Czytaj książkę: «Десять секунд тишины»

Глава 1 Только один раз

28 сентября

В лаборатории ждали, пока в коридоре дорасскажут анекдот. До Тимура долетали только последние слова; он успел придумать три возможных начала, прежде чем Мирра попросила прикрыть дверь.

Стало слышно, как дождь шуршит по стеклянной крыше Рядов. Под этим сводом когда-то продавали цветы, и железные крючья для корзин до сих пор торчали над лабораторными столами.

Мирра закрепила в приборе осколок памятной керамики величиной с ноготь. В нём темнела крупинка природного минерала — единственное зерно разбитой пластины, хранившее голос. Под тонкий край она подвела опору: при запуске контактный стерженёк должен был заставить осколок мелко дрожать.

На столе оставались другие части зелёной пластины, которую Мирра собиралась восстановить.

Тимур включил микрофонную запись. Зоя Павловна проверила крепление и уступила место Мирре.

В осколке был вчерашний голос Лики Туровой. Сама Лика уже уехала на выставочный монтаж. После выпуска она редко задерживалась в Рядах надолго; для воскресного опыта успела напеть что-то без слов. Утром прислала согласие: «Можно на занятиях и на вашем открытом показе. Только фамилию мою напишите правильно».

Мирра включила извлечение.

После короткой тишины Лика запела — на низкой ноте, с осторожным подъёмом к следующей. Тимур невольно приоткрыл рот: так он всегда делал, когда хотел подхватить мелодию раньше, чем успевал её запомнить. Второй подъём у Лики не вышел. Она засмеялась, коротко, с тем хриплым прихватом, который появлялся у неё, если смешно было самой, а не из вежливости.

Смех оборвался. Тимур подался к прибору: хотелось дождаться, что она скажет дальше.

— Всё, — негромко произнесла Зоя Павловна.

Вчера первый сквозной раскол сохранил десять предшествовавших секунд. Теперь зерно было истощено: повторить извлечение нельзя.

Тимур остановил запись, сохранил файл и включил Лику с начала. Она запела снова; осколок в держателе молчал. Ему нравилось, как серьёзно она брала первую ноту. При встрече надо будет попросить её спеть целиком. Хотя после такого предложения она наверняка велит сначала спеть ему самому.

У освободившейся лампы Кирилл уже снимал коробочку для заказчика. Он сменил серую рабочую куртку на синюю городскую. Заказчик, пояснил Кирилл, попросил общий кадр со своим обозначением на листке; когда Кирилл поднял полированную крышку, в ней на миг отразился Тимур.

Мирра потянулась за свитером. Тимур подал его и, пока она искала рукава, обнял её. Она прислонилась к нему спиной, на несколько секунд перестав торопиться.

* * *

30 сентября

В среду над Верском прояснилось. Тимур нашёл Мирру в светлой полосе у её стола. Заметив Тимура, она вынула наушник.

— Нам дали место. Тридцать первого октября. Под часами.

Он сразу посмотрел вверх, хотя из-за лабораторной перегородки часов было не видно. Там начинался самый светлый ряд. В этом пространстве можно было дать голосам прозвучать так, чтобы идущий мимо человек остановился.

— Я соберу Ликину пластину, — сказала Мирра. — Поставлю на свет. У неё по краю белая полоса, она почти прозрачная.

Тимуру хотелось сначала дать посетителям услышать смех, а потом показать собранную вещь. Мирра говорила о свете и форме, и он попробовал представить, как это соединить.

У них был один стол и два щита. Мирра брала на себя пластину и собственный раздел о реставрации, Тимур — речевую часть; в заявке стояли оба имени. Он предложил потом соединить всё в общую инсталляцию. Эту часть они пока только собирались придумать.

На мониторе у Мирры был открыт снимок медальона с неровным краем.

— А это новое? — спросил Тимур.

— Новый учебный пакет. Снимки, карточка консервации и аудиокопия. Извлекли ещё тринадцатого мая.

Под фотографией стояло «М-04», поле владельца было пустым.

— Мне нужно сравнить звук с состоянием вещи, — добавила она. — Это в показ не возьмём. Только для учебной работы дали.

Тимур нашёл на ноутбуке Ликин напев и протянул Мирре один наушник. Они наклонили головы друг к другу. На последнем смешке Мирра тоже фыркнула, и на секунду он не понял, где кончилась запись.

— Вот с этого можно начать, — сказала она.

Тимур собирался открыть чертёж, но Мирра показала ему письмо. Ниже подтверждения места был ответ Льва Семёновича Ракитина, их преподавателя:

«В пятницу сделаем запись для субботнего занятия. Мой голос, настоящее зерно — и обвинение против Валеева в том, чего он не совершал. Без монтажа и подражания. Посмотрим, кто поверит. Если Валеев согласен, жду в У-2».

Ему захотелось выяснить, насколько убедительно это прозвучит.

Он ответил: «Согласен. Только группе заранее не говорите».

Глава 2 Дневная роль

2 октября

— Бумаги вы у меня действительно просили, — сказал Ракитин. — Значит, с этого и начнём.

Он придвинул Тимуру листок. Задуманное в письме упражнение теперь выглядело несколько иначе: Тимур должен был сидеть перед ним и слушать обвинение в собственный адрес. Даже зная роль, трудно было придумать, куда при этом девать лицо.

В передаточном проёме появился Кирилл с учебной чашкой. Он придерживал её за край; на синей манжете рядом с его ладонью были две кнопки. Из П-3 тянуло холодом — там открыли окно после работы с клеем.

— Новая. Зерно ещё не активировано, — сказал Ракитин, сверившись с результатом осмотра. — Завтра начнём с неё. Послушаем, что группа решит о вас.

Тимур прочёл написанное и сразу представил Ольгу с соседнего курса: она первой потребует предъявить украденное, раньше, чем усомнится в обвинении. Ему хотелось её поймать.

— «Вы забрали» звучит лучше, чем «вы украли», — сказал Тимур. — Второе уже как в плохом спектакле.

— И никакого злодейского шёпота? Жаль. Я готовился.

