Czytaj książkę: «Бог, кажется, нам надо поговорить»
Глава первая. О важном
Здравствуй, милый!
Вдруг захотелось поговорить с тобой, а может быть, это потребность говорить с самой собой? Иногда я думаю, настоящий ли ты или я придумала тебя, как придумывала в детстве свою взрослую жизнь и взрослую себя? Не уверена, что знаю правильный ответ.
Немного меланхоличное настроение к вечеру то ли оттого, что ты заболел, то ли от мыслей, что лезут мне в голову, а может быть, виной холод за окном и приближающийся (какой-то совсем безрадостный) Новый год.
Не помню, говорила тебе… но этой зимой впервые нет ощущения, что в Новом году все будет иначе и хорошо. Что у нас появятся новые шансы, возможности, победы и радости и что все мы (люди на всем земном шаре) сделаем правильные выводы, выучим уроки, станем лучше и хотя бы постараемся быть счастливыми.
Знаешь что?
После этого вопроса всегда нужно выдерживать театральную паузу и только потом продолжать.
Я все думаю, а что, если все твои пессимистичные прогнозы исполнятся?
Что будет, если заглянуть еще дальше? Дальше, чем весна и лето следующего года? Вдруг все эти люди, что обещают нам ядерную войну и смерть, правы? Что тогда?
От этих вопросов в голове рождается много неудобных мыслей и неловких ответов.
Милый мой! Я никогда тебя так не называла вживую. Но тут (среди тридцати трех букв и белых вордовских листов) я могу делать все, что мне вздумается. Поэтому назову тебя милым еще раз. Так вот, милый мой, думал ли ты о том, на что сейчас мы размениваем свою жизнь?
Я ужаснулась тому, как много времени и сил ушло у меня, чтобы думать и тревожиться о неважном. И как мало времени я была с теми, кто для меня действительно важен.
Все эти «а что подумает…», «а что будет, если…», «а если я не справлюсь с…», «а вдруг…»? Господи, как много пустых и бессмысленных мыслей, которые словно морок, что закрывает от нашего ясного взгляда и сознания самое главное.
Осенью ты как-то спросил меня (кажется, это было на гребне волны с мобилизацией), что бы я сделала, если бы знала, что мне осталось жить всего один день? Я тогда сразу подумала, что попросила бы тебя покатать меня на мотоцикле. Конечно, я промолчала, струсила или просто решила быть благоразумной. Ради чего? Что такого в этом благоразумии, что мы так стремимся его обрести? У меня нет ответа, но на мотоцикле я так и не покаталась. Кто знает, может быть, это был мой самый единственный, последний шанс прижаться к твоей спине, замирать от скорости и чувствовать, как волосы хлещут меня по лицу.
Сегодня я два часа делала презентацию, которая (я уверена!) никому не нужна. А что бы я могла сделать нужного? Два часа ведь достаточно, чтобы сделать хотя бы один нужный поступок?
В такие моменты легко поддаться желанию стать просветленным и жертвенным. Преисполниться, как говорят в ютубах и захотеть: уйти в сестры милосердия, спасать весь мир, помогать сиротам, стать частью волонтерского движения или записаться на фронт, чтоб мочить натовскую гадину и воевать с врагами родины. Но не кажется ли тебе, что от всей этой жертвенности и святости просто несет лицемерием, крайностью и обманом? Потому что, выбирая это, мы просто меняем жизнь в неважном на страдания ради одобрения и театральной маски святого. Во всем этом нет ничего про любовь и желания жить. Все это кажется ложью и тем же неважным вместо важного.
Ты знал, что за два часа можно больше ста раз крепко обнять любимого человека? Или написать рассказ о том, как много неважного вместо важного в повседневной жизни. Или, например, один раз заняться сексом, испытать яркий оргазм и потом нежно обниматься (разумеется, с любимым человеком, потому что зачем тратить время на секс с тем, кого не любишь, когда можно с тем, кого любишь).
Еще за два часа можно рассказать близкому человеку с десяток смешных, грустных и просто историй без всякой морали и полезного вывода.
