Czytaj książkę: «Фаталь оргазм»

© Андер С., 2022

© Русский Гулливер, 2022

© Центр современной литературы, 2022

«Я окончательно разочаровываюсь…»

 
Я окончательно разочаровываюсь
                                        в письме —
                                                             пускаю его вовнутрь
                                                              и вырываю наружу;
                                                              его недостаточно,
                                                              и оно не выражает глубину.
 
 
Прошу, сотрите письмо,
и верните речи
                         лишь звук.
Но письмо шевелит губами
и все трепет языком:
                                   я меж строк,
                                   ты меж строк,
промежутки строк
                диссонирующих звучаний,
                               подражаний бликующих мук.
 
 
Мычащая машина голосовых связок
                                     высказывания нарушает связь.
Сказанное однажды,
написанное никогда —
                                     предано
                                              в своем оправдании/
                                                                  /сказании.
 
 
Конечно, не расстройство речи,
а момент разочарования письмом —
                                          следующая стадия чар.
И вот опять горланит
                             я и оно:
                                     письмо может отвратить
                                                                      человека;
                                             чье существование
                                             и есть написание его.
 

«Смехом наполни́в и низ…»

 
Смехом наполни́в и низ
                                и верх,
не избежав со-ввержения неба,
и по нёбу слова прокатив,
                                     испещряя полотно
                                                        черными мазками,
 не допусти́в быть
                    (с) пустым взглядом,
                       брошенным на отражение
                                                           в луже,
                            и не в стремлении,
                                                         по случаю,
                                поднять себя вровень,
                                                где остужается поросль вся
                                                                                   никчемного блеянья
                                                       как бы заранее утомленных глаз;
 
 
Воспевают певчие поэты не то,
                                      никогда не о том и сем
                                        – в то ли песне, то ли крике:
                                                                в лесах этим днём
                                                                           и каждым вторым днём —
                                                                                                                  всегда
 
 
           пока по-читают матерей и отцов
                         и молодых как уже мёртвых
                                                 догорающими свечами
                                                 на встречных тропках,
                                                                     где найтись свидетелям
                                                                   для заблудших и сошедших с пути,
                                                                                                                       кто бдя
каждым днём и всегда
                вздевает петлю
                              на суке продолжения
                                                      мифа живущих —
                                                                                    по итогу
                                                                                                     сказавши им
                                                                                                      свое мирное:
                                                                                                                           “Да”,
                                                                                                   расточив себя в…
                                                                                                   по просторам
                                                                                                         мест забытых
                                                                                                         предков развеяв…
Саморастрата
           (и над землею все возможное)
                                                      первейшая перед всем
                                                                  (склонится головою звездой и почвой)
                                                      раскинется.
 
 
(Поставив все на бросок кости)
                                                                                      кроме сего жеста
                                                                                      ничего и не останется больше,
                                                   (вершащего все танцем).
 
 
Обожение опечаток,
                                ожог от-печатки руки.
Нет – ты там не там
                      – я не здесь, а —
 
 
                                                                                                                        вдруг.
Горевает,
              оттачивается,
                                    отдается,
                                                      на это всё:
                                         подумаешь головой – голова с плеча,
                                                    (хлыщ!),
                                                                  се-кир,
                                                а среди листвы,
                                            среди зимы,
                                  среди огней,
                           среди речей,
         среди них – нагой,
         по рукам и ногам связан:
                                                  как на вазе он теперь другой,
                                                  другом стал,
                                                                         отдавшись нам,
                                                  и мы друзья
                                                                        теперь не здесь,
                                                                        не там
Там нет —
                 если вдруг
                                   и друг другой —
                                                              сам бросайся…
 

«Выцветают ваши урны из ссор…»

 
Выцветают ваши урны из ссор
под лучами ядерного ока,
                                          и по все ветрам несутся
                                          затхлые они
                                                               в простор,
                                                                                  пока осталось еще дышать
                                                                                  и уходить в свой закат.
 