Лев Семёнович произнёс начало обычным голосом, затем добавил вопрос. Они убрали одно лишнее слово. На листке осталось: «Тимур, вы уже забрали мои бумаги. Теперь хотите заставить меня молчать?»

В рамке для контролируемого раскола чашка напоминала неподходящее угощение на лабораторном столе. Тимур подставил ладонь под подбородок и заметил, что Ракитин ждёт, пока он перестанет улыбаться.

— Пауза. Потом я говорю. После последнего слова — раскол.

Больше десяти секунд они молчали. Кирилл в соседней комнате тоже затих; передаточный проём оставался открытым. Снаружи кто-то катил тележку, но в У-2 звук почти не проникал.

Ракитин посмотрел прямо на Тимура.

— Тимур, вы уже забрали мои бумаги. Теперь хотите заставить меня молчать?

Он сказал это негромко и без усилия, словно устал возвращаться к неприятному разговору. Последние слова ещё звучали у Тимура в голове, когда преподаватель довернул винт рамки. Через стенку чашки прошла трещина, и часть края отделилась.

Ракитин первым засмеялся.

— Ну как?

— Я бы отдал, — признался Тимур.

— Что?

— Ваши бумаги. Даже если не брал.

Из проёма донеслось:

— В субботу я сяду подальше. А то тоже что-нибудь верну.

Кирилл забрал поднос с осколками. Лев Семёнович попросил оставить их на завтра в П-3: занятие будет здесь, в У-2. Тимур видел, как Кирилл поставил поднос в коробку и написал на крышке «Ч-01, суббота». Извлекать голос сейчас не собирались. Завтра группа получит обычную копию только после того, как след прочтут при всех.

Тимур уже слышал, с какой уверенностью станут спорить остальные завтра. А сегодня вечером у него был свой зал и полтора десятка обещаний прийти.

В дверях стояла Ольга.

— Лев Семёнович, вы про практику сегодня ответите?

— Через пять минут.

Тимур вспомнил о своём настоящем вопросе и задержался.

Папка с описаниями семейных пластин всё ещё лежала у Ракитина. Для Тимурова проекта важен был один старый пример обращения: в переводе выходило «старший», а обращались, возможно, к обычному напарнику. Он хотел взять рабочие листы на выходные, свести их с современными разговорами и показать результат руководителю выездной практики. Пока у него имелся только черновой разбор.

— Вы обещали посмотреть, что можно дать, — сказал он.

— Посмотрел. Пока нельзя.

Лев Семёнович говорил уже без недавней улыбки.

— Мне не нужны все ваши папки. Только мои выписки и описание происхождения.

— Выписки свои берите. Остальное я должен сначала проверить.

— До понедельника?

— Не назначайте за меня срок, Валеев.

При Ольге спорить не хотелось. Уйти с таким ответом — тоже. Тимур слишком хорошо знал эти обещания посмотреть: неделю назад в них не было никакой неопределённости, а теперь получалось, что он сам поторопился.

— Я без происхождения ничего не докажу.

— Вот именно.

Ответ вышел неприятно точным. Тимур умолк. Кирилл, вернувшийся из П-3, не стал вмешиваться, но Ракитин сам повернулся к нему:

— И по мастерской на неделе поговорим. По работе, Кирилл. Не по собранию.

— Я помню, — ответил тот.

Лев Семёнович позвал Ольгу, а Тимур вышел с чувством, что всё-таки проиграл спор, к которому не готовился. Учебное обвинение уже не казалось ему таким смешным.

* * *

Мирра нашла его перед отъездом в общем зале. Он успел рассказать ей, как хорошо Ракитин сыграл, но говорить о папке не хотел: тогда пришлось бы снова доказывать свою правоту, а Мирра собиралась заканчивать собственную работу.

— Ты после вечера вернёшься? — спросила она.

— Если не утащат есть.

— Утащат.

— Тогда вернусь сытый.

Она улыбнулась, но сразу предупредила, что ей ещё нужно в А-4. Ракитин назначил позднюю сверку образца; раньше у него посетитель. Тимур предложил ждать её у выхода. Мирра попросила написать, когда он освободится: она не знала, сколько займёт разговор.

Он уехал в четверть восьмого. До центра можно было дойти пешком, но ему нравился короткий трамвайный переезд через старую часть Верска: здесь Ряды оставались позади сразу, а вечер уже начинался. В окнах напротив мелькали чужие кухни. Тимур представлял, как после программы они с Миррой пройдут этот кусок обратно и он наконец расскажет про папку так, чтобы это прозвучало смешно.

В центре Арсен встретил его у входа и повёл к залу. Рая уже спорила с женщиной у стола о порядке выступлений. На двух языках одновременно это получалось особенно быстро. Тимур понял только конец: чужую песню передвигать нельзя, а собственную Рая при необходимости сократит. На Арсена она даже не посмотрела.

У Тимура в программе было три коротких рассказа о том, как городская речь меняется в семьях. В первый он собирался вставить запись, но пришедшая со своей историей женщина опоздала. Решили начать без неё. Арсен снимал весь вечер на камеру центра; она стояла напротив прохода, и в кадр попадали выступающий и передние ряды.

В 20:45 Тимур начал программу. Первые слова дались хуже всего. Перед знакомыми людьми извиняться за своё волнение было неловко. Он назвал вечер, представился и увидел, что Рая беззвучно проговаривает его слишком официальное начало. Пришлось рассмеяться вместе с ней.

— Ладно. Вы меня знаете. Начну с матери.

Он рассказал, как в детстве был уверен, что домашнее обращение к нему означает «осторожный». Мать произносила его у открытого окна, возле горячей плиты и всякий раз, когда он нёс что-нибудь ломкое. Лишь намного позже выяснилось: она говорила просто «сынок».

— Осторожным я после этого не стал, — добавил он.

С заднего ряда кто-то спросил, знает ли мать, как её сегодня цитируют. Тимур заверил, что знает, и услышал от Раи:

— Тогда говори громче. Она ещё потребует запись.