Можно напиться горячего чаю и выслушать дорогого тебе человека, даже если он говорит про то, что блины из «ВкусВилла» сегодня были вполне ничего, что наконец-то нашел отличного оператора, что осталось шесть смен до окончания съемок и что он очень рад, вот так с тобой быть за одним столом и говорить о неважном, но этот разговор очень важен и для вас обоих.
Можно раз семь очень удачно пошутить и даже три раза громко (во весь голос!) рассмеяться.
Послушай! Даже за час можно успеть сделать важное. Сыграть один раз в нарды или десять раз в «Дурака», погладить спинку ребенку и полежать с ним десять минут перед сном.
А чтобы написать или сказать: «Я тебя люблю», нужно меньше минуты! Представляешь, меньше минуты, чтобы сделать важное, а мы тратим часы и целые жизни на неважных людей, совершенно пустые занятия и дела вроде моей презентации.
Мое письмо получилось длинным и скомканным.
Думаю, это тоже неважно.
Важно, что в конце я обязательно напишу:
«Люблю,
С.»
Глава вторая. Мама
Здравствуй, мама.
Никогда не писала тебе писем, хотя ты просила меня как-то. Кажется, прошлой зимой.
Только я все никак не могла придумать, о чем же тебе рассказать. Сейчас приходит банальное… у меня все отлично. Погода хорошая. Хотя все-таки не очень хорошая. Холодно. Потому что зима, полагаю?
На работе все по-старому: начальник мудак, коллеги слишком громко говорят в телефон, на работе закрываю в кабинете окна, потому что всем регулярно жарко. А мне холодно, мама, мне все время холодно! Настроение скачет, как птицы в поисках хлебных крошек зимой или поздней осенью. Теперь я каждый день надеваю теплую шапку и всегда мою руки с мылом. Вчера купила овсяное молоко за девяносто девять. На ужин была форель…
Хотя я все тебе вру, мама! Вот только зачем?!
Я забываю надевать теплую шапку и не было никакой форели на ужин. Я заказала замороженный украинский борщ с доставкой на дом и кукурузные булочки. Вообще я не ем хлеб, но кукурузные булочки ем.
Представляешь, борщ все еще украинский! То ли это демонстрация нашего здравомыслия, то ли пропагандистская недоработка. Мы все-таки живем совершенно безалаберно и не по-западному. Стремление к переписыванию набело любой истории в зависимости от повестки, рисков и выгод еще не въелось нам под кожу. Мы просто машем на все рукой и ждем, что будет дальше. Вся жизнь как перетекающее одно из другого ожидание.
Ты не заметила, мама, что я будто стараюсь заполнить пробелы и паузы, чтобы ты не спросила меня о главном (хотя разве возможно в письме?) или чтобы я не сказала тебе о том, о чем непременно потом буду жалеть.
Вдруг вспомнила, что в детстве тебе всегда было некогда. Эта постоянная нехватка тебя, твоей ласки, разговоров шепотом и слов о том, что ты меня очень любишь. Смешно, но сейчас всегда некогда мне. Мы, как фигуры в шахматах, что ловко переставили местами. И вот мы стоим и не знаем, как дальше ходить и что делать?
Такой непростой год. Не плохой. Плохое и хорошее слишком незатейливые категории, чтобы ими можно было объяснить все происходящее. Так страшно писать тебе все как есть. Потому что писать и разговаривать как есть у нас с тобой не принято. Мы привыкли замалчивать настоящие неприятности и деловито говорить о проблемах.
Знаешь, мама, я очень устала. Не так как в прошлом году и даже не так, как летом. Иначе. Еще я познакомилась? подружилась? с одним человеком. Не совсем с человеком, вернее, с человеком, но это мужчина. Теперь ты наверняка захочешь узнать его имя, фамилию, возраст и как мы с ним познакомились. Разве все это важно, мама?
В последнее время я часто стала задумываться о происходящем в мире, в жизни, о своей роли во всем этом. У меня нет ответов, хотя нас отчаянно муштровали искать самый правильный и быстрый ответ. Сейчас я почти уверена в том, что быстрые и правильные ответы чаще всего чужие.