 
Под градом военных огней побитые
                                                            кости
не встрянут в глотке и не перебьют
                                                           никогда
                                                                        дыханье,
когда возгорающаяся даль
                                            за персиковой нежностью вечерне,
                                             вновь – небо и – пение
орошенный травы
развенчают все наши
                          страдательные муки.
 
 
Чтобы вновь,
            чтобы вновь
                                 расспросить облака:
                                                                     куда мне податься?
Где повода нет,
                         вновь и вновь;
                                       ваши урны из ссор стираются:
                                       песнопением птиц,
                                       древесным шелестом
                                       над звериной шерстью.
У кого стоит учиться?
                                     Ветра располагают – у них,
                                                                         с точки зрения вечности.
 

«Позавчерашний день…»

 
Позавчерашний день
                                  состарил меня раньше тебя.
Ты послезавтрашним днем
                                     состаришься позже меня.
Наша старость вернет былой день
                                                        детского лета:
вернет нас туда, как если бы тот
                                                     сегодняшний день
                                                    наступил – и тогда
сегодняшний день в воспоминании детства
                                                          омолодит меня и тебя.
На равных выставим наше влечение,
                                             когда мы были детьми,
 для которых тайна и сами они,
                                                         скрывающимися в шалашах и кустах
             звучанием смеха на фоне игривого ветра,
                                                                   шуршащим кронами,
                                                                                       на которые мы взбирались,
                                   чтобы уходящее лето
                                                              озвучить ребяческой речью.
Но мы будем стареть и дальше,
                                                  а то детское
                                                         лето станет еще более настоящим,
                                                                                               чем вчера,
                                                                     как если бы оно
                                                  наступило уже завтра.
 

«Сведенная челюсть спазмами мышц…»

 
Сведенная челюсть спазмами мышц
                                               перераспределяет боль
                                                                        по всему лицу —
                                                                                               пришлось закрыть
                                                                                            на щеколду дверь в душевой,
                                                                                             чтобы кто-то не увидел
                                                                                           как стекает слюна изо рта,
                                                                                         спениваясь с пастой зубной;
 
 
                        В висящем зеркале над раковиной
                                                                               и фонтанирующим краном
                                                                                  искривляется до неузнаваемых черт лицо:
                                                                                                                             эта физиономия
                                                                                                       в помутнении будто без глаз
                                                                                            говорит лишь о полоумном,
                                                                                  безумном будущем,
                                           к которому могла бы привести
                                                                                   повышенная чувственность
                                                                       на экстатических границах
                                                             эротики переживаний „из души“;
 
 
                                                                                       Хотелось думать не об этом
– и думалось все же другое —
                                                  как различались,
                                                                    в услышанном парфюмном шлейфе,
                                                                         Вы,
                                                                                 возникший в воспоминании может
               – тогда лишь и стало возможным
                                                  восстановить витающий запах,
                                                            от Ваших одежд и кожи,
                                                                                   это были ведь Вы
                                                                                               – Ваш запах —
                                        танцующийся,
                                                       стелющийся сигаретным дымом,
                                                                                                       под Thick as a Brick;
          Из детства тянутся,
                                                                как та самая боль,
                            шальные фантазии – садят,
                                                                            а в комнатах
                                        смирны и ладана лампады
                                                           чадят,
                                                                   отойдя от стихотворной формы и того,
                                                     что Вы находили пошлой искусственностью.
Как вернуть в памяти присутствие тех,
                                                           с кем не
                                                                        решился перемолвиться словом?
 

«Речушка, разливаясь большим током…»

 
            Речушка, разливаясь большим током
                                                                         – памятует
                                                                                           кометой ночной
                                                                                                                     в купании дня.
            У перевернутой лодки рыбацкой
                                                                   блеснет
                                                                                неподалеку кто-то, оставив круги.
            Она же плескаясь о былом своем
                                                                  прошепчет,
                                                                               когда ещё косой потоков серебрила
                                                                            на журчанье птиц с ветвей фырканье лис.
            Чудо ли это, или сил сна опасных?
                                             От испуга
                                                 и тайного влечения откровений
                                                                                                     вниз
                                                                                                              завлекает нырнуть,
                                                      вглубь того потока,
                        которым она говорит,
                                                     трепетающая сердцем пловца Лета —
            глаза наполняют млечные воды,
                   тишину рыбью бессловесно сплетает;
                                                                                                                того, кто услышал ее,
                                                                                                                                  далеко унося.
 