Смех пошёл из середины зала к дверям. До этой минуты Тимур старался удержать приготовленный порядок; теперь смог посмотреть на людей. Кто-то сидел с закрытыми глазами, слушая знакомые слова, девочка впереди прятала лицо в плечо отца, пока тот пытался повторить обращение правильно. Его не поправили: девочка сама сказала за него и тут же перестала стесняться.

Следующий рассказ вытянул из зала чужую историю. Мужчина, которого Тимур прежде не видел, поднялся со словами, что всё было не так. Он успел пожить и в котловине, и в Верске; одно и то же слово в его бригаде говорили совсем не тем тоном. Тимур попросил показать, каким.

Мужчина сперва отвечал ему, потом повернулся к знакомому через проход. Тот отозвался так быстро, что оба рассмеялись раньше остальных. Пришлось повторить по-русски. В переводе вышло почти плоско; зато стало ясно, почему на лекции Тимур не сумел бы изобразить этот обмен один.

Он отошёл от приготовленного текста. Попросил ещё один пример, а затем Рая заговорила о соседях, которые по-разному обращались друг к другу в доме и на улице. Он слушал, иногда уточнял и очень хотел успеть записать потом хотя бы половину новых вопросов.

Опоздавшая участница вошла во время песни. Ей освободили место. Без десяти десять Арсен напомнил о времени, и Тимуру пришлось закрывать вечер ровно в тот момент, когда продолжать стало легко.

— Следующий раз без первых десяти минут, — сказала ему Рая. — Сразу начинай нормально.

Он хотел возразить, что именно первые десять минут всё и устроили.

На экране стояло 21:51. Пропущенный от Мирры и её сообщение:

«В А-4 скорая. Лев Семёнович без сознания. Я вызвала помощь. Позвони, как закончишь».

Тимур позвонил сразу. Рая ещё что-то говорила про запись для его матери; он слышал её совсем близко, но никак не мог удержать слова.

— Я еду, — сказал он, когда Мирра ответила.

В этот раз к Рядам он побежал.

Глава 3 А-4

2 октября, 21:20

Мирра ещё выбирала, с чего начать разговор с Ракитиным. Дневной спор закончился его «не сейчас», и повторять его слово в слово не хотелось. В шесть двадцать, когда она принесла законченный заказной образец, он сам предложил вернуться позже: объяснить, почему оставила видимый шов. Её объяснение собирался приложить к письму заказчику. Прозвучало это почти как уступка, хотя об обсуждении коллекции он ничего не сказал.

Она посмотрела на время. До сверки оставалось десять минут.

В Рядах ещё работали. За одной из стеклянных перегородок кто-то расставлял лампы, в общем зале сматывали провод от проектора. Мирра прошла между столами с рабочей схемой под мышкой. Хотелось закончить разговор без ссоры, забрать у Тимура вечер — сколько от него останется — и больше сегодня ничего никому не объяснять.

К половине десятого она подошла к А-4. Дверь была приоткрыта. Из коридора виднелся край стола, где она оставила свою работу.

— Лев Семёнович?

Ответа не было. Мирра толкнула дверь чуть шире. Ракитин лежал на полу, между столом и низкой подставкой. Одна нога оставалась под стулом, лицо было повёрнуто к свету. У виска темнело пятно, и Мирра сперва уставилась именно на него: оно не вязалось ни с лицом, ни с тем, как знакомо лежала на плече серая рубашка.

Рабочая схема выскользнула у неё из-под руки.

Она опустилась рядом, позвала его ещё раз и коснулась плеча. Ракитин не открыл глаз. Возле её колена лежали светлые осколки; пришлось переставить ногу, чтобы не наступить. Из-под согнутых пальцев его правой руки торчал тёмный клочок. Мирра не сразу поняла, почему вообще смотрит туда.

— Помогите! — крикнула она в коридор и набрала экстренную службу.

На вопрос об адресе она ответила слишком быстро. Пришлось повторить: академия, рабочее крыло, комната А-4. Рядом на полу зазвучал голос диспетчера. Мирра смотрела на грудь Ракитина и не могла решить, видит движение или ждёт его так сильно, что оно начинает мерещиться.

— Он не отвечает. Я его зову, а он…

Её попросили проверить дыхание. Она делала, как говорили, потом сказала, что нормального дыхания нет. Произнести это оказалось труднее, чем назвать адрес.

Следом нужно было положить ладони ему на грудь и нажимать. Мирра испугалась силы, которая для этого требовалась. С привычной хрупкой вещью она бы уже отступила, сняла нагрузку; здесь голос рядом велел продолжать. Ей всё казалось, что Ракитин сейчас дёрнется, перехватит её руку и сердито спросит, что она делает.

В дверях появились люди, но смотреть на них она не могла. Кто-то повторил диспетчеру, как попасть в крыло. Мирра продолжала нажимать и пыталась следить за лицом Ракитина; голос из телефона возвращал её к тому, что нужно делать руками.

Когда её наконец сменил человек из бригады, она села прямо на пол. Разжать пальцы было трудно.

Её попросили отойти, и только в коридоре она заметила, что телефон всё ещё в комнате. Медик подал его. Диспетчер уже не говорил.

Мирра позвонила Тимуру. Он не ответил. Она успела рассердиться, прежде чем вспомнила о встрече, которую он вёл. В сообщении вышло: «В А-4 скорая. Лев Семёнович без сознания. Я вызвала помощь. Позвони, как закончишь».

Она перечитала «без сознания». Ещё можно было написать именно так.

Телефон зазвонил, когда она сидела у окна в общем зале. Тимур спрашивал, что случилось и где она.

— Не очнулся. Им занимаются. Меня попросили выйти.

— Я еду, — ответил Тимур.

Она назвала ему вход, хотя он и так знал дорогу.

Позже женщина из бригады спросила, кем Мирре приходится Ракитин. Она ответила, что он её преподаватель, а затем спросила, в какую больницу его повезут.

Женщина не стала отвечать про больницу. Сказала, что спасти его не удалось. Мирра всё смотрела на полоску кожи между воротом её куртки и медицинской маской; казалось, если перевести глаза, придётся понять сказанное целиком.

У неё спросили, что она трогала. Мирра рассказала, как проверяла реакцию и помогала, потом попыталась вспомнить, куда сдвинула колено возле осколков.