День стал совсем коротким. С наступлением холодов все чаще вспоминаю твою теплую ладонь и губы у меня на лбу, когда я болела. Иногда ты меня обнимала. Это случалось редко. Только в самые настоящие драмы с солеными слезами и горькими рыданиями из самого сердца. Я плакала, пока дыхание не становилось ровным, а слезы не засыхали соленой корочкой на щеках. Все это время ты гладила меня по спине, приговаривая, что все пройдет, доченька, все пройдет.
Мама, я не знаю, как мне тебя поддержать. Какие подобрать слова, чтобы ты знала, что я тебя очень люблю. Я все перебираю их (слова), но цельной картинки не складывается. Согласись, фразы про смерть и болезнь звучат слишком пошло и пафосно.
Я гоню от себя мысли о том, что ты скоро умрешь. Или как правильно говорить в таких случаях? Можешь умереть? Я не хочу думать о том, что меня не будет рядом с тобой, когда, может быть, тебе захочется подержать меня за руку, рассказать историю, что я слышала уже не один раз, попросить чаю или пожаловаться на погоду.
Я где-то читала, что когда наше тело умирает, нужно радоваться и благодарить. Потому что это означает, что душа вернулась к Творцу, соединилась с абсолютным источником света и любви. И нет ничего более благостного, чем это абсолютное состояние единения с самим собой. Хочешь, я пообещаю, постараюсь (нет! сделаю все, что в моих силах чтобы) не плакать?
Я закажу эклеры с масляным кремом. У меня рядом с домом есть отличные, почти один в один как те, что ты любишь. Я вспомню сотню историй, в которых есть ты. Это будут очень хорошие истории (не такие как погода в декабрьской Москве). В этих историях ты будешь, разумеется, самой красивой. И теплой. Моей мамой.
А еще каждый раз, когда я буду вспоминать о тебе, ты будешь знать, как сильно я люблю тебя. Потому что там (назовем это место «У Бога», ведь есть же у нас, тут, на Земле, эти все бесконечные «У Людмилы», «У Петровича», «У Олега») всегда чувствуют, когда их кто-то любит и думает о них хорошо тут. Согласись, неплохое дополнение к состоянию абсолютного счастья и благости? Так, может быть, правы те, кто говорит, что не нужно разводить драму, а стоит просто любить… даже тех, кого больше нет рядом с нами? Я постараюсь. Обещаю, что постараюсь.
Что еще написать тебе? Чуть не забыла важное!
На Новый год обязательно сделаю «Оливье» и салат с селедкой, возможно, даже буду есть все сразу. Может быть, поеду в Выборг или никуда не поеду. Куплю книги, буду есть и читать, как в самые счастливые и беззаботные дни своего детства.
С наилучшими пожеланиями,
С.
Глава третья. Деду Морозу
Здравствуй!
Как правильно обращаться к тебе? Дед – слишком фамильярно и резко. Дорогой Дед Мороз – странно, ты ведь ни разу не дорогой для меня… Дедушка Мороз? Но мы вообще не родственники! Может быть, ты машина по производству желаний и генератор счастья? Тогда почему Мороз? Мороз ведь холодный, а счастье всегда теплое.
Мама мне говорила, что переходить сразу к просьбам невежливо, поэтому тебе придется выслушать историю про мою жизнь, кота и мои достижения.
Кажется, в этом году я снова вела себя не очень. Делала, что вздумается, ела на ночь, носила короткие платья, громко смеялась и много раз говорила плохие слова, такие как «блять» и «мудак».
Еще у меня живет настоящий кот, которая кошка. Она громко мурлычет, хорошо спит, любит смотреть в окно на птиц и иногда кажется счастливее, чем я. Хотя с человеческой точки зрения, жизнь ее довольно бессмысленна.