«В поцелуе хладнокровной шеи…»

 
В поцелуе хладнокровной шеи
                                                 слышится
                                        как вблизи ворчат
                                рептилии в стороне:
«Прости, мне придется убить тебя
Ведь только так я буду знать точно,
Что между нами ничего и никогда…»
                                          – попсится в ушах
                                                                        тотально,
                                                                                   надоело и безнадежно,
              слепляя легкие повторами
                                        каждодневных разговоров.
                                                        .
Не набегая на небеса
                              в беспросветные загулы,
                                                                   стреляя по пути штакеты
                                        посланником не открывшихся
                   под ними круглосуточных ларьков.
И хоть стоны в ванной нагревают
                                                  до кипенья кровь,
                                     но счастье в жизни
                                                     не обреченным на шуканье дуракам,
                                                     распивающих нектар распада
                                                                                         жемчужных плодов историй
                                                     среди реликтов в глумливом паноптикуме миров,
                                             доставшимся после изнасилования Евы
                                                                                                      невинным Адамом,
                                                                                                      пустившим слепой
                                                                                                      мутаген правещества
                                             в проблесках разорванного панно
                                                                                         учиненной следственности.
 

«Любовь всегда взаимна…»

 
Любовь всегда взаимна, —
                                              кто-то со сцены сказал;
и я зашедши в эти слова,
                                         сверяю с тех пор свое время,
                                         в сомненьях все боле —
                                                                             истязаю себя,
                                         но образ твой
                                                                 поймать же я не в силах.
 
 
Ты скрываешься средь лиц —
                                                   папоротников теней;
люди лунного света
                                  незаметно уходят в землю,
                                  ближе к деревянным гробам,
                                  где с первых водных потоков
                                                                                 все высыхло.
Но в эту весну,
                         в каждую весну,
                                                    пока сочится
                                                    вакхическая кровь,
                          они живы все —
                                                      и я среди них тебя искал.
 

«Ночи бьются вдребезги…»

 
Ночи бьются вдребезги:
                                      под стерильной голубой кожицей
                                      досаждают красками органы,
                                                                                       растекаясь по полу;
                                                                                       тела прекрасные
                                                                                                                   случаются
                                                                                       без шансов дохлые.
Птенчики взлетают
                      и не опадают
                                         листьями в болота торфЯные
                                                                                           и ластятся души
                                                                                                          в дни промозглые
                                                                                           друзья пляшут,
                                                                                                                  разговаривают,
                                                                                  без стыда уединяются любовники…
Призывается все
                            как во сне мерцанием,
                                                               под болтанием бычьей туши
                                                               под присмотром
                                                                              служанки в платье
                                                                              к батарее наручниками прикованной.
Куда бежишь теперь нагая, девица?
                                           Глаза все в бешенстве бегают,
                                                                                            все злее становятся,
                                                                                            да не приостановятся
                                            и вскипает кровь
                                            насыщенная анатомией —
                                                                                      расчлененка внесезонная
                                                                                      заготовлена для нас!
Будет ли спасение для всех
                                             вдали от Загреба?
Какие могут быть расклады,
                                             пролетевший птенчик?
 

«Духота сжимает плечи…»

 
Духота сжимает плечи,
                                      под синевой
                                      птицы летят,
а я все отчаянно думаю,
                                         где ты?
Красный занавес застилает глаза.
                                   И я падаю на пятилетний матрас,
                                                                                         поднимая к потолку
                                                                                         пыль – одну из причин
                                                                                         удуший посреди сна,
                                   чрезмерно присовокупив алкоголя,
                                   согласно максиме вредной привычки.
Прекратить писать
                               не позволяет что-то,
и замолчать говорливое лишне тянет
                                        всегда
                                                   – не безбрежно затоптана земля —
                                       семя взойдет позже
                                                                        в тех
                                                                                 райских садах.
Но не подпускает и колется куст угрызений:
                                                       ночи проходят в тесноте
                                                       перепавших накоротке со —
                                                       единений – не оправдательного распада,
                                                       подчиняя все извинять тобою – постой;
пусть дождь раскаяния все смоет
                            и шелуха сойдет
                                                       во вешние воды,
в головокружении цветения:
мы еще, по-прежнему, живы́.
 

«Малиновый рот для аленьких губ с рук…»

 
Малиновый рот для аленьких губ с рук:
                                                                 просыпайся, нам пора
                                                                                                        по грибы,
                                                                                                        да ягоды.
                                                                 Под еловые развалы и белесые березы,
                                                                 а супротив ветра гонят живописные верха,
                                                                 мимо свирепых дворов с оскалом и плевком.
Увидев могилы и среди них прореху:
                                                             – Думаю, что и нам найдется там место.
Не нравится подуманное,
                                            но:
Не оставаться же
                             безгробными и жданными…
– А кому вообще может нравиться,
                                                           что ты думаешь?!
Что ж: tutto va bene,
                                 как ты говоришь.
Но давай же спросим себя:
                                            полон, или пуст я,
                                                                            suit qua,
                                                                                         природа стерпит пустот?
 

«Хождение в прилесок…»

 
Хождение в прилесок,
                                    где озеро:
                                                     черный дрозд
                                                     пролетает напротив.
Среди травы и кустов
                                   нет
                                   ни намека
                                                  на грибные всходы,
                                                  выжженных
                                                                     до пшеничного хлеба:
                                                                     сыроежки, мухоморы, моховики…
                                                                                                                             еt cetera.
Лишь россыпь черники
                                      в цвет
                                                 оперенья дрозда позади.
 

«Утро…»

 
Утро:
         ранний подъем,
         виталóги,
         засолнценеют в колыхании
                                                      поля подсолнухом,
         в руках раскаленный мак
                                                  в негу склонит.
И вот уже вечер:
                          уходит в иссиня-черную складку
                          подбитая люмьеровская луна
                                                                           в медном соке;
                         Блюзом танцует
                                      воображая
                                                         память:
                                                                      вместе будут те,
                                                                      кого здесь рядом нет.
И напоет под саксофоны соло:
                                                 все прекрасно,
                                                                         милая Маркиза,
                                                 позади хлопками расцветают
                                                                                                  пиротехнические огни;
                                                Унеси в ночи,
                                                                       себя разоблачая,
                                                 и не вздумав,
                                                                        что не напишешь ни строчки,
                                                письмом откапывай
                                                                                 кладезей гроши.
 

«Шагай…»

 
Шагай
            за судорогами и распадом ума,
            в величавый горизонт
                                               суматохи проспекта,
            где кто-то сызнова теряет
                                                     себя,
                                                     ни себе,
                                                     ни им
                                                              взаправду не нужный.
 
 
И в небе взирает Глас, пред-речистый, тому:
                                                                        скверная утварь застоя,
                                                                        да покройся кишащей заразой,
                                                                                                                 жалкий ты скот!
                                                                        Разве ты не слышишь, что я
                                                                                                                       в тебе
                                                                                                                       говорю?
 
 
И время рук:
                      тик-так,
                                    если бы все так;
                      И где-то да,
                                          и где-то нет,
                                                               но за тем забором жизнь —
                                                                                                             волна.
Знали бы они сколько в нем…
                                                 нерасцветшего счастья,
                                                 боли,
                                                 дерьма.
 
 
И лучится им день
                                 в лице лицом,
                                 пока исчезает тот
                                                              в лоне слов,
                                 распыляясь в колыхании их,
                                 шагом за жизнью творящей —
                                                                                   обетом.
 

«Ты так далеко…»

 
Ты так далеко
                      от родных мест,
                      от детской кроватки.
Ты так далеко
                       от объятий мамы и папы.
Ты так далеко
                       от игр
                                 и в Волге купаний.
Ты так далеко
                       от весны,
                        от апрельского поцелуя,
                                                                  а после в июле.
Ты так далеко
                       от своей могилки,
                                                     что все чаще —
                                                                                не желал бы
                                                                                                      рождаться.
Ты так далеко
                       от близости,
                       которая постоянно
                                                       куда-то отлучается.
Ты так далеко,
                         что теряешь надежду.
Ты так далеко,
                         что остается
                                               лишь одиночество
                                                                              в кармане,
                                               пожирающее в целом и малом.
Ты так далеко,
                         но все ведь
                                           нормально.
Ты так далеко,
                       но ты улыбайся,
Ты так далеко,
                       держись —
                                          ещё немного,
                                                                 но надо.
 

Δunkelheit

 
Черные воды Невы
                                 сминаются наго кожью.
Дворник,
                присмотрись и смети,
                                                    всех за мост.
 
 
Дворник,
            замети нас
                          за бетонный ковер;
                               а тем, кто похотливо взирает —
                                                                                   прямо в лицо плюнь
                                                                                   и черенком по их
                                                                                                         взглядам
                                                                                                                        ударь.
 
 
Дворник,
                нас вдаль сотри,
                где серпантин
                                        и будто бы рай.
Чтобы никогда больше
                                     не причалить,
                                     стряхни нас в Неву,
                                                                       вен черный бальзам.
 

«Свернувшись…»

 
Свернувшись
                        в первородное слово
                        на иссохшем берегу
                                                          особистого Вавилона,
тянусь в твои объятия,
                                     к твоим касаниям, —
                                                                        ты больше моего голода.
Уповаю
            на дружескую песнь по райской воле,
            а в твоих глазах,
            словно в спичечной коробке,
                                        изумрудятся бронзовки
                                                                                как предвестники,
                                                                                чего не в силах предписать.
 

«Словно в алкогольном делирии…»

 
Словно в алкогольном делирии,
                                                   в вечернем тумане,
                                                   рассеченном
                                                                        придорожными фонарями,
 
 
выхватывать мелькающие фигуры
                                                        людей с ножом
                                                                                в кармане
                                                         и их доискивающиеся
                                                                                                взгляды.
А может се отхода того,
                                      чьи крылья
                                                         знали понюшки
                                                         в церквях перед баней.
 
 
Но так хотелось тому подохнуть
                                     промерзлой этой зимой,
                                                 оставляющую бисер «испарин тревоги»
                                                                              на восковой пепельно-серой коже.
И кто там внутри неё живет:
                                               мурлыкающий кот,
                                               или пожирающий изнутри крот?
                                                                                                    И кого тот зовет?
 
 
Против эклектики жизни
                                          в бездверных речах
                                          вручить пистоля мальчику
                                                                                      в лесах.
И будет он стрелять снова
                                            и снова
                                                         мимо грачей,
                                                         пока не сделает
                                                                                    этого
                                                                                                выстрелом
                                                                                                верным полету.
И пустит мальчик рученьки свои,
                                   в рукавах холодные ручейки,
                                           в чернозем под взгляд предновогодний
                                                                                              ржавой лампы фонаря.
И пусть дрожит земля:
                                    не осталось
                                                         ничего,
                                                         никого,
                                                         никогда.
Замерзнет,
                     провожая тепло,
                                                  сонного мальчика рука
                                                                                       навсегда.
И мысль защекочет тогда,
                                            как хотелось
                                                                  пройти сквозь
                                                                  черепной коробки скорлупу
и плескаться в нежных витаньях,
                                                 о Мария,
                                                             прокусить твою плоть,
                                                              дойти до нутра,
                                                              следом и в ваакуме сердца
                                                                                                   в объятьях заснуть:
как хотелось ребенком утаить себя
                                                           в одеялах и шкапе.
Но вот, Мария,
                          теперь пострижена ты
                          и не носишь цветы
                                                          в своих волосах.
 

Δe Profunδis

I

 
Я день ото дня
                        сминал и переминал
                        покойствие Господа Бога,
                        того словно,
                                        веселящегося в себе,
                                                                        ребенка,
                        что мозолит глаза своим превосходством.
 
 
            Отныне весь мир и лес,
                                            и гумус,
                                                       и костер вещей в пожаре:
                                                                                             над нами жар взрывающихся звезд.
            А азъ есмь?
                                Я рассеян и парю,
                                не бывший и не в будущем;
                                сама воздушность,
                                становящаяся каждым и всем.
            Непризнанный ребенок
                                             за замыленным окном,
                                                                             я гений утолю —
                                                                                                     и тотчас же убью его на корню.
 

II

 
                Голова как руки,
                            что дыры,
                            словно стигмы;
и хладной рукой ты стремился
                                                    стереть голубую тень
                                                                                       ото лба,
                                                    оставленную веткой папоротника
                                                                                                            за ухом.
Хаос пророщенный твой
                                под бледной русостью кучерявых волос;
                                                                                          в нем царит шестиногий зверь,
                                                                                          что выбивает чечётку до искр,
копыта его в огне,
пронизывающие все стены плоти —
                                                          сколько не бей по голове ты
                                                                                            с криком,
                                                                                            он останется там.
 

ΙΙΙ

 
Бас небес и ангельский ветер воет
                                                          над морем,
                                                          сдувая кряканье уток
                                                          и чаек ор;
Я слышу и вижу:
                             близится время,
                                                         как Ты, Господи, скинешь ризу
                                                                                                            из плоти,
                                                         но не опустеет ни на ковш
                                                                                                     в природе Твоей океан.
 
 
Взгляни:
           выедается любовь,
           что взаимна,
                               твоим блядским сном;
молись на него:
                         и взгляни разок,
                                                 там другое время, Великих, —
                                                                                                 опора,
                                                                                                 на маскаронах дворца;
тянет руку тебе в приветствии,
                                             а ты цепенеешь,
                                             сбиваясь в гляденье
                                                                        в никуда своим ничем,
волны прибрежные отпуская,
                                             Ты как обычно в природе уйдешь
                                                                                                    в ночи
                                                                                                              к луне;
а гений унаследует нерожденный из рода —
                                                               и тотчас же выйдет
                                                                                               в иной мир через окно.
 

Педераст

 
Вьюнки на голове
                               из золотой в оттенках пшеницы,
греческий уверенный нос
                                           в профиль,
серьёзные надбровные дуги
                                                над орехово-карими глазами,
                                                плывущими в легкой красноте сосредоточия,
а от слезного мясца до мраморного утеса скул —
                                                                                   борозда.
 
 
               Склоняет электрический импульс от губ,
                                                                                     влажных в улыбке.
               Позы изваянья,
                                         агрессирующие мышцы тела…
               О калос,
                            не кузминские Крылья,
                            не об Антиное
                                                     или Песне Ахилла,
                            а о твоем безумном наводняющем появлении,
 
 
                только искать
                                  и домогаться похоти других осталось,
                                                                                      себя бросая на произвол
                                                                                      унаследованной ненависти
                                                                                                                      к собственной плоти,
                                                                                                                       и к другой,
                                                                                                                                        возможно,
                                                                                                                                        тоже.
               Но только твое
                                  не оставляет мерзости осадка.
               И каждая часть,
                                    и запах,
                                    на который слетаются пчелы,
                                                            свежестью обдавая и опьяняя,
                                                            не подступиться к тебе:
                                                                                                   так прожги мои глаза,
                                                                                                   словно на фотографии в детстве,
                                                                                                   и захрани на свое бессмертье
                                                                                                   без эпитафий
                                                                                                   где-нибудь в Африке.
Пусть все возноет во мне,
                                          да только уже на мели,
                                          и на донышке мало.
Разогреть твой осадок же
                                           в ложке,
                                                          чтобы пустить по тела своего нефтепроводам?
Синтетический кайф,
                                       да только этого мало…