Со следователем Верой Седовой Мирра говорила у того же окна. Та села напротив, спросила о назначенной сверке, о том, когда она видела Ракитина раньше. Мирра рассказала про образец, шесть двадцать и ящики, которые тогда собирали к отправке. Про ящики помнила плохо: сама торопилась к Ракитину с законченной работой.

Седова спросила о латунном прессе для образцов, найденном в А-4 за подставкой. Мирра знала этот инструмент и раньше сама им пользовалась. Теперь она попыталась вспомнить, где он стоял сегодня, но перед глазами всё ещё оставалось лицо Ракитина на полу.

— У вас с ним сегодня был спор?

Мирра кивнула, затем поняла, что нужно ответить словами. Ей хотелось описать всё точно и одновременно сделать дневное раздражение поменьше.

— Я просила дать материал из коллекции для открытого показа. Он отказал. Я ещё до этого говорила с журналистом из городского издания, хотела предложить материал о работе. Лев Семёнович считал, что я сначала должна разобраться, что мне вообще разрешено показывать. Мне это не понравилось.

Седова записала, попросила назвать журналиста. Мирра назвала Дениса Астахова. Ничего для публикации она ему ещё не передавала.

Мирра посмотрела на телефон.

— У нас ещё письмо было. В среду. Он сам придумал задание с обвинением Тимура.

Седова подняла глаза. Мирра открыла переписку и показала сообщение Ракитина. Не хотелось, чтобы слово «обвинение» осталось между ними без остального письма.

— Это для занятия. Записать его настоящий голос, но чтобы он говорил про то, чего Тимур не делал. Тимур перед отъездом сказал, что опыт удался. Меня там не было.

Какую вещь использовали и что именно говорил Ракитин, Тимур ей не рассказывал. В письме точных слов тоже не было. Седова попросила сохранить переписку целиком и передать её способом, который показала. Мирра отправила её при ней.

— Найденные осколки могут быть оттуда? — спросила Мирра.

— Мы это проверим. Вы их раньше видели?

— Не знаю. Я смотрела на него.

Когда Тимур вошёл в общий зал, Мирра едва не позвала его подойти тише. Потом сама встала ему навстречу. Он обнял её за плечи; она упёрлась лбом в его куртку и постояла так, пока не стало неловко перед сидевшей рядом Седовой.

В тот вечер Мирре ещё несколько раз приходилось отвечать, что она видела. Тимур оставался неподалёку. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается к коридору: знакомый шаг помог бы разом объяснить, почему все здесь задержались.

Глава 4 Не последнее слово

3 октября

— Теперь хотите заставить меня молчать?

Вчера после этого Ракитин засмеялся. Тимур ждал смеха и сейчас, хотя знал, что его не будет.

Седова остановила файл.

— Извлечение сделали сегодня утром. Мирра Белова передала нам письмо о вашем задании. Это та запись?

— Да. Он говорил это вчера, днём. В учебной комнате.

Знакомая усталая интонация, пауза перед вопросом — всё было на месте. Не хватало только его собственного лица напротив преподавателя.

Он рассказал, как Кирилл забрал поднос и поставил в коробку в П-3. Назвал надпись на крышке. За положение коробки он бы не поручился, но слова «суббота» и «Ч-01» он видел, а просьбу оставить её для У-2 слышал сам.

Седова не торопила. От её спокойствия хотелось отвечать ещё точнее. Тимур сообщил про открытый проём: Кирилл слышал фразу, потом сам пошутил о ней. Он не мог сказать, кто заходил в П-3 после его ухода. Ключей и осколков он оттуда не брал.

— В А-4 вы чашку переносили?

— Нет. Лев Семёнович велел оставить поднос в П-3. Занятие у нас в У-2.

— Может быть, позже попросил убрать её к нему?

— Меня — нет.

Ему хотелось добавить, что Ракитин никогда не стал бы держать учебный поднос среди своих вещей. Но стоило представить А-4, как нашлись исключения: он переносил туда то интересный образец, то чужую работу. Тимур оставил обобщение при себе. Что происходило с чашкой после его ухода, он не знал.

Седова проверяла присланный Арсеном файл с камеры центра. На экране Тимур стоял перед залом и говорил что-то, отчего весь передний ряд смеялся. Вчерашний он двигался легко, уверенный, что после программы вернётся к Мирре.

Арсен сохранил полную запись и передал её исходный файл, а не нарезку с выступлением. Седова уже связалась с центром. Тимур назвал людей, которые сидели у прохода, и объяснил, кого из них знал раньше. Время окончания он помнил по телефону.

— И всё-таки вы ушли раньше десяти, — сказала она.

— Без десяти закончили. Мы поговорили с Миррой, и я побежал.

— Ракитин в тот вечер разговаривал с сыном, — сообщила она. — После начала вашей программы. Сын отвечает не по догадке о времени: данные о звонке сохранились на устройствах, сам разговор слышал ещё один человек. Мы это проверяем вместе с записью центра.

Тимур переспросил:

— Он был жив?

— В момент разговора — да.

Он попытался представить обычный разговор: Ракитин отвечает, перебивает, собирается куда-то дальше. Не получилось услышать ничего, кроме вопроса из чашки.

О преподавателе они говорили дольше, чем Тимур ожидал. Про папку пришлось рассказать тоже. Настоящий спор у дверей У-2, своё раздражение, Ольгу, ждавшую консультации. Седова спросила, что именно было ему нужно, и впервые за утро Тимур понял, как трудно объяснить это человеку вне академии. «Один пример» звучало ничтожно рядом с убийством; «исследование» — как попытка прибавить себе важности.

Он сказал про старое обращение и про происхождение пластины. Про то, что без проверенных сведений ему нечего предъявить на практику. Закончил проще:

— Я думал, он опять тянет.

— А теперь?

— Я всё ещё так думаю.

Седова записала и этот ответ. Поправлять его Тимур не стал.

Когда Седова спросила о поздних встречах Ракитина, Тимур вспомнил только слова Мирры перед отъездом. Сам посетителя не видел. О том, когда Кирилл ушёл из кампуса, ничего не знал. Было неприятно, что теперь от него требовалось именно это знание о знакомых людях, а он всю жизнь ходил мимо чужих дверей, ни за кем не следя.

— Кирилл говорит, что работал в предметной и после ухода посетителя, — сказала Седова. — Его слова о том, когда он в последний раз видел Ракитина, мы проверим отдельно. Вы в это время уже были в центре?

— Да.

На этот раз ответ дался без усилия.

В конце он сам спросил про коробку. Если осколки лежали возле Ракитина, её тоже принесли в А-4?

— Это относится к осмотру. Вам я сейчас даю послушать запись и спрашиваю о том, что видели вы.

Тимур кивнул. Ему хотелось увидеть, где лежала чашка. Знание того, что она оказалась там, беспокоило сильнее, чем все вопросы Седовой.

Закончив, он написал Мирре: в утренней записи именно дневное упражнение, осколки вчера убрал Кирилл. Она ответила почти сразу и попросила встретить её в Рядах после полудня.

* * *

В Рядах ему некуда было девать утро до встречи с Миррой. В общежитии пришлось бы сидеть одному с этим голосом в голове.

Рабочее крыло было закрыто. В общем зале гудел обогреватель, и от этого привычный простор казался теснее: люди держались ближе друг к другу. Никто не произносил громко фамилию Ракитина. Тимур услышал её сразу в нескольких обрывках.

Ольга увидела его у перегородки и подошла сама.

— Ты с утра там был?

— Да.

— Я вчера тоже всё рассказала. Про вашу папку. Меня спросили.

— Правильно.

Она явно приготовилась к другому ответу. Тимур подумал, что ей можно просто пройти мимо, а ему придётся ещё какое-то время встречать в людях это выражение: будто он оценивает, достаточно ли хорошо за него сказали.

— Ты только не думай… — начала Ольга и не закончила.

— Что?

— Я не говорила, что ты его пугал. Просто вы спорили, а потом тебя вызвали. И кто-то уже написал, будто он назвал тебя перед смертью.

— Кто написал?

Она показала сообщение в студенческой беседе. Ни звука, ни ссылки — две уверенные строчки от человека, которого в Рядах вчера вообще не было. Внизу уже спорили о том, могли ли извлечь голос так быстро. Кто-то объяснял правила материала, кто-то уверял, что всё выяснится, а один из знакомых Тимура поставил знак вопроса.

Он отдал Ольге телефон и открыл беседу на своём. Набрал: «Это было учебное задание. Я всё объяснил». Стер последнее предложение. Написал, что Ракитин произнёс фразу днём и что он сам весь вечер был в центре. Он отправил ответ.

Сообщение прочли почти сразу. Ответа не пришло.

— Убрать? — спросила Ольга. — Я могу попросить.

— Пусть мой ответ тоже останется.

Он пожалел о резкости, но злость не проходила.

Кирилл появился со стороны общего зала с несколькими папками под мышкой. Эти были университетские, узнаваемые по зелёным корешкам. Он поставил их перед Ольгой, попросил передать группе и только потом спросил Тимура:

— Тебя тоже про чашку?

— Да. Я сказал, что ты убрал её в П-3.

— Ну да. Меня об этом ещё ночью спрашивали.

Кирилл выглядел невыспавшимся. Тимуру на секунду стало неловко, будто он донёс на него.

— Учебные записи у вас сохранились? — спросил он. — Субботние, не его личное.

— Часть здесь. Остальное у Зои на общем диске. Сейчас найду.

Кирилл не просил объяснить, зачем они нужны. Показал папку с планами занятий, нашёл дату, на которую Ракитин поставил разбор чашки. Чужая готовность сделать простое полезное дело оказалась почти невыносимой. Он поблагодарил слишком горячо.

— Да ладно, — ответил Кирилл. — Тут хоть понятно, что делать.

Ольга унесла папки. Тимур остался у закрытой двери рабочего крыла.

Вчера Кирилл оставил чашку в П-3. К ночи она оказалась возле Ракитина. Кто-то прошёл с ней по короткому знакомому коридору — и именно этот чужой путь Тимуру хотелось теперь понять.

Глава 5 Что осталось в комнате

4 октября

У своего стола Мирра долго ничего не делала. Ликина пластина лежала так, как она оставила её в пятницу. Во время извлечения сложнее всего было уберечь крошечный осколок с зерном; теперь предстояло собрать всю форму, и ни один из оставшихся кусков сам по себе не подсказывал, с чего начинать.

Дома она думала, что здесь всё будет проще. Достаточно прийти, сесть за работу и занять руки.

Для занятий Зоя Павловна получила свободную комнату у общего зала: в рабочее крыло пока не пускали.

— Поможешь разместиться? — спросила она. — Если тебе сейчас тяжело, я найду кого-нибудь ещё.

Мирра согласилась. Вдвоём они освободили середину комнаты, чтобы к образцам можно было подходить с разных сторон.

В комнате осталось тепло от солнца. За стеклом проносили свёрнутый ярмарочный навес, во дворе разговаривали двое мужчин. Мирра слышала их сквозь приоткрытую фрамугу и не могла разобрать слов. Такого звука она сейчас хотела: чтобы люди занимались своим, не спрашивали её ни о чём.

Зоя занялась заготовками для разбора. Мирра принесла сюда зелёную пластину. Не хотелось опять садиться под ту же лампу и обнаруживать, что за полчаса так ничего и не сделала.

Она расположила осколки на мягкой подложке. У одного был длинный тонкий край, почти прозрачный на свету; прежде чем соединять его с остальными, нужно было подобрать опору, которая не передавала бы нагрузку на этот край. Мирра приподняла фрагмент и тут же опустила обратно.

В пятницу приходилось нажимать совсем по-другому. Она по-прежнему помнила грудь Ракитина под ладонями — не как картину, а как усилие, которое пришлось приложить. Вещь перед ней едва нужно было удерживать. Пальцы не соглашались с этой малой работой, слишком заранее готовились к сопротивлению.

Из соседнего ряда звякнула упавшая ложка; кто-то рассмеялся, и от неожиданной злости ей захотелось уйти.

Она не стала говорить Зое, что вернётся завтра. Достала чистую подложку и принялась намечать опору, пока не прикасаясь к керамике.

Через некоторое время за ней пришла Седова. Попросила ещё раз рассказать про пятничный вечер, особенно про посещение А-4 в шесть двадцать. Они прошли в другую свободную комнату у общего зала.

— В пятницу вечером у Ракитина был посетитель, требовал вернуть вещь, — сказала Седова. — Лев Семёнович вам о нём не рассказывал?

— Нет. Только попросил прийти к половине десятого: раньше будет занят.

Седова показала ей фотографию чёрной полированной коробки.

— Узнаёте?

Мирра узнала. Ракитин показывал её на занятиях, когда рассказывал о своей коллекции. На снимке крышка была закрыта, и вид у вещи казался непривычно строгим: в комнате её обычно видели среди других предметов.

— Она его. Он говорил, что сам покупал. Но что именно было в ящиках, я не видела.

— Когда принесли свою работу, такие коробки уже стояли?

— Транспортные? Да. Я положила папку на одну. Вещи там были или нет — не знаю.

В пятницу Ракитин переставил эту папку на стол, даже не взглянув на содержимое. Мирра обиделась: ей хотелось, чтобы сначала он посмотрел, что получилось. Теперь из-за этой обиды не удавалось восстановить комнату целиком. Она помнила его лицо, собственный образец, а позади оставались просто ящики.

Седова уточнила, закрыты ли они были. Мирра помнила загнутые картонные края, но уверенно ответить не могла. В памяти все рабочие ящики легко заменялись одним и тем же.

— Ящик, который увезла Турова, мы нашли и проверили, — сказала Седова. — Эта вещь была в нём вместе с документами отправки.

— Лика знала, что везёт?

— Она говорит, что получила закрытый ящик. Передал ей Кирилл Зорин у общей двери рабочего крыла, около двадцати одного двадцати трёх.

Мирра посмотрела на фотографию. Ей стало не по себе от того, как тесно всё уложилось между её двумя посещениями. Человек собирал вещи, потом кто-то забрал ящик, потом пришла она.

Седова закрыла снимок. О поздних посетителях Мирра ничего сообщить не могла. Не получалось помочь так, как хотелось бы: указать на единственное неверно соединённое место и дать всем наконец заняться им.

В коридоре Кирилл передавал Седовой серую рабочую куртку. Сказал, что был в ней в пятницу вечером. Мирра вспомнила и синюю, которую видела на нём в понедельник, и назвала её. Кирилл ответил Седовой, что ещё до пятницы отдал эту куртку с вещами для внешних работ. Она попросила назвать, кому именно. Мирра оставила их разговаривать.

В учебной комнате Зоя Павловна разговаривала по телефону, стоя спиной к столу. На вопрос, будут ли занятия, ответила, что будут, но время уточнит позже. Мирра не слушала остальное.

На столе лежал карандашный набросок опоры, сделанный до вызова. Мирра снова взяла фрагмент, пока придерживая его только за широкую часть, и посмотрела, как должен лечь тонкий край. Подгонять крепление ещё предстояло; сейчас она смогла лишь обозначить на рисунке, где опора не должна упираться в край.

На двух соседних частях продолжалась белая полоса. Мирра развернула их к свету и впервые за это утро увидела будущий экспонат. Ей опять хотелось его собрать.

Зоя закончила разговор и подошла к столу. Мирра показала, чего пока не хватает. Они несколько минут говорили о пластине, не называя ни Ракитина, ни найденной чашки.

Потом Зоя ушла готовить другое место. Мирра осталась у своего образца. За стеклом поднимали навес; натянутая ткань перестала хлопать. Она не стала включать музыку, но и уходить больше не собиралась.

Глава 6 Своё место

5 октября

По дороге в Ряды Тимур позвонил Седовой сам. Накануне Мирра рассказала ему о синей куртке: Кирилл утверждал, что отдал её ещё до пятницы. Тимур видел её на нём в пятницу, у стола в У-2, и теперь сообщил об этом. Седова уточнила, с каким событием он связывает воспоминание, записала ответ.

Затем сказала, что запись из центра проверили целиком, с людьми, которые были в зале. Около 20:55 Ракитин ещё разговаривал с сыном. Промежуток, когда на него могли напасть, Тимур провёл перед камерой и живыми слушателями. Его физическую причастность к нападению исключили.

Он спросил о чашке. Седова ответила, что её перенос продолжают проверять, и попрощалась.

Он позвонил матери и рассказал про опрос, о котором прежде умолчал. Сказать теперь получалось легче. Мать попросила прийти вечером, даже поздно, и он пообещал.

В общем зале ждали тех, кто хотел вспомнить Льва Семёновича. Зоя написала о встрече накануне: без программы и выступлений по списку. Аудитории в рабочем крыле оставались недоступны, поэтому собрались подальше от них, там, где обычно проводили консультации. Пришло меньше людей, чем Тимур ожидал.

Он искал Мирру и сначала увидел мужчину возле Зои. Тот был ненамного старше Кирилла и слушал её с явным усилием. Тимур узнал в его повороте головы Ракитина, хотя они были совсем не похожи.

— Павел, — представила Зоя. — Сын Льва Семёновича.

Тимур назвал себя. Павел кивнул: фамилия ему, должно быть, уже попадалась в эти дни.

Мирра пришла следом и осталась рядом. Когда Зоя начала говорить, она нашла его руку.

Зоя рассказала, как Ракитин приходил к ней в лабораторию «на пять минут» и исчезал там до вечера. Люди улыбнулись. Она сама не улыбалась. Договорила про первую совместную экспедицию и вдруг остановилась, словно увидела в этом рассказе что-то, чего не хотела произносить при всех.

Дальше говорили без очереди. Один из преподавателей вспоминал Льва Семёновича перед защитой чужой работы: сидел до ночи, хотя утром собирался уезжать. Ольга сказала, что он умел услышать в студенческом докладе то, чего докладчик ещё не сумел объяснить. При этом на консультациях мог так долго не отвечать на простой вопрос, что человек начинал сомневаться, нужен ли ответ ему самому.

Кто-то хотел поспорить с последней частью. Зоя только повторила:

— Да, мог.

Тимур вспомнил папку. Неприятно было стоять среди людей и знать, что его последнее желание по отношению к живому Ракитину состояло в том, чтобы тот наконец перестал тянуть. Он не мог теперь сделать из этого другой разговор.

Его попросили сказать несколько слов. Заготовленной речи не было; в голову лезло последнее учебное обвинение. Воспоминание было слишком близко к случившемуся, и произносить его Тимур не стал.

— Я на первом курсе включил не тот файл, — начал он. — Вместо задания.

Мирра рядом тихо выдохнула: эту историю она знала.

— У меня там была дорожка от фильма. С ужасным переводом. Я сам её сохранил, потому что мы с друзьями всё время пересказывали. Включил, а оттуда мужик орёт: «Я не умру, пока не сдам вам комнату».

Несколько человек засмеялись. Ровно так же тогда засмеялась группа; Тимур вспомнил, как жарко стало в аудитории и как далеко оказался выключатель звука.

— Я решил, всё. Больше с этим преподавателем ничего не сделаю. А он на следующей неделе спросил название фильма. Я думал, издевается. Он говорит: «Нет, я хочу досмотреть. Нельзя же бросать человека с такой целью».

На этот раз смех продержался дольше. Тимур увидел, что смеётся и Зоя, и перестал искать последнюю приличную фразу для своего рассказа. Дальше было нечего добавлять. С тех пор Лев Семёнович несколько раз спрашивал, не привёз ли Валеев новый учебный материал, и Тимур каждый раз обижался меньше.

Павел стоял чуть в стороне. Он слушал внимательно, без улыбки. Когда заговорили снова, Тимур отошёл к нему.

— Он действительно смотрел, — сказал Павел. — Дома. Помню этот голос.

— Мне он не сказал.

— Ему понравилось.

Тимур хотел ответить, что в фильме на самом деле не было ничего хорошего. Промолчал. Павел смотрел на людей, сгрудившихся у Зои.

— Я всё думаю, что отец сейчас выйдет и начнёт вас поправлять.

— Кого-нибудь точно.

— Всех. Зоя Павловна уже наговорила на полчаса поправок.

Это прозвучало почти сердито.

Сын Ракитина рассказал, как они однажды пытались собраться на выходные. Отец сам предложил поездку, купил билеты, затем обнаружилась чужая коллекция, которую надо было описать до продажи. В пятницу он сказал, что не успевает. Павел уехал один. Позже, когда всё-таки встретились, Лев Семёнович обстоятельно расспрашивал, хорошо ли прошла дорога.

— Я ждал, что он скажет «прости», — произнёс Павел. — А он спрашивал про поезд.

Тимур не нашёл ответа. Павел вдруг добавил:

— Он ещё бесился, если не удавалось тебя проводить. Успевал выскочить с работы на пять минут, а потом звонил до самой посадки. Я трубку не брал. Чтобы не отвечать двадцатый раз.

На слове «звонил» Павел сбился. Он отошёл к окну. Тимур остался там, где стоял.

Потом Павлу пришлось ответить на семейный звонок. Тимур вернулся к Мирре.

Кирилл помогал Зое закончить встречу. Когда ему передали оставленную кем-то сумку, он сразу нашёл хозяина. К нему обращались с вопросами о занятиях, мастерской, дальнейшей работе. Не на всё он мог ответить.

— По мастерской пока ничего не известно, — услышал Тимур. — Это к семье.

Кирилл сказал это ровно. Потом Зоя попросила его отнести учебные материалы к дальним столам, и он взял их без разговора. О частном собрании никто сейчас не спрашивал.

* * *

Люди разошлись не сразу. Тимур и Мирра остались с Зоей: она хотела решить, что делать с завтрашним учебным просмотром. Ракитин собирался показать несколько вещей небольшой группе, сопоставить их с обычными копиями. Отменить было проще всего.

— Я не хочу ещё неделю встречать вас только у закрытой двери, — сказала Зоя. — Сделаем здесь. Что доступно, то и покажем.

Мирра сразу предупредила, что её зелёная пластина ещё не собрана.

— Её не трогаем. У тебя своя работа.

Тимур предложил принести часть обычных записей и спросил о семейной пластине с обращением «старший» — той самой, из-за которой спорил с Ракитиным. Для завтрашнего сравнения она была нужна ему больше остальных. Зоя не нашла её среди оставшегося в А-4. В её списке было ещё несколько пропусков.

— Их вывезли? — спросил Тимур.

— Некоторые отправляли и раньше. Сейчас я не скажу про каждую. Завтра посмотрим то, что есть.

— Мне нужно найти эту пластину, — сказал Тимур. — По моим выпискам год не проверить. Лев Семёнович всё собирался посмотреть её историю.

— У меня сохранилось описание, — сказала Зоя. — Принесу утром. Сравним с твоими выписками.

— Я приду пораньше, — ответил Тимур. — Записи подготовлю.

До вечера оставалось время. Мирра спросила, не хочет ли он зайти к ней, но Тимур вспомнил разговор с матерью.

— Сегодня домой надо.

— Давай завтра после просмотра.

Ему всё ещё хотелось побыть с ней; утром он согласился бы сразу. Он проводил её до выхода. Там они задержались, не договаривая остального: Мирра гладила его по затылку, и Тимур стоял, уткнувшись лицом в её плечо, пока мимо шли люди.

Завтра он придёт собирать записи в общем зале. Дверь У-2 останется закрытой; спорить с Ракитиным о выборе первого голоса больше не придётся.

Глава 7 Пустые места

6 октября

Тимур успел приготовить голос для комнаты, которая больше не открывалась. Наушники были ему велики ещё на первом курсе и по-прежнему сползали, если он кивал в такт чужой речи. Он слушал разрешённую учебную запись, отмечал, где дать паузу для ответа, а сам видел длинный стол У-2 и Ракитина в дальнем конце. Лев Семёнович непременно остановил бы его на первом примере: зачем, мол, отвечать за слушателя? Вот и дайте ему ошибиться.

В общем зале звук оказался совсем другим. Над головой потрескивало остывающее стекло; за перегородкой кто-то проверял вытяжку. К столам, где вчера стояли люди, уже подтащили переносные стенды. Тимур снял наушники. Его безукоризненно рассчитанная пауза здесь просто утонула бы.

Зоя пришла с компьютером и предложила сперва решить, что они сегодня вообще могут показать.

— Мне обещали описание пластины, — напомнил он.

— Помню. Сейчас открою.

Ему хотелось заглянуть через её плечо раньше, чем она устроилась. Он уже видел свою работу в конце семестра: обычное рабочее обращение, которое считали поздним, возникло в городе гораздо раньше. Не находка века. Но это заметил он сам, не выполнил указание и не подтвердил чужой вывод. На консультации Ракитин сказал: «Если происхождение выдержит проверку». Потом ещё месяц не находил времени проверить.

В белой пластине с тёмным ободком Тимур помнил прежде всего голос мужчины, который звал старшего. Не начальника — так ему тогда показалось. Теперь требовалось доказать именно это «показалось».

Ольга принесла старые подписи к предметам. Половина уже не годилась: вещь, которую подпись обещала, либо оставалась в закрытом крыле, либо её там не нашли.

— Может, отменим? — спросила она. — Люди придут, а мы им: этого нет, этого тоже.

— Это наша группа, — сказал Тимур. — Они знают.

— Не все. Брагин должен принести опоры. Он вообще-то с работы отпрашивался.

Мужчина возле стенда поднял голову.

— Я уже отпросился. Можно не жалеть.

Он представился Сергеем Брагиным и спросил, куда поставить две лёгкие подставки. Ракитин однажды помог ему с настенной панелью, а он после этого иногда помогал академии со стендами. Тимур вспомнил его: тот самый человек, которому на весеннем показе пришлось дважды возвращать шарф, забытый в разных местах.

— Панель вашу нашли? — спросила Зоя.

— Я к вам потому и пришёл.

Она предложила поговорить после просмотра. Брагин согласился без охоты, но спорить при студентах не стал. Примерил опору к пустому месту. У людей, которые приходили сюда со своей вещью, всегда была одна вещь; у Ракитина — собрание.

Ольга продолжала разбирать подписи.

— Вот эту Лика увезла. Мне вчера сказали. И коробку. Я ей написала, она прочитала и всё.

— Коробку она доставляла, — сказал Тимур.

— Ну так я и говорю.

— Ты сказала — увезла.

— А как это называется?

Он услышал собственную придирчивость, неприятно похожую на ракитинскую. Ольга отодвинула подпись. На маленькой фотографии под номером П-11 как раз была его пластина.

— Это тоже она? — спросил он.

— Не знаю. Ты сам её найди и спроси. Я не могу за всеми бегать.

Тимур позвонил Лике. Пока шли гудки, в зале собралась почти вся группа. Кто-то уже повторял, что вещи вывозили целыми ящиками. За этой фразой немедленно возникло пустое помещение, хотя ни один из говоривших не видел А-4 после осмотра.

Лика ответила из шумного места.

— Я работаю. Быстро.

— Белая пластина с ободком у тебя?

— Дома.

Он обрадовался так сильно, что пропустил её следующий вопрос.

— Повтори.

— Откуда ты знаешь, что её нет?

— Готовим просмотр. Зоя Павловна сказала, что не нашли. Я хотел проверить историю повреждения. Ты могла бы привезти?

На том конце что-то загрохотало. Лика заговорила с кем-то другим, затем вернулась:

— Нет. Это не моя вещь. Она у бабушки. Я забрала, потому что мы её полгода просили вернуть.

— А я могу приехать?

— Спрошу. Сегодня не жди меня.

Связь оборвалась прежде, чем он успел объяснить, что ему не нужна вся пластина, только история. Он ещё держал телефон у уха, когда Ольга спросила:

— Что?

— Семья забрала своё.

— Она сама сказала?

— Да.

Зоя закрыла начатую папку и посмотрела на Тимура.

— Лика вернула её бабушке?

— Вы не знали?

Она покачала головой.

Ему стало страшно не за вещь. Он всё это время думал, что где-то существует человек, который точно знает, что кому принадлежит, где лежит и почему не возвращено. Ракитин тянул с ответами, но рядом работала Зоя. Между двумя взрослыми и каталогом невозможно было потерять семейную пластину. Оказалось, достаточно не сообщить друг другу одного действия.

— Давайте не будем сейчас делать из Лики единственного перевозчика всего, чего здесь нет, — сказала Мирра.

Она пришла незаметно и услышала конец разговора. Тимур обрадовался ей почти сердито: теперь его нетерпение стало видно и ей.

Один из студентов спросил, зачем тогда вообще составлять список. Ольга ответила, что без списка они даже не знали бы, о чём спрашивать. Они спорили уже между собой. Тимур придвинул к Зое свою выписку.

— Здесь дата, которую мне дали весной. И пометка «возврат не завершён». Это значит, описание старое? Когда вы его сделали?

— Это не отдельное описание.

Она повернула экран. В окне стояли ряды маленьких изображений: те, что Тимур помнил, и совершенно незнакомые. Он нашёл ободок своей пластины не сразу. Под фотографией шли материалы, повреждения, состояние зерна, код передачи. Рядом с личными вещами Ракитина — вещи, принятые на время. В учебных выписках они никогда не оказывались так близко.

— У вас весь каталог?

Зоя ответила не сразу, и разговор рядом стих.

— Технический. Имена и договоры хранятся отдельно. Здесь их нет.

— Но всё описание есть?

— Да.

— Почему мы тогда столько раз просили по одной странице?

Мирра тихо произнесла его имя. Он не остановился.

— Мне говорили, что надо дождаться Льва Семёновича. Вы же могли хотя бы проверить дату.

— Могла.

От этого ответа спорить стало труднее.

Зоя откинулась на спинку, будто собиралась закончить консультацию, но вокруг неё стояли люди, и закончить её было нельзя.

— Я сделала копию летом. Мы договорились с ним, что за пределами