второй этаж; там было будто бы темнее, чем на первом, из-за темных стен, дубовых коричневых дверей по обе стороны коридора и единственного маленького окошка в дальнем его конце.

– Комнат много, – сказала Рита. – Твоя вон та, предпоследняя дверь справа.

– Хорошо.

Они прошли к ней, и как бы между прочим Рита заметила, указав на одну из дверей в конце коридора:

– А здесь – спальня папы.

Шарлиз ничего не сказала, чувствуя, как пылают щеки. Что еще она ожидала? Всем очевидно, чего ради ее сюда привезли: уж явно не стенографировать на всяких встречах за Донни Мальяно, словно заядлая секретарша. Рита вошла в нужную спальню и обвела ее глазами:

– Да. Сколько времени прошло, а совсем ничего не изменилось.

Здесь были большая двуспальная кровать темного дерева с красивыми витыми столбиками, пестрые, немного старомодные цветочные обои, лакированный комод, такой же большой шкаф на две дверцы и темно-синее огромное кресло с высокой спинкой. Окна в пол, снабженные французской решеткой, открывались на широкую террасу, общую для двух комнат сразу. На ней стояли плетеные кресла и диванчик; стена была увита плющом, рябым из-за багряных и тускло-зеленых листьев.

– Ну что, как тебе? – Рита прошлась к комоду, попробовав, есть ли на нем пыль. Конечно нет. – Нравится наш дом?

– Да, очень симпатичный, – осторожно сказала Шарлиз.

Обстановка богатая, но в то же время словно бы простовата: эти цветочки на стенах, прямые линии мебели и бронзовые ручки, молочные простыни и пухлые шелковые подушки в два ряда – будто она оказалась в зажиточном загородном доме, сделанном в итальянском стиле. В белой вазе, скорее похожей на кувшин, стоял свежий букет, собранный из белых роз. Шарлиз изумленно вскинула брови, но Рита знала, что лично отец таким не озаботился бы ради приезда кого угодно – а вот Витале мог отдать распоряжение, потому что Донни это одобрил бы, просто его внимания это не стоило. Это был уже отработанный прием. Шарлиз подошла к цветам поближе и тихонько принюхалась: запах был чудесным.

– Сколько тебе лет? Откуда ты? – не скрывая любопытства, спросила Рита, отдергивая в стороны тяжелые бархатные шторы.

– В этом месяце будет двадцать три года. Я из Пенсильвании… Выпускаюсь из колледжа Милтона Херша. Никогда о таком не слышала?

Рита на мгновение замерла, но сразу продолжила поправлять шторы, как ни в чем не бывало.

– Нет, – солгала она, и голос прозвучал суше, чем хотелось бы.

Признаться, отец сумел ее удивить: нашел себе молодую подружку, девочку на побегушках. Рита знала, что так о нем думать не стоило, но, бога ради, она уже не маленькая и понимает, что он с Шарлиз будет не в шахматы играть. Вот уже семь или восемь лет Донни Мальяно был одинок и не приводил женщин в дом, и даже если у него были отношения, он никого в них не посвящал.

– У вас здесь очень красиво, – заметила Шарлиз. – Дом прекрасный.

– Оставь лесть и похвалу для папы, – усмехнулась Рита. – У меня другой вкус. Это он ударился в итальянский стиль, а мне это никогда не нравилось.

– Ну, может, он малость несовременный, – созналась Шарлиз. – Но уютный.

– Не помешало бы сделать ремонт и все здесь переиначить.

Шарлиз не стала возражать: она подошла к вазе, любуясь тугими, свежими бутонами роз.

– Но папа живет почти всегда один, – продолжила Рита и подошла к Шарлиз, деловито расправляя букету листья, просто чтобы занять руки. – Разве что с Полом и Лукой, иногда они приезжают к нему. Это мои младшие братья, они сейчас поселились в университете при кампусе, – тут же пояснила она и показала в окно. – А видишь вон тот дом?

– Да.

– Там живут Анжело и Алиссия. И Фрэнни, это их дочь. Ей шесть.

– О.

– Папа посчитал, что им будет удобнее с ним по соседству. Да и Фрэнни от него не отлипает: он ее герой, даже больше к нему льнет, чем к родному отцу, да оно и неудивительно, папа с нею с пеленок возится, – и Рита улыбнулась. – Думаю, если ты останешься до завтра, то со всеми познакомишься.

– Я буду стажироваться здесь месяц.

– Ну, тогда точно познакомишься.

Месяц. За месяц отец наиграется и решит, куда определить девчонку. Понравится самому? Купит квартиру или отправит на одну из тех, которые он и его парни держат для тайных встреч или любовниц. Пресытится ею? Сведет с кем-то еще. В любом случае она в надежных руках, потому что он не садист, не тиран и не извращенец, – насколько верила в это Рита, умом понимая, что знает отца только на маленький процент, на который он сам разрешает себя узнать. Но и Шарлиз не кажется наглой, глупой или развязной: ведет себя скромно, если не сказать – скованно. Наглых здесь осекают, умных поощряют. Папа частенько подшучивал над родными, припоминая сицилийскую старую поговорку: кто глух и нем, к тому же слеп, тот тихо проживет сто лет. И Рита уже давно не думала, что это просто какая-то очередная народная мудрость, которыми отец порой щедро сдабривал свою речь.

Рита потерла лоб. На тонких пальцах сверкнуло простое обручальное кольцо с маленькой бриллиантовой дорожкой. Карл подарил его с получки, когда делал предложение; отец всегда втайне посмеивался над кольцом, называя его «адвокатским галстуком»: дорожка чем-то впрямь походила на галстук, и Рита даже не разговаривала с папой неделю, потому что из-за его шуточки только галстук теперь и видела.

– Слушай, может, переоденешься с дороги, и выпьем чаю? – предложила она.

– Лучше черный крепкий кофе…

– Конечно. – Рита подошла к двери в ванную комнату, открыла ее и включила свет. – Пользуйся чем хочешь и не стесняйся: как будешь готова, иди вниз, на кухню – ты ее сразу увидишь, она прямо за гостиной.

«Прямо за огромной гостиной, где мы всем курсом могли бы играть в крикет», – мрачно подумала Шарлиз, но кивнула.

Рита пошла на выход, когда Шарлиз спохватилась:

– Погоди. Я схожу в машину за сумкой.

– Зачем? Ее занесут, не беспокойся.

Шарлиз смутилась:

– У меня там вещи.

Рита кивнула, улыбнулась. Она хорошо знала Витале Россо и его манеру исполнения отцовских приказов, и если это так, то никакая сумка Шарлиз была не нужна. Рита вернулась к шкафу и заглянула внутрь.

– Как я и думала, – сказала она. – Все на месте, не переживай. Твою одежду принесут, а пока бери то, что для тебя приготовили.

Шарлиз уставилась на полки и вешалки, где аккуратно были сложены и повешены разнообразные костюмы и платья.

– Готова спорить, в комоде то же самое, – продолжила Рита и рассмеялась. – Ты бы видела свое лицо!

– Я просто такого не ожидала, – как можно спокойнее сказала Шарлиз, хотя, что говорить, ей было приятно.

– О, от отца можно еще и не такого ожидать, – откликнулась Рита, прекрасно зная, что набивает ему цену и достоинство в глазах Шарлиз. Вон, страх почти исчез из взгляда; наверняка ей не терпится дождаться, когда Рита уйдет варить кофе, и она побежит разглядывать обновки. – Ладно, жду тебя внизу.

И она правда вышла. Но ошиблась в одном: Шарлиз, пусть и была впечатлена щедростью и прозорливостью Донни Мальяно, не помчалась рыться в тряпках, не стала со счастливой улыбкой прикладывать к себе одно платье за другим. Она подошла к окну, задумчиво посмотрела наружу – на высокий каменный забор с выступающими вперед квадратными колоннами, перемеженными ажурной кованой решеткой, и на лес, теряющийся у голубой кромки озера.

Как много у него земли, земли прямо на берегу Мичигана. Шарлиз отодвинула шторы, подхватив их бархатными лентами, и закрепила по бокам на бронзовых крючках.

Следом она вернулась к цветам и поправила их в вазе уже так, как нужно было ей, а не как сделала Рита. Если уж это ее спальня и она здесь хозяйка, то все должно быть как она хочет.

Она сходила в душ: это сразу напомнило о старом доме. В такой чистой и красивой ванной комнате с деревянным полом и светлыми стенами она давно не купалась, разве что у себя в Филадельфии, до смерти отца – потом была только общая душевая для девочек, одна на этаж. Шарлиз с огромным удовольствием намылилась большой новенькой желтой губкой. Гель пах чем-то свежим, соленым, похожим на воздух с океанского побережья – и вспомнились те дни, когда ее семья любила отдыхать на золотых бесконечных пляжах Атлантики, в погожие дни купаясь или катаясь на катере.

Шарлиз, освежившись, отжала волосы, набросила на мокрое тело халат и открыла шкаф, чтобы наконец выбрать, в чем проведет этот день. Теперь уже не казалось, что судьба насмехалась над ней, предложив такую авантюру: быть может, действительно наконец и ей улыбнулась удача и она получила свою путевку в благополучное будущее?

Но затем, когда она подошла к комоду, укололо пониже сердца. Смутило, что эти люди позаботились даже о белье, новеньком, с бирками. От одних взглядов на них становилось дурно. Сексуальные кружевные комплекты от La Perla, Bluebella, Chantal Thomass были не единственными обитателями комода. Предусмотрели даже гладкое строгое белье от Maidenform, которое продавали только в дорогих американских универмагах, и простое белье на каждый день из тонкого шелка и хлопка. Шарлиз вспомнила, почему оказалась здесь. Человек, который ее сюда привез, не казался ей кем-то сродни сластолюбцу. Более того, она себе призналась сразу, что он был ей не просто приятен. Ее к нему влекло… И хотя влечение это казалось взаимным, она знала, что при встрече с ним будет нервничать.

Чтобы занять чем-то мысли, Шарлиз начала изучать свой новый гардероб, спустя полчаса поняв, что его составили согласно вкусам мистера Мальяно – или, быть может, его статусу. Здесь было много вещей спокойных и однотонных: черных, белых, бежевых, серых, коричневых. Очевидно, гардероб собирали комплектами, чтобы Шарлиз не экспериментировала со стилем и всегда выглядела уместно: что же, ее вкусу здесь никто не доверял? Она усмехнулась. Теперь вещи казались ей новой униформой, заготовленной на месяц вперед. Вечерние платья и дорогие костюмы были упакованы в прозрачные чехлы. На полках лежали только кашемировые свитера и водолазки: Шарлиз запомнила, как и что сложили. В колледже ее приучили к аккуратности.

Она переоделась в гладкое светлое белье и белое платье ниже колена: тонкое, облегающее тело, с маленьким стоячим воротником и без рукавов. Талию опоясала коричневым кожаным ремнем в палец шириной. Об обуви тоже позаботились. Из ряда туфель и ботинок Шарлиз выбрала бежевые лодочки на низком каблуке и прикрыла плечи кардиганом им в тон. Она помнила, как одевалась мама – далеко не так элегантно. То ли дело Кэтрин, вторая папина жена. Она выглядела всегда как с обложки журнала и носила что-то похожее: и элегантные брючные костюмы, и платья по фигуре, и каблуки – отцу она здорово вскружила голову, он прямо ожил, когда они поженились через год после гибели жены и младшей дочери.

Шарлиз зачесала волосы назад и убрала их резинкой в хвост. В теле была слабость: последние дни она ужасно нервничала, вчера почти ничего не ела, а сегодня только выпила два бокала шампанского. Голову вело, но Шарлиз соображала удивительно трезво, внешне – спокойная, а внутри – напряженная, как сжавшаяся пружина.

В последний раз посмотревшись в напольное зеркало против кровати, она поправила прическу и вышла из комнаты, припоминая по словам Риты, куда идти.

* * *

Кухня была большой, светлой, прекрасно оборудованной – и к тому же совсем на виду. Шарлиз легко ее нашла, пройдя через всю гостиную с большим роскошным камином, выложенным сицилийской мелкой плиткой, в окружении группы диванов и кресел. Стены были обиты ценными дубовыми панелями, на пол бросили дорогие ковры. Выглядела эта комната огромной и пустой, пусть и была заставлена разнообразной мебелью, а стены украшали полотна и фотокарточки в красивых деревянных рамах. Казалось, когда-то хозяин обустроил эту комнату так, чтобы здесь кипела жизнь, подразумевая множество домочадцев, для которых он и предусмотрел кресла, диваны, думки и пуфики. Телевизор здесь тоже был, но не в центре, как в обычных американских домах, а где-то в углу между книжными шкафами и столиком для шахмат у большого окна. Кругом зелень в высоких кадках, у входа в столовую – два миртовых деревца. Сама же столовая, как и кухня, просматривались насквозь по прямой, и еще из гостиной Шарлиз хорошо видела, как хлопочет у плиты Рита.

– Чем-нибудь помочь? – сразу спросила она, но та лишь покачала головой.

– В мастерстве варки кофе мне нет равных, по крайней мере, в этом доме, – заявила она. – Так что сядь и наслаждайся процессом. Кстати, ты голодна?

– Да. – Шарлиз опустилась на высокий стул за кухонным островом, над которым поблескивали начищенные ковши и сковороды на крючках. – А здесь красиво.

– Мама любила с готовкой возиться, – поморщилась Рита. – Не знаю, кто сейчас каждый день хлопочет со всеми этими сковородками: папа жалует домашнюю кухню, но повара никак не наймет. Говорит, у них еда всегда без души.

– Кто же ему готовит? – удивилась Шарлиз.

– Раньше это делала Алессия, – пожала плечами Рита, снимая турку с дымящимся кофе с огня, – или Анжело. У Анжело к этому талант: он даже открыл недавно свой ресторан, очень симпатичный. Конечно, там подают только итальянские блюда, хотя он уговаривал папу включить в меню суши. Они сейчас такие модные.

Она влила в турку немного холодной воды, окатила две чашки из костяного фарфора кипятком и села напротив.

Стоял очень погожий солнечный день. Ветер легко перебирал кроны деревьев, дыханием своим проникая в открытую на кухне дверь, которая вела на террасу. Девушки только пригубили свой кофе и завели ни к чему не обязывающий, нейтральный разговор про то, как Шарлиз находит Чикаго и впервые ли она здесь, когда с террасы, негромко разговаривая, зашли двое высоких мужчин в костюмах и рубашках. Шарлиз сразу смолкла.

– А, легки на помине, – заметила Рита и протянула руку к одному из них.

Тот, что в сером костюме, с шапкой черных кудрей и глубокой ямочкой на мужественном подбородке, сразу заулыбался. Губы у него были капризно изогнутыми, чувственными, с двумя складками в уголках; глаза он прятал за темными очками. Он пожал руку Рите и тепло поцеловался с ней, похлопав по спине. Второй мужчина – более мощного сложения и загорелый, с черными кудрями и густой темной щетиной на щеках и подбородке, подошел к столу со стороны Шарлиз и бесцеремонно положил локти рядом с ее чашкой.

– Привет, – коротко ухмыльнулся он и поглядел на Риту. – Твоя подружка?

– Не угадал, – ответила та и прекратила обниматься с мужчиной в очках. – Шарлиз, знакомься, пока выдалась такая возможность: это вот мои братья. Анжело, – она дернула серый пиджак за локоть, – и Кодиак.

– Но можно обращаться не так представительно, – заметил второй и улыбнулся. – Она все время мне пытается добавить возраста.

– Поверь, возраст Шарлиз вряд ли напугает, – хмыкнула Рита.

Шарлиз вспыхнула, услышав это. Выпрямилась, отодвинула чуть дальше от края и от Кодиака свою чашку. Тот деловито сказал:

– Рита, ты что же, не хочешь угостить дорогих братьев кофе?

– Дорогие братья могут налить себе кофе сами, – парировала она.

– Это правда, – сказал Анжело и потер подбородок. – Что-то у вас на столе совсем пусто, девочки. Так-то ты встречаешь гостей?

– Не упрекай меня, я здесь вообще проездом, и если бы не Вито… – Рита подняла ладони, хмурясь. – Хочешь, поухаживай за нами.

– Если бы мог! – вздохнул он. – Но мы чертовски опаздываем. Заскочили к отцу, надо перекинуться парой слов.

– Он не дома.

– Странно, – нахмурился Коди. – А ведь хотел сегодня отдохнуть после перелета.

– У него там какие-то дела в центре, я не знаю, – отмахнулась Рита. – Видимо, неотложные, если он даже не смог встретить свою гостью.

Братья смолкли. Удивленно поглядели на Шарлиз. Вот это отец дает!

Коди Мальяно зимой исполнилось тридцать лет. Второй сын дона по старшинству, рожденный в весьма страстном и коротком браке, он был единственной отрадой своей матери, испереживавшейся, что сын пошел по стопам отца и занялся делами семьи. Она была настолько против этого, что не побоялась даже высказать все свое недовольство в лицо бывшему мужу, хотя знала, что он пусть и молчит, если обижен, но поступает потом с людьми очень круто, поскольку характер имеет почти плотоядный. Моника Рицци, мать Коди, была женщиной роковой, притягательной. Зайди она в любую комнату, и все, кто там есть, оцепенеют – вот такая она даже теперь, а уж какой была в свои юные годы!

Донни по молодости тоже не устоял перед ней, слишком поздно, уже в браке, разглядев в Монике человека чуждого его привычкам, нравам, взглядам на жизнь. Более того, узнав поближе, чем он занимается, и догадавшись о многом больше, чем услышав от мужа, Моника спустя полгода подала на развод. Донни тогда вспыхнул как спичка, впервые рассвирепел из-за женщины так сильно, что Поли Лучетти, его капо и старый друг отца Донни, служивший ему с самых низов верой и правдой уже много лет, увез беременную Монику, чтобы босс не учинил над ней расправы, о которой впоследствии будет сожалеть. В тот вечер Донни Мальяно слышал много ужасных слов в свой адрес и помнил до сих пор их, как обиду, нанесенную слишком глубоко женщиной, которую не любил, но с которой связался из-за ошибочного влечения. Порой ему казалось, что любил он только свою вторую жену, Дору, маленькую, милую молодую итальяночку, дочку пекаря Монти из своего квартала; он женился на ней и когда сам был еще молод, ему был двадцать один год, он умирал по Доре.

На Фабии, первой супруге, Донни женился, потому что того хотел отец: характерами они не сошлись, но двоих детей зачали – двойняшек Джулию и Анжело, и, когда у семьи Мальяно с делами стало совсем жарко в Нью-Йорке, она уехала с семьей на Сицилию, забрав с собой и детей. С ними Донни увиделся, только когда им было уже десять лет: Фабию он никогда не трогал и дал ей развод, одобрив брак со знакомым сицилийским капомафиозо, с которым водил дружбу, – потому что, по правде, Фабию он никогда не любил.

После отъезда первой жены Донни три года был холост. Он не мог наслаждаться дарами молодости, потому что в двадцать один помогал отцу и дяде вести дела и набирался опыта от их матерых капореджиме, понимая, что ему эту должность прочили. В этом возрасте Донни действительно стал действующим «военным» капо, когда в Нью-Йорке между Мальяно и Пятью Семьями была настоящая бойня – ни дня спокойного тогда не находилось. Однажды он со своими парнями приехал в итальянский квартал с «крышей» для отцовских контролеров на тотализаторе. После дела усталые и голодные мужчины зашли в местную пекарню – и Донни пропал. Тогда он влюбился в Дору Бернарди, чернобровую, пышнотелую, как многие итальянки, далекие от американской манеры жить, послушную отцу и матери, молодую и ни к кому еще чувств не познавшую. Пекарь хорошо знал отца Донни, Тито Мальяно, и знал также, что отказа он не примет: слухи о молодом сыне дона ходили как о человеке, жестоком настолько, что даже среди врагов его боялись и уважали. В двадцать один он дослужился до капореджиме: это о многом говорило. И был целью номер один для устранения у Пяти Семей и ФБР, уж слишком многим досадил, безупречно исполняя волю отца, – и потому пекарь знал: раз Донни Мальяно положил глаз на его дочь, дочери у него, считай, больше нет.

Донни повстречал Дору восьмого ноября, а двадцатого уже сыграли свадьбу. Он обожал Дору, был готов положить к ногам жены все, что та могла пожелать. Если раньше у него был один только бог – его отец, то теперь его потеснила Дора. К своему свирепому мужу, кроткому с ней, как котенок, Дора могла прийти с любой просьбой. Она не знала ни в чем отказа и, верно, любила его по-своему, раз молилась за спасение его души каждое воскресное причастие, услышав от женщин в церкви, что до Господа молитвы ее долетят быстрее, чем его раскаяние. Они прожили чуть больше года душа в душу. Донни думал, что так будет всегда; потом она вышла под Рождество на улицу, хотела купить свежий хлеб к столу. Сам Донни тогда залег «на квартире», не у себя дома, и наружу носа не казал – очень уж рассвирепели его враги. Залечь на квартире значило временно спрятаться в подставном месте, чтобы не подвергать опасности никого из близких в родном доме. Он только к вечеру двадцать пятого декабря узнал, что Дору расстреляли прямо на углу улицы, где они жили, в Статен-Айленде, что было против всех мыслимых законов мафии, где членов семьи во имя благоразумия и мстительного характера мафиози не трогали, и что она умерла не сразу и еще два часа мучилась в больнице, но даже тогда, в беспамятстве, не звала мужа по имени: знала, что для него это опасно.

Хотел бы он, чтобы от нее остался ребенок – но этого не случилось. Хотел бы он обернуть время вспять – но знал, что гневить Всевышнего этой просьбой жалко и глупо. Вот так он и женился в третий раз на Монике, матери Коди: сгоряча, от досады, еще не отойдя от потери, почти уничтожив себя собственной скорбью, и был ей благодарен, потому что она была для него что таблетка от горя. К тому же подарила ему сына, когда он был один, покинутый первой женой и любимыми первенцами, утративший свою единственную любовь.

Уже после, прожив долгие годы, Донни рассудил, что благодарен Монике, ставшей ему саркастичной, но честной, рубящей с плеча приятельницей, единственной, кому он прощал любые обиды, любые злые шутки и язвительные комментарии. Еще он рассудил, что был молод и безрассуден, и Господь, возможно, не случайно отнял Дору – зато после нее остался только свет и ничего порочного. Коди о ней знал больше остальных: отец почему-то только ему рассказал о Доре, когда тот был еще совсем мальчиком, и прибавил тогда, что пути Всевышнего неисповедимы. Если бы не беда, не родился бы он, Кодиак Мальяно.

И Коди навсегда это запомнил.

Он от других отличался свирепостью характера, но не той же, которой славился его отец. Донни был свиреп, когда это было нужно его семье: по натуре своей он был стратег куда больший, чем боец. Коди – наоборот. Он стремился к лидерству, как в свое время стремился стать во главе семьи Донни, но истинное удовольствие Коди получал в служении капо и многому учился от Поли Лучетти, почитая его, словно отца и не меньше, чем родного родителя. Коди год назад женился на Терезе Лучетти, дочери Поли, тем самым совершенно породнившись с первым капореджиме Донни Мальяно. Увы, по натуре своей Коди был «ходок», человек страстной натуры, и того не скрывал – хотя чувства Терезы старался не ранить и тем более ни перед кем ее не позорил. Все его любовницы даже не смели звонить ему или просить о встрече: он сам их находил, когда ему было нужно. Жена все знала, но прощала его и жила в относительном спокойствии. Она занималась бытом, мужем и собой, а большего ей было не нужно – тем более что мужа она немного побаивалась и в постели была далеко не такой раскрепощенной, как он к тому привык.

Коди, сперва безразличный к Шарлиз, усмотрел в ней какую-то новую, любопытную цель, когда Рита бросила вскользь, что она – гостья отца. Вот так да! Усмехнувшись, он налег на стол широкой грудью и с любопытством заглянул Шарлиз в лицо.

Шарлиз… имя-то какое, француженка, что ли? А папаша хорош. Из азарта Коди захотелось поглядеть, как она покраснеет перед ним, и он невинно, удовольствия ради взял ее руку и поцеловал:

– Тогда будем знакомы. Что же, милая, мы тут все к вашим услугам, да? Надолго вы к нам?

– Не очень, – спокойно ответила Шарлиз, лишь слегка зарумянившись. – Спросите лучше у мистера Мальяно. Я тут по делу.

– Хороша, и хорошо же ваше дело, – рассмеялся Анжело и выпрямился, потерев ладони. – Ладно, Коди, давай закругляться – кофе выпьем в дороге. Есть кое-какое дело и у нас, раз мы об этом.

– Ладно.

Они быстро попрощались с девушками и вышли, не желая им мешать – да и вообще, после того как узнали, что это девчонка отца, стало совсем неинтересно точить с ней языки. Хотя Анжело и заметил, спустившись по ступенькам на траву:

– А здорово она тебя отбрила. Не дура.

– Не дура, – согласился Коди, доставая сигарету.

Это-то в ней и понравилось: так он подумал, пока прикуривал, шагая к машине.

* * *

Первое чикагское утро было очень холодным. Шарлиз не ожидала, что с Мичигана всю ночь будет дуть сильный сырой ветер, и даже теплого одеяла было недостаточно, чтобы согреться. Она так продрогла, что натянула один из новеньких свитеров, и только тогда кое-как уснула. Снаружи стояла тишина: не слышно было ни шума машин, ни чужих голосов, но в колледже Шарлиз к этому привыкла – хотя здесь долго ворочалась, прежде чем задремать: ей было не по себе в этом месте, больше похожем на крепость, чем на обычный дом.

Войти можно, выйти – уже проблема.

Но, признаться, ничего страшного накануне с ней не случилось, и она даже успела заскучать без дела. Они с Ритой выпили кофе и поболтали о всяких пустяках. Рита, оказывается, писала картины и заливала красивые панно из смолы, но из-за беременности работала теперь меньше и редко появлялась у себя в студии. Она спросила у Шарлиз, чем та хотела бы заняться после колледжа, но Шарлиз не смогла ответить. Душа ни к чему не лежала, особенных талантов не было, да и куда девать пять лет, в которые она должна будет отработать свой долг перед учредителями хершевского фонда? Ее желания всем глубоко безразличны, она сама – пыль на обуви власть имущих. Рите, дочери богатого дельца Донни Мальяно, этого не понять, если ни единожды в жизни своей она ни в чем не нуждалась и не знала отказа, и если желала писать на холсте, или музицировать, или учиться в Сорбонне, Гарварде или Йеле, ей все это легко давали и во всех начинаниях поощряли.

Но даже если не думать о работе, которую Шарлиз будет выполнять, придется та ей по вкусу или нет, она на долгое время после смерти родных замкнулась в себе и утратила вкус к прежним увлечениям. Она когда-то – еще были живы мама и сестра – посещала театральный кружок и ходила на джиу-джитсу: в то время это было модное среди девочек увлечение. Обожала плавать и пару раз погружалась с аквалангом вместе с отцом. Хорошо училась и не доставляла дома хлопот. Потом все изменилось.

Отец женился во второй раз. Он не смог жить один, это было не для него. Кэтрин Теннант была одинокой, уже разведенной, но все еще очень молодой женщиной – только исполнилось тридцать; младше нового мужа на двадцать пять лет, она совершенно не смутилась разницы в возрасте и его трагической истории. Разве что наличие Шарлиз немного раздражало, но она никогда не показывала истинных чувств к падчерице, особенно при муже. Шарлиз уже тогда замкнулась в себе, потеряв интерес к происходящему. А спустя несколько лет ее отец стал чувствовать себя все хуже. Он угасал постепенно, не враз. С неделю жаловался на самочувствие, был бледен и устал, но списывал все на работу. В один жаркий солнечный день Шарлиз вызвали с урока литературы по громкоговорителю в кабинет директора. Там сообщили, что ее отец умер, так и не доехав до больницы, – ему стало плохо в машине, пока он стоял в пробке. Когда все машины тронулись, одна из них в длинной стальной веренице на дороге осталась неподвижной. Патрульный офицер обнаружил мистера Кане, отца Шарлиз, без сознания, но тот дождаться скорой не смог. А потом Кэтрин понадобились деньги. Она привыкла жить на широкую ногу и прокутила много отцовских средств, оставленных ей как опекунше Шарлиз и его супруге; когда жить как прежде стало сложно, она связалась с колледжем Херша и за год до совершеннолетия падчерицы подписала документ о зачислении. Деваться Шарлиз было некуда. Кэтрин обрисовала ей все как было: либо ты после совершеннолетия вместе со мной закрываешь общие долги, либо я закрываю их с помощью контракта.

Какой-то человек из Невады, которому Кэтрин сильно задолжала, предложил ей деньги за контракт с колледжем. Шарлиз понимала, что дело тут нечисто и она отдает десять лет жизни в никуда, – но, пораскинув мозгами, поняла, что выбора у нее нет. Либо их находят кредиторы и выколачивают из обеих долги способами далеко не самыми гуманными, либо она получает образование, пусть и в сфере обслуживания, но все-таки это даст ей возможность прокормиться и найти работу, а потом пять лет трудиться по указанию колледжа. Не имея никаких перспектив, запуганная денежными обязательствами и людьми, которые давили на Кэтрин, – людьми очевидно опасными и недобрыми, потому что в казино других попросту не бывает, – Шарлиз, не будучи девушкой глупой, неохотно, но согласилась.

Шарлиз, сняв кулон, подаренный Сюзан, лежала теперь на мягкой постели, на шелковых дорогих простынях, и думала о том, что будет с ней дальше. Каждый в этом доме понимал, зачем она здесь: от недвусмысленных намеков она уже устала, хотя почему-то сама наивно думала, что ничего дурного с ней тут делать не будут. Шарлиз понравился человек, которого она повстречала в колледже. Да, его волей она оказалась здесь, да, все выглядит очень недвусмысленно, но тогда он не показался ей ни подлым, ни пошлым. Все то хрупкое и по-странному светлое, что было между ними, возникло словно по взаимному согласию. Она твердо решила, что не будет думать о плохом, пока не встретится с ним, и к тому же условия любой игры, даже такой, как эта, она с большой охотой принимала. Она хотя бы знала, чего ожидать от Донни Мальяно, но не от колледжа, который отправит ее на пять лет один Господь знает куда и к кому.

И все же, открыв глаза, Шарлиз поймала себя на беспокоящей мысли, что просыпаться не хотела бы. Ее будущее слишком туманно и тревожно. Чем ближе выпуск, тем сильнее тяготила ее подпись на вступительных документах в колледж. Она сознавала все яснее, чем старше становилась: тогда, семнадцатилетней девушкой, мачеха продала ее кому-то. Кто будет платить за ее обучение просто так? Какая в этом выгода? В стенах колледжа ходили разные кривотолки, от которых Шарлиз было жутко. Выпускники попадали в настоящие кабальные сделки, увязая в услужении не на пять лет, а на срок гораздо более долгий. Шарлиз накручивала себя, думая все чаще, какая жизнь ждет дальше. Что-то подсказывало ей: люди из казино, которым задолжала Кэтрин, придут за ней после выпуска…

Нет, ей не было страшно в доме Мальяно. Здесь она обрела какой-то странный, неясный ей самой покой. Страшилась она того, что будет, когда вернется в колледж. Уже второй год ей снится один и тот же жуткий сон: человек, который работал на казино, приехал вместе с Кэтрин к пансиону на черной огромной машине в последний день выпуска. Во сне всегда светило холодное яркое солнце, похожее на лампу прожектора. Лицо у незнакомца, улыбчивое и жуткое, было скрыто полями шляпы. Так были скрыты перед ней его черты. Но Шарлиз, не «ухватившая» их в единственную встречу, верила, что вспомнит враз, когда он явится перед ней – и не сомневалась, что он сделает это снова.

Накануне, после того как Рита уехала из дома, Шарлиз сумела поговорить лишь с Витале – тот прибыл к вечеру, был хмур и немногословен. Шарлиз стеснялась готовить сама, тем более – лазить по полкам и холодильнику в чужом-то доме, потому, сославшись на усталость, рано поднялась к себе и легла спать. И вот теперь, утром, ее ждал сюрприз.

– Я тебя не знаю, – сказал ей кто-то и подергал за руку. – Эй, проснись! Ты кто?

Шарлиз со стоном прижала ладонь к лицу и повернулась на другой бок.

– Ну нельзя же столько спать! – возмутились с еще большей силой.

Шарлиз неохотно посмотрела себе за плечо и тут же поднялась на локтях. На краешке ее кровати, болтая ногами в гольфах и лаковых туфельках, в опрятной клетчатой форме, сидела совсем еще маленькая девочка с темными волосами ниже плеч и карими серьезными глазами.

– Наконец-то, – сказала она с упреком. – Я думала, тебя не добудиться.

– Да нет, – со сна хрипло заметила Шарлиз. – Я просто устала с самолета. А который час? – помолчав, она добавила. – И откуда ты взялась?

– Я здесь живу. Я Фрэнни, – и девочка вздохнула. – А вот тебя прежде ни разу не видела.

Шарлиз откинула одеяло и, кутаясь в свитер, неловко села рядом с девочкой, поправив длинную шелковую сорочку на коленях.

– Тебе бы расчесаться, – продолжила Фрэнни. – И почему ты спишь в свитере?

– Потому что ночью было очень холодно. А ты живешь в этом доме?

– А ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос? – дерзко спросила Фрэнни и сощурилась. Она явно научилась этим словам у кого-то из старших.

Шарлиз улыбнулась. Такая маленькая, но в ней уже была заметна порода Мальяно: красивое мягкое лицо, властный взгляд с хитрой искрой, фамильный капризный изгиб губ и темные густые ресницы, заключившие глаза в острые резные тени.

– Не каждый раз, но вопросов у меня тоже накопилось немало, так что… – Шарлиз со вздохом встала и, зябко растерев плечи, подошла к окну, чтобы отдернуть шторы.

– Наверное, никто не разжег ночью камин в гостиной, – вдруг сказала Фрэнни. – Поэтому так холодно. Обычно это делают дедушка или папа.

Фрэнни продолжила, беспечно болтая ногами и любуясь своими начищенными туфельками:

– Папы вчера не было дома, и дедушки тоже, так что никто здесь не топил. А мама уже сделала на завтрак яичницу с беконом – ты любишь? Я – очень. Но мне всю прошлую неделю давали кашу с ягодами…

Она щебетала о своем, а Шарлиз, вяло кивая, делала вид, что слушает: сама же пыталась привести себя в порядок, и побыстрее.

– Эй, Фрэнни, – наконец сказала она, – знаешь, мне нужно переодеться к завтраку. Выйди на минутку в коридор?

– Зачем? Я могу отвернуться, – и страшно удивленная ее несообразительностью Фрэнсис Мальяно закрыла ладошками глаза, но подсматривала в щелку между пальцами.

Шарлиз вздохнула, взяла из шкафа свободные светлые брюки и кашемировый пуловер. Она закрылась в ванной комнате и переоделась там. Затем убрала волосы в низкий пучок и обула белые теннисные туфли. Когда она вышла, Фрэнни с интересом разглядывала крест и поддельные рубины в цепочке.

– Это мне подруга подарила, – заметила Шарлиз. – Красиво?

– Угу. Я тоже хотела сделать дедуле ожерелье, и получше, чем у тебя, – с вызовом сказала Фрэнни. – Поможешь?

– Почему бы нет?

Шарлиз надела крест, заправила постель и вместе с Фрэнни спустилась в столовую, заметив, что на кухне хлопочет незнакомка. Она припомнила, что вчера Рита говорила об Алессии – жене Анжело. Уж не она ли это? Судя по тому, как к ней подбежала Фрэнни, – она.

– Осторожно, горячая плита! – прикрикнула Алессия на дочь и со вздохом выключила свистящий чайник. – Дорогая, ну что ты крутишься под ногами… скоро будем завтракать. Посиди спокойно.

– Мне скучно сидеть спокойно!

– Тогда займи себя чем-нибудь.

Алессия была немногим старше Риты и обладала холодной североитальянской красотой. Светлая кожа, светлые волосы и серые глаза создавали впечатление человека кроткого и мягкого, но, судя по взгляду и речи, мягкой ее можно было назвать с трудом. Вот уж впрямь обманчивая внешность. Шарлиз прошла к столу, взяла Фрэнни за плечо и дружелюбно напомнила:

– Кто-то хотел сделать для дедушки ожерелье.

– Точно! – просияла та, нетерпеливо подпрыгнув на месте.

– Тогда неси все, что для этого нужно, – велела Шарлиз и подмигнула ей. – Он будет ужасно рад, готова поспорить.

Когда Фрэнни умчалась, Алессия обернулась к Шарлиз и с усмешкой окинула ее долгим взглядом.

– Да уж, – сказала она. – Ты не представляешь даже, как сильно он обрадуется. А ты, кстати, Шарлиз?

– Верно.

– Я ждала тебя к ужину, – с упреком склонила она набок голову.

Шарлиз смутилась.

– Что-то так спать после перелета захотелось…

– Спать на голодный желудок совсем не дело. В другой раз не стесняйся, забегай к нам в дом, мы всегда посплетничаем за чашечкой кофе на сон грядущий, – она мечтательно улыбнулась. – Благо мужчин не дождешься, и я часто коротаю время одна. Да их и ждать не стоит. У них свои дела, у нас – свои. Хочешь есть?

– Умираю, как сильно, – созналась Шарлиз.

– Это хорошо. Я как раз приготовила яичницу с беконом для папы и Витале. Но уж если они на завтрак не явятся, объявлю их в федеральный розыск.

Примчалась Фрэнни с целой картонной коробкой, полной мотков с лесками, веревками, бисером и пакетиком цветных макарон.

– Это мы сделали на уроке рисования с мисс Туччи, – поделилась она, – видишь дырочки? Это для лески. Нужно потом закрепить на ней застежку плоскогубцами, но я не умею, так что крепить будешь ты…

Алессия скорчила дурашливую рожицу за спиной дочери – ох уж эти дети! – и спросила:

– Чай или кофе, Шарлиз?

– Кофе. Я и сама налью.

– Сиди и собирай свое макаронное ожерелье. Кстати, Фрэнни, у тебя сегодня занятия начинаются в одиннадцать часов?

– Ага. Мам. – Она высыпала все макаронины на столешницу и горящими глазами посмотрела на Алессию. – Мам-мам, а можно я поеду в город с дедушкой?

– Как он скажет, милая, – ровно отозвалась та.

– Ну мам…

– Все вопросы не ко мне, дорогая. – Она выключила огонь на плите и выложила на четыре тарелки равные порции яичницы-глазуньи с длинными ломтиками поджаренного бекона. – Ты будешь с нами яйца?

– Да, – кисло сказала Фрэнни, нанизывая макаронины на леску.

Шарлиз занималась тем же самым, и очень скоро, как раз к тому моменту, как Алессия накрыла на стол, ожерелье было закончено.

– Вот и все, – сказала Шарлиз и продемонстрировала Фрэнни застежку, над которой пришлось здорово повозиться. – Как тебе?

– Блеск! Супер-дупер! – просияла та.

В тот самый момент, когда Алессия поставила тарелки на стол, а Фрэнни схватила готовое ожерелье, с улицы в кухню прошли двое. Еще не подняв на них глаз, Шарлиз услышала, как радостно взвизгнула Фрэнни:

– Дедушка!

По плечам Шарлиз пробежали мурашки. Она, не поднимая глаз от макарон и бисера, которые собирала в прозрачный пакетик, услышала мужской хриплый голос, тот, что пониже и постарше, и уже хорошо знакомый голос Витале. Алессия упрашивала сесть за стол. Фрэнни пыталась перекричать всех со своей новостью, что у нее есть подарок. Потом мужчины вошли в столовую, и Шарлиз почувствовала, что напротив нее кто-то сел, заслонив собой утренний свет из окна. Набравшись смелости, она подняла взгляд. Да, это и впрямь был Донни Мальяно – только сегодня в белой полосатой рубашке, черном костюмном жилете и брюках. Он сидел за столом, перед тарелкой с дымящейся яичницей, и пар таял в воздухе на уровне его груди. Рубашку он расстегнул на одну пуговицу. Шарлиз тихо поздоровалась с ним, но он не ответил – к нему подлетела Фрэнни, цепляясь пальчиками за идеально сидящий жилет:

– Дедушка, – почти прошептала она так робко, что Шарлиз удивилась: за все это время Фрэнни говорила только громко или очень громко. – У меня для тебя кое-что есть.

– Правда? – хмыкнул тот и посадил девочку себе на колено, приобняв ее за спину. – Что же, bambina¹⁵?

Шарлиз улыбнулась одними уголками губ, когда Фрэнни, смущаясь и сопя, достала из кармана своего форменного пиджачка длинную макаронную связку. Донни Мальяно делано схватился за грудь:

– Mio Dio¹⁶, какая красота, дорогая! Это мне? Ты это сама сделала?

Фрэнни отдала ожерелье дедушке и уткнулась лбом ему в жилет, сказав совсем тихо:

– Мне помогала Шарлиз.

– О, – дон Мальяно тепло улыбнулся. – Так это, получается, ваш общий подарок, да? Я польщен. Гляди-ка, – и он аккуратно сложил ожерелье в карман брюк. – Это же grande valore¹⁷, его нельзя носить абы как. Я потом поеду в банк и сложу его в сейф…

Фрэнни хихикнула, болтая ногами. Она развеселилась, потому что подарок дедушке понравился – так он все это обставил, во всяком случае.

– …А не то кто-нибудь обязательно захочет его украсть, giusto¹⁸? Вон, посмотри на Витале, – и он напоказ нахмурился. – Вито, что ты так пялишься на мой карман? Хочешь оттуда что-то спереть?

– Непременно, – заявил Вито и кивнул из-за газеты Алессии, хлопотавшей с кофейником в руке. – Спасибо, все очень вкусно.

– Сперва поешьте, а потом читайте свои газеты, – проворчала она. – Шарлиз, ты тоже. Перестань возиться со всем этим. Фрэнни! Убери свои поделки со стола, ну же!

Некоторое время все молчали и были заняты только едой. Алессия чудесно готовила, язык проглотишь – однако Шарлиз нет-нет да посматривала на Донни Мальяно. Алессия это заметила, хотя виду не показывала. Она знала: мужчины все прекрасно видят, но внимания этому не придают. Проглотив свой завтрак, Донни встал из-за стола первым, затем нагнулся к снохе и поцеловал ее в щеку:

– Я отвезу Фрэнни в школу, – сказал он и потрепал ее по плечу. – Отдохни-ка, хорошо?

– Как скажешь, папа, – почтительно сказала Алессия. – Что приготовить к ужину?

– Ничего не готовь, – поморщился он. – Сказал же, отдохни. Поужинать хочу в «Вест Луп». Шарлиз, – он впервые прямо взглянул на нее, и она вздрогнула, отставив в сторону чашечку с кофе. – Ты пойдешь со мной. Будь готова к восьми: тебя отвезет Фредо. О'кей?

– Да, – растерянно кивнула Шарлиз.

– Славно. Так, что ж. Пора за дело, – сказал Донни Мальяно, и Витале, вытерев губы салфеткой, тоже встал, хотя свой завтрак доесть не успел.

* * *

«Вест Луп» считался заведением очень приличным, а по мнению «Чикаго ньюс», был одним из самых дорогих ресторанов в городе и официально оформлен на американца по фамилии Паскони, но на деле каждый сотрудник там, от администратора до полотера, знал, кто был в нем настоящим хозяином и, разумеется, почетным гостем.

Если Донни Мальяно требовалось устроить там встречу, даже в самые жаркие дни, когда в «Вест Луп» было не пробиться, ему не смели отказать. Любимый столик вдали от окна, возле крупной кадки с пышно растущим молодым инжиром, был для него свободен всегда. Донни предпочитал приватность и терпеть не мог азиатскую кухню, потому в «Вест Луп» ее не подавали – только изысканные итальянские блюда с легким налетом домашней кулинарии. В тот день он зашел в ресторан, даже не замечая, как с почтительной улыбкой перед ним возник администратор и отвел к излюбленному месту. Донни сменил одежду, и теперь сорочка его была белоснежной, из гладкой шелковой нити, а светло-серые пиджак и брюки, великолепно сшитые по фигуре, удачно скрадывали пару-тройку лишних килограммов, которые он так легко набрал на стряпне Алессии.

Почему-то только сегодня он о них задумался, вытянув ноги под стол и выпив аперитив. Затем взглянул на наручные часы – «Патек Филипп Калатрава» из восемнадцатикаратного золота с платиново-перламутровым циферблатом. Такие же носили в свое время Лаки Лучано и Джозеф Бонанно¹⁹, которых Донни уважал, и немногим нужно было знать, что именно эти часы когда-то были у них на запястьях.

Уже было без десяти восемь, а он велел приехать к восьми ровно. Непунктуальных особ он не любил, хотя понимал, что Шарлиз ему не любовница, и был готов извинить ей пару-тройку минут опоздания. Но она его порадовала и приехала вовремя: он узнал еще в окно свой черный «Мерседес». Фредо выкатился с водительского сиденья – паскуда толстобрюхий, мм? – и вежливо открыл дверь сзади. Оттуда показалась дивная ножка, обутая в черную кожаную туфельку. Затем выплыла и вся Шарлиз.

Донни довольно поерзал в кресле, закинув ногу на колено, и со слабой улыбкой наблюдал за тем, как она прошла ко входу и толкнула дверь в «Вест Луп», исподтишка выискивая его, Донни Мальяно, взглядом. Ай, хороша! Он отпил еще немного коктейля и сощурился, наблюдая за Шарлиз.

Наконец, к ней подошел администратор и, ничего не спрашивая, провел к Донни. Она не ожидала, что он будет здесь один, может, в чьей-то еще компании или с Витале, но правда была такова, что никто им двоим был не нужен: Донни хотел побыть именно с ней, узнать ее ближе, понять, кого он пригласил в свой дом. Она поздоровалась и села напротив, в галантно подвинутое официантом кресло.

Следом сразу принесли вина. Донни отослал сомелье и сам открыл бутылку красного сухого умбрийского «Сагрантино ди Монтефалько», а потом разлил вино по бокалам. Шарлиз немного зарумянилась, наблюдая за ним, и улыбнулась, когда он сказал:

– За тебя, Шарлиз. Спасибо, что украсила мой вечер.

Она промолчала, и оба сделали несколько глотков. Официант принес меню – Донни от него отказался: повар и без того хорошо знал, что он берет. Шарлиз тревожно посмотрела на строчки, листая дорогую белую бумагу, и Донни заметил:

– Могу взять на себя смелость и заказать тебе ужин. Ты не будешь против?

– Нет. – Шарлиз с облегчением отложила меню в кожаной папке в сторону. – Я неважный знаток итальянской кухни.

– Зато я в ней хорошо разбираюсь. Не беспокойся, – он улыбнулся, но улыбка вышла почти хищной. – За месяц мы наверстаем эту оплошность.

Почтительному юноше в фартуке, повязанном на бедрах, и кипенно-белой рубашке Донни заказал spaghetti con le vongole – спагетти с моллюсками и петрушкой, а также минестроне с ньокки. С огромным удовольствием он рассказал Шарлиз, что моллюски эти – свежайшие, лучше во всем городе просто не найти, потому что доставляют их ежедневно спецрейсом. Он также велел принести к столу сыр caciocavallo.

– Рад, что ты приехала в Чикаго, – он поднял бокал. – Тебе здесь понравилось?

– Пока не могу сказать, – осторожно ответила она и решила дождаться блюд, чтобы не захмелеть. – Города я не видела толком, но из окна машины он выглядит очень интересно.

– Ничего, успеется. Тебе все понравилось дома? Если что-то будет нужно, скажи мне или Витале – он это немедленно устроит.

– Все хорошо, мистер Мальяно. – Шарлиз поставила бокал рядом с белой сервировочной тарелкой.

– Пожалуйста, – поморщился он. – Мы же договорились еще тогда, зови меня по имени. Если, конечно, тебя это не смутит.

– Я постараюсь.

Она аккуратно облокотилась о ручку кресла, в котором сидела, – очень изящная в черном жакете с широкими накладными плечами, но не лишенная женственных округлостей. Тело под шелковым кремовым платьем соблазнительно просвечивало. Губы, не тронутые никакой краской, были сами по себе едва не синими от темной, прилившей к ним крови. Ланьи карие глаза казались черными и манящими в зыбком обрамлении ресниц, бросавших стрельчатые тени на щеки. Шарлиз была незабываемо хороша, и Донни Мальяно вдруг остро пожалел, что поленился вчера приехать к ней, и беспокойно сел в кресле удобнее. Впервые за долгое время он почувствовал что-то сродни желанию обладать – но не просто как красивой женщиной, физически. Он захотел, чтобы она полностью принадлежала ему: телом, душой, разумом, сердцем.

Но тем занятнее была ее очаровательная наивность, тем интереснее и нежнее было смотреть на ее осторожное, но такое достойное поведение. Она была не похожа на девушек, которые охотились на мужчин в чикагских ресторанах, на светских мероприятиях и в гостевых салонах. Впервые за долгое время Донни отдыхал душой, наблюдая за Шарлиз и подливая ей и себе вина. Хотя она быстро сообразила, что к чему, и не стала строить из себя святую невинность – иначе не приоделась бы так, в платье с кулиской, красиво драпирующей пышную грудь, и не смотрела бы так томно из-под ресниц, и не говорила бы с ним так ласково, а совсем не отстраненно и не строго. Она была не так смущена, как в колледже, в их первую встречу. Она, бедняжка, сделала свой вывод, зачем ее сюда привезли, и готова была сыграть по его правилам. Тем не менее, несмотря на это, она просто оказалась слишком молодой и неопытной и не знала, как соблазнять взрослых мужчин вроде него. Быть может, свои чары она проверяла на юнцах – и с блеском! Но что делать с таким, как он? Как привлечь его?

Донни это позабавило еще больше. Он получал от вечера то, что хотел: приятную компанию, красивую женщину, новые, яркие чувства. Он ухаживал за Шарлиз, потому что хотел ей, понравившейся ему с первого же взгляда, устроить отныне жизнь лучшую, чем та, что ее ждала, и неважно, что она даст взамен – собственно, и улыбки ее ему вполне хватало, и нежного взгляда – тоже. Он давно уже отвык от бешеных страстей; ему не хотелось ни неволить ее, ни принуждать. Он к этому относился с отвращением, он этим всегда брезговал и считал недостойным признаком мужской слабости.

Он по-доброму улыбнулся, заметив, как Шарлиз нервничала, как прятала руки в рукавах пиджака и иногда беспокойно смотрела по сторонам, но выпрямилась и оживилась, когда ей принесли минестроне и клецки.

Она не знала, то ли ей есть их прямо с супом, то ли взяться отдельно, и немного растерялась, когда перед ней поставили белый соус, песто и сыр. Донни, которому принесли bistecca fiorentina – мясо с кровью в прожарке molto al sangue²⁰, совсем сырое в самом центре, – улыбнулся и отложил свои приборы.

– Позволь я поухаживаю за тобой, – мирно предложил он и чуть подвинулся в кресле, чтобы быть ближе к столу и Шарлиз. – Ньокки едят с белым соусом. Можешь полить их прямо из соусника по вкусу… он не острый, если ты острое не ешь.

– Я их впервые пробую, – призналась Шарлиз и смущенно улыбнулась. – На что они похожи?

– На тесто. Это тесто и есть. Так. А теперь добавь немного песто и сыра. Не бойся, бери прямо оттуда и клади себе на тарелку.

Он держался очень уверенно, не смотрел ни на кого – только на Шарлиз, и выглядел представительнее всех, кто был в этом ресторане, хотя люди здесь собрались с достатком и статусом в обществе. Даже если Шарлиз что-то делала робко или неправильно, это его не смущало. Шарлиз вдруг вспомнила, как отец и мама раз взяли ее на прием в Бостоне, и это воспоминание остро укололо прямо в сердце. Она почувствовала, как то и это события перекликаются друг с другом, чем-то отдаленно похожие – то ли обстановкой, то ли ощущением от них у самой Шарлиз. Она подцепила маленький ньокки на вилку и, сунув в рот, тщательно прожевала, запив вином. Донни уже разделал свое мясо, деловито спросив:

– Ну что, как тебе?

– Вкусно, нежно.

– А, – он с улыбкой опустил глаза в тарелку. – Я знал, что тебе понравится. Попробуй их с супом.

С супом ньокки впрямь были вкуснее, чем отдельно. Шарлиз с большим аппетитом съела эти блюда, пока Донни расправился со стейком. Бутылку вина они почти прикончили, и он попросил принести еще одну. Шарлиз страшно удивилась. Ей-то казалось, они выпили всего по два бокала – и только.

С третьего бокала она разговорилась.

– Расскажи немного о себе, – спросил Донни и сощурился, немного ослабив узел галстука на шее. – Как ты оказалась в колледже?

– Дело обычное, у меня никого не осталось, – равнодушно сказала Шарлиз и пожала плечами. – Несчастный случай. Мы всей семьей отдыхали на катере, пошла высокая волна. Отец поставил катер боком к ней, его перевернуло… Маму с сестрой утянуло вместе с ним, мы с отцом как-то выплыли – помню, он меня вытащил.

– Но ты и его потеряла.

– Не тогда. Позже, спустя несколько лет. Проблемы с сердцем. – Шарлиз взяла ложку, положила в нее спутанный клубок спагетти. – Стало плохо прямо в пробке.

– Неприятная смерть, – покачал головой Донни.

– Ты говоришь так, словно есть и приятная, – откликнулась Шарлиз.

– Конечно. Умереть в глубокой старости во сне или в окружении родных и близких, тех, кто уважает тебя и кого уважаешь ты, – думаю, это вполне приятно.

– Тáк я об этом не думала.

– Тебе еще рано об этом думать, – ласково ответил он. – У тебя впереди целая жизнь. Налить еще вина?

– Да, конечно.

Красное было так легко пить! Оно, словно шелк, скользило по глотке и приятно обволакивало виноградно-цветочным вкусом с тонкими нотками солнца и инжира все от ноздрей до корня языка. Шарлиз опьянела, сама того не замечая, но не так, как это было от дешевого пойла, которое она изредка пробовала, когда Лейтон его таскал в пансион. В теле она ощутила легкость, язык развязался, во взгляде появился манящий блеск. Она думала, что вечер действительно выдался приятнее некуда, а Донни Мальяно показался вдвое привлекательнее, чем был до этого.

До десерта за беседами, правда, опьянение все же выветрилось, но соблазн узнать Донни поближе остался. Он расслабился и развалился в кресле, устало, но довольно глядя Шарлиз в лицо, и рассказывал ей какую-то забавную историю про то, как в юности Анжело, его старший сын, впервые пошел на скачки и продул на тотализаторе приличную сумму. Забавно описывая, в каком ужасе был бедолага, Донни рассмешил Шарлиз – но тактично умолчал, что тотализатор вообще-то принадлежал ему, поэтому Анжело было бессмысленно бояться. Просто тогда он был не в курсе всех дел семьи, вот и решил, что проиграл кучу денег. А проиграв, пошел с повинной к отцу.

– Правда, с ним был Коди, – добавил Донни. – Он-то головы не потерял и, представь себе, решил, что это недурная мысль – угрожать парню, который принимал ставки, бутафорским пистолетом.

Шарлиз рассмеялась, прикрыв ладонью рот. Она представила себе эту сцену и спросила:

– А у них из-за этого не было проблем?

– Что ты, – отозвался Донни и криво улыбнулся. – Парней по первости простили, тем более полиция животики надорвала от смеха – лоботрясы с зажигалкой вместо ствола…

– Я познакомилась с ними, – вдруг сказала Шарлиз, и Донни вскинул брови, хмыкнув. – За завтраком.

– Вот как?

– Да. – И Шарлиз доверительно продолжила. – У тебя галантные сыновья. Коди даже поцеловал мне руку.

Донни снова хмыкнул, но ничего не сказал – только поправил край салфетки на столе, смахнул несуществующие крошки с пиджака. Шарлиз что-то почувствовала. Некоторую перемену в его настроении, словно оно враз испортилось. Она не сразу поняла, отчего так вышло, но сообразила, что лучше сменить тему на ту, что будет касаться его самого:

– У тебя очень красивый дом.

– Рад, что он тебе понравился. – Голос стал звучать самую малость суше, и Шарлиз засомневалась: не придумала ли она это? Нет, не придумала. – Я его устраивал для большой семьи, но посмотри-ка – дети выросли и разлетелись по своим гнездам, с женой я развелся и остался один. Горько, конечно, что так вышло, но ничего не поделаешь – это обычное правило жизни.

– Да, верно. – И она неловко замолчала.

О чем было говорить?

Если бы она знала, какие струны в душе дона задела, то замолчала бы уже давно. Не нужно было выбалтывать, что Коди Мальяно проявил к ней свое внимание. Донни выпил еще вина и, пока цедил его из бокала, унимал вспыхнувшую ревность. Сын его был блудливым кобельком, это Донни в нем не уважал. Он понимал, что крепости в молодых мужчинах совсем нет, потому не ругал сыновей за измены – главное, чтобы дома было шито-крыто и они не обижали жен и детей из-за любовниц. Так сказать, умели выстраивать приоритеты. Но иногда ходить налево и терять голову от каждой юбки – это же совсем разные вещи, тем более когда юбка эта принадлежала ему, Донни Мальяно. Он сузил глаза. С другой стороны, что толку гневаться на Шарлиз, тем более если между ними нет никаких схождений? Она молодая, не глупая, но наивная, и наивно сообщила ему это, не подумав. Нужно, конечно, научить ее, когда следует что-то утаить – без вопросов, но он хочет всего и сразу, а так не бывает. Можно сказать, она с ним была сейчас даже искренна. Донни отставил бокал в сторону и улыбнулся:

– Мы здесь уже два часа торчим. Неплохо посидели, верно?

– Да, – и Шарлиз улыбнулась в ответ, словно его улыбка озарила и ее лицо.

Донни это польстило.

Они дождались десерта, за ним разговаривая теперь о бизнесе. Донни пространно рассказал, чем занимается – так, у него свое дело, связанное с ресторанным бизнесом и поставкой элитного алкоголя: сущий пустяк, в общем-то, если сравнивать со власть имущими в Чикаго. Но тем не менее он сейчас один из крупнейших импортеров итальянского алко в Америку, а это чего-то да стоит. Кроме того, он работает с итальянскими мануфактурами и имеет долю в местном строительном бизнесе. Конечно, все это требует много его времени и внимания, но он старается подключить сыновей к работе, чтобы впоследствии передать им часть дел.

Когда десерт был съеден, а вино выпито, Донни просто встал и предложил Шарлиз руку. Счета ему не дали. Шарлиз этому удивилась, но не стала ничего спрашивать, хотя на лице ее промелькнуло недоумение. Донни был доволен. Она шустро соображает и не из любопытных. То, что надо.

Администратор и официант рассыпались в благодарностях, что он почтил их ресторан своим присутствием. С собой ему завернули из исключительно дружеских пожеланий свежайший хлеб и сицилийские трубочки канноло с медом и сахаром – елейно сказав, что его спутницу грешно было бы отпустить без подарка. Донни сухо улыбнулся, но был доволен – это видно было по его сытому, добродушному, загорелому лицу. Он накрыл мясистой большой лапищей плечо администратора, и у того от страха едва не подкосились колени, а потом придержал для Шарлиз пальто и, набросив свое на плечи, вышел на свежий воздух.

– Поедем домой? – тихо спросил он у Шарлиз и предложил ей локоть.

Она кивнула, обхватив его предплечье своей рукой, и вздрогнула, оказавшись к нему слишком близко. От его тела веяло не просто теплом – жаром, и он был рядом, тяжелый, статный, матерый, большой. Шарлиз впервые ощущала нечто такое же впечатляющее, подумав, что быть возле него – все равно что идти рядом с тигром или львом: страшно, но притягательно.

И все же он больше влек ее, чем пугал. Шарлиз знала – он недоговаривал, чем занимался, и не был во всем с ней честен, но была слишком разумна, чтобы надеяться на обратное. Он был птица другого полета и не раскрывал всех карт: кто она такая, чтоб он вывернул себя наизнанку перед ней? Тем не менее никто и никогда так не очаровывал ее. Он слишком отличался от всех, кого она знала, этот Донни Мальяно, и был личностью явно незаурядной, хотя другие в нем видели грубоватой внешности мужчину, похожего на бывшего телохранителя, с его-то короткой стрижкой и длинной мощной челюстью – только повзрослевшего и холеного, человека уже совсем другого статуса, страшного и опасного, такого, кому лучше дорогу не переходить.

Машина стояла на другой стороне от ресторана, и Шарлиз на тротуаре оступилась. Она неловко завалилась Донни на плечо, и он успел ее поймать, взяв в руки живое ее, теплое и мягкое тело. В его взгляде что-то зажглось, и он накрыл ее руку своей, сунутой между его грудью и предплечьем. Шарлиз зарумянилась, сузила глаза. Отстраняться ей не хотелось.

Они сели в «Мерседес»: Донни придержал Шарлиз дверь и помог забраться внутрь. Потом устроился рядом и передал водителю бумажный пакет.

– Это тебе гостинцы, Фредо, – весело сказал он.

– Спасибо, босс, – ухмыльнулся тот, неловко повернувшись назад. Между его животом и рулем места осталось совсем мало. – Я гляжу, вы все боитесь, что я похудею.

– Конечно! – хрипло рассмеялся Донни. – Хорошего человека должно быть много, слышал такое?

– Что-то вроде этого. – И он искоса, хитро взглянул на Донни в зеркало заднего вида, заметив, что тот так и вьется вокруг девушки.

Ишь ты, как она его зацепила. Давненько босс так себя не вел. Он, конечно, лицо держит и со всеми галантен – все же воспитан сицилийцем, но всегда заметно, если мужчина женщине пожмет невзначай руку или легко, вскользь разгладит складку пальто на колене, поправит ей волосы. Да и она к нему льнет; похоже, у них все на мази. Впрочем, Фредо с любовной риторикой кончил и занялся своим делом, больше на заднее сиденье не поглядывая: он знал привычки своего босса слишком хорошо.

Они плавно тронулись и поехали. Шарлиз задумчиво смотрела в окно, но не отвернувшись от Донни, а глядя как бы мимо него. Она давала ему возможность полюбоваться собой и своим профилем и сама держала его в поле зрения. Они сидели так близко, что соприкасались плечами и коленями. За стеклом проплывал ночной Чикаго, между парковых деревьев блестела река.

– Ты знала, что эта река – единственная в мире, которая течет в обратном направлении? – спросил, улыбнувшись, Донни, аккуратно положив руку на спинку кресла, за плечом Шарлиз, и приобнял ее.

– Как это?

– В тысяча восьмисотых в реку сбрасывали много мусора и нечистот. Она загрязняла Мичиган, – пояснил Донни и положил вторую руку рядом с бедром Шарлиз, себе на колено. От близости его Шарлиз взволнованно вдохнула глубже. Тело ее напряглось и словно запульсировало под одеждой, став одним большим, тревожным, желающим ласки сердцем. – Власти и горожане решили за свой бюджет построить канал и повернули Чикаго-ривер вспять. Все, конечно, поплыло в Миссисипи.

– Город очень красивый. Здесь так много парков.

– Даже больше, чем в Нью-Йорке, – в голосе Донни вдруг прозвучала гордость, будто ему было не все равно. – Больше пятисот, если тебе интересно.

– Ты любишь Чикаго? – словно невзначай, Шарлиз положила затылок ему на руку, откинувшись на спинку кресла, и едва сжалась, когда Донни Мальяно подвинулся к ней ближе, роняя тень.

– Я здесь не родился, – тихо ответил он.

– Правда? – она покачала головой. – Чикаго тебе к лицу.

– Мне много кто это говорит.

Он взял ее за подбородок и повернул к себе, едва коснувшись губами ее губ, а потом остановился: что будет дальше? Шарлиз с полуулыбкой замерла. Миг, когда он был рядом и ждал ее прикосновения, тянулся очень долго: потом Донни все же поцеловал ее первым. Губы их сомкнулись, и Шарлиз неожиданно подумала, как изобретательна природа, создавшая людей так хитроумно, что их тела идеально дополняют друг друга в моменты близости. Она коснулась лацкана его пиджака, перебрала ткань в пальцах и положила ладонь ему на грудь, слыша гулкое, ровное биение удивительно сильного, громкого сердца. Донни коснулся ее талии под пальто, притянул Шарлиз к себе, а сам привалился спиной и плечом в угол кресла. Она потянулась за ним, нежно коснувшись воротника рубашки и скользнув на грудь, – и он отстранился, всмотревшись в ее зарумянившееся лицо.

– Indecentemente buono²¹, – сказал он с покровительственной нежностью и едва не отеческой лаской. Он погладил ее по волосам, забрав их за уши, и повторил: – Indecentemente…