В этом году я много работала, стала больше зарабатывать. Трижды летала на самолете: томатный сок в небе все такой же вкусный, сэндвичи – хлебные, а стюардессы – с идеальной прической. Написала книгу, начала новую. Мне впервые заплатили за написанные сценарии. Брала фриланс на выходные, сдавала все вовремя и через силу. Сделала операцию на глаза, поняла, как много красивого не замечала! Плавала в лесном озере. Снова много работала. Расстраивалась, когда что-то не получалось и плакала, когда было больно и очень хотелось. Думаю, последнее внушает здоровый оптимизм и повышает шансы на то, что я не умру в 40 от инфаркта, инсульта или от какого-нибудь рака.
На этой драматической ноте, думаю, будет правильно перейти к новогодним просьбам.
У меня есть целый список желаний на несколько лет вперед (роскошное шелковое платье, мощный макбук, автомобиль, дом во Франции, билеты в Стамбул, месяц в Париже…). Думаю, что с большей долей вероятности куплю себе все это сама или попрошу помощи у Бога (с ним мы на более короткой ноге, чем с тобой).
У тебя же я хочу попросить только два подарка. Почему два? Потому что в 2021 я ничего у тебя не просила! Итак,
1. Напиши мне, пожалуйста, письмо, как настоящему другу, о которых писал Гайдар и все советские авторы. Расскажи мне, пожалуйста, как ты живешь, как называла тебя в детстве мама. Что любишь есть на ужин в среду и как ты провел этим летом? Напиши, поделись со мной, как стать сильнее и выстоять в мире, где, кажется, нет опор? Спроси у меня про погоду, здоровье, кота, который кошка, и о том, как у меня дела. Не забудь в конце письма обязательно подписать: «С наилучшими пожеланиями» и свое имя.
2. Подари мне, пожалуйста, сто пятьдесят шесть оплаченных часов занятий английским языком в новом году. Ведь тогда придется учить. У меня все не получается. Потому что желание это кажется чуть менее захватывающим, чем выбирать себе платье, ландшафт дизайна лужайки для дома на берегу Ла-Манша или сэндвич с курицей или сыром.
Не могу придумать удачное завершение письма. Все эти «Будь здоров» и «Береги себя» звучат немного болезненно, а удачное «С наилучшими пожеланиями» зарезервировано за тобой. Поэтому, и чтобы продемонстрировать серьезность моих намерений…
Best regards,
Aleksandra
Глава четвертая. Что я помню про детство
Ты как-то спросил меня про детство. Точно помню, что рассказала тебе детали в момент какого-то отчаяния.
На самом деле в моем детстве лучшими были два момента. Первый – это дни, когда можно было весь день читать и есть колбасу с хлебом, запивая все это невообразимое счастье черным чаем с сахаром. Второй – Новый год. Скорее даже не сам Новый год, а замирание самой жизни в ожидании подарков и чуда, свидетелем которого мне посчастливится стать.
Еще осенью отец выбирал в тайге елку, которую планировал привезти домой к празднику. Рубил он ее за месяц, связывал ветки веревкой, чтобы не обломать, пока вез ее в санях на снегоходе. Около месяца елка (на самом деле сосна, но мы отчего-то всегда называли ее елкой) стояла на улице, пока в один из ранних декабрьских дней мы не заносили ее в дом.
Отец (но ведь папа же!) вносил ее в дом и оставлял постоять какое-то время, чтобы она расправила и распушила ветки с иголками. В комнате сразу начинало пахнуть смолой с едва уловимым оттенком камфорного масла. От этого хотелось весело подпрыгивать и подплясывать. Елку мы всегда устанавливали в ведро с песком, которое потом не очень умело закутывали белой простыней, торжественно ставя рядом фигурки Деда Мороза и Снегурочки.
Первым на елку вешали гирлянду. Это всегда делал… папа. У нас была старая советская гирлянда с лампочками, похожими на пламя свечи. Самыми красивыми были зеленые лампочки, даже те, с которых кое-где облупилась краска. Бывало, что приходилось совершать над гирляндой какие-то ритуальные танцы и доставать паяльник. Не для того чтобы пытать, а чтобы что-то припаивать (что бы это ни значило). Потом (всегда!) случалась магия, и гирлянда начинала весело и исправно моргать.
Уже после того как гирлянду развешивали на пушистых ветках, я начинала наряжать елку. Мы хранили игрушки в старом фанерном ящике из-под посылки, который спускали с чердака лишь в декабре. Большая часть стеклянных игрушек были старыми, некоторые из них были разбиты, с некоторых слезла краска. Моими любимыми были розовый медвежонок с облезлым правым боком, яркая оранжевая морковка, пластмассовый шар, внутри которого вращалась, кажется, бабочка и мухомор с вызывающей красной шляпкой в блестках. После игрушек шла очередь мишуры и спутанного дождя. Я ставила табуретку и, встав на цыпочки, пыталась набросить почти невесомые блестящие украшения на верхние ветки. И только после этого зажигала гирлянду и звезду. О! У нас была самая настоящая пятиконечная алая звезда. Я больше нигде такой не встречала. Она была точной копией звездочки с погон советских военных, будто зашла к нам в гости со страниц патриотических книг про партизан, пионеров и настоящих товарищей.
Каждый вечер (у нас рано темнело зимой) мы зажигали огоньки. Иногда я садилась перед елкой и долго смотрела на красную яркую звезду на макушке, на стеклянные разноцветные фитильки гирлянды, что окрашивали зеленые иголки цветным мягким светом. О чем я думала тогда, сидя ребенком в темноте зала у елки? Я не помню. Помню только щемящее чувство ожидания счастья и праздника, который (я была точно уверена) обязательно наступит в положенный срок.
За день до Нового года мама начинала готовить и суетиться. Даже на дни рождения и родительские застолья такого разнообразия блюд никогда не было. Новый год до сих пор для меня пахнет мандаринами и ароматной курицей с картошкой. По вкусу же этот праздник сладкий, кислый и соленый одновременно.
До подросткового возраста меня отправляли в постель в десять вечера, и я пыталась как можно скорее уснуть. Иногда, это казалось совершенно невозможным. Мое новогоднее утро начиналось не позже пяти. За окнами было совсем темно, как будто еще вечер и я только собираюсь ложиться спать. Я открывала глаза, вскакивала и рывком откидывала одеяло в сторону. Я очень старалась не шуметь и при этом быстро идти в зал к елке. Доставать подарок. Это замирание в сердце, пока ты идешь от своей комнаты в зал, длительностью всего пару секунд казалось бесконечным. Не помню, дышала ли я вообще в те секунды.
Родители всегда оставляли гирлянду включенной в Новогоднюю ночь. Может быть, чтобы я не расшиблась пока впопыхах иду за подарком, а может быть, чтобы мне его было лучше видно.
Я останавливалась у елки, переводила дух и, опустившись на корточки (или на четвереньки?), подползала под нижние мохнатые ветки и тянула руку к подаркам. О, я уже видела, что там, и сердце мое пело и ликовало от счастья! Через секунду-другую я прикоснусь руками, разверну и смогу рассмотреть его со всех сторон. Это было вершиной детского блаженства, и грудь распирало от счастья.
Помню, как в один год мне подарили красивую куклу. Я вытащила коробку и попыталась открыть ее. Не получалось – нужно было разрезать клейкую ленту ножом, но за ним пришлось бы идти в другую комнату, что казалось совсем невозможным! Ждать снова?! Я быстро отогнула крышку коробки, просунула внутрь пальцы ладони и с трепетом потрогала куклу по ее волосам. Они были невероятно рассыпчатыми и гладкими, не такими, как у меня, но как у всех настоящих принцесс из сказок. Кукла казалась невероятно красивой, чудесной и… моей.
В последнюю очередь я доставала конфеты. Вываливала их на пол и рассортировывала по кучкам: шоколадные – к шоколадным, вкусные – к вкусным, карамель – к карамели, шоколадки – к шоколадкам. Иногда я несколько раз их сортировала и всегда пересчитывала, не забывая время от времени съесть какую-нибудь самую вкусную и желанную. Потом, довольная и разомлевшая от количества сахара в крови, я обожала засовывать в пакет нос и вдыхать совершенно особенный запах новогодних конфет, который там всегда оставался. После этого я сгребала конфеты обратно в пакет, уносила подарки к себе в комнату (как зверь оттаскивал добычу к себе в нору) и шла довольная и счастливая завтракать. Непременно соленым, кислым и сладким одновременно, иначе какой же это тогда новогодний завтрак?
Глава пятая. Мое море
Мы встретились с тобой октябрьским мокрым днем. Было холодно, а листьев (даже желтых) почти не осталось. Голые ветки тоскливо раскачивал порывистый ветер. На мне было короткое темно-синее пальто и шарф с фиолетовыми разводами. Сильнее всего мерзли руки. Их я отчаянно пыталась согреть в карманах брюк, но удавалось плохо.
Это случилось вдруг, наша встреча, хотя я знала, что мы увидимся. Я ехала к тебе сотни километров, которые складывались в тысячи. Парковка с машинами, закрытые закусочные остались где-то там, позади. Я почувствовала тебя. Затем услышала. И только потом, пройдя вперед несколько метров увидела.
Ты не понравилось мне. Совсем не похоже на заманчивые картинки, где бесконечный пляж с мелким песком и бирюзовой водой. Ты было бескрайнее, грязное и пугающее. Вместе с ветром ты грубо швыряло волны, разбивая их о камни. Объемные шапки пены прибивались к берегу и выступающим из воды валунам.
Я струсила, испугалась. И словно услышав это, мелкие соленые капли ударили меня по лицу. Потом, уже дома, я думала: «Кому вообще оно нужно, это море?»
Последние отдыхающие уехали с затянувшимся мелким дождем. Пропив курс минеральной воды и проглотив 21 столовский обед, приправленный массажем и банками, они вылечили все свои язвы, почки вместе с астмой и ревматизмом.
Улицы опустели, парки аттракционов закрылись, зазывалы ушли в зимнюю спячку. Осталась только «шаурма 24», на улице Шевченко с ее очередями и глупым вопросом: «Вам здесь или с собой?».
Внутри было пусто, наверное, поэтому захотелось пройтись. Стоял ранний вечер, небо заволокло плотными серыми тучами. Чайки громко ругали погоду, а может правительство. Нестерпимо захотелось к морю.
Наплевав на все, кроме глупого желание снова увидеть тебя, я вышла к набережной. Ты изменилось. Стало пронзительно зеленым, мутным, как малахит, с цветными прожилками из водорослей, мелких рыб и мертвых медуз. Отчаянный запах йода пьянил, наполняя легкие силой и желанием жить.
Ноги чуть проваливались в мокром песке, проглатывая песчинки короткими носками. Белая паутина из пены бросалась в ноги, между делом облизывая пляж и редкие выброшенные на берег камни.
Впереди была лестница. Город соединялся с морем тысячей ступенек наверх. Каждый пролет был для меня остановкой, возможностью перевести дух, обернуться и запомнить: орущих чаек, выцветшие за лето тряпки и мусор у берега, обглоданные солеными водами ветки, бескрайнее небо, сливающееся впереди с таким же бескрайним морем.
Вышло солнце, раздев голубое небо от облаков. Резче заиграли блики на воде, подчеркивая контраст прозрачных бирюзовых волн и жёлто-зеленой травы на обрыве. Словно напитавшись силой моря, его характером и волей я стала свободнее дышать, чувствуя как за спиной раскрываются крылья.
Я будто сама стала морем или может быть птицей, я растворилась в воде и проявилась в воздухе, превращаясь всякий раз в то, во что пожелаю.
Уже весной, сидя на лавочке на берегу пока еще изумрудного моря, я грела голые ступни в лучах теплого солнца. В этот момент не было никакого знака сверху или сияния Бога. Я просто услышала, как море шепнуло. Очень интимно и доверительно: «Ты выросла, вымахала, напиталась мной. Теперь ты можешь сама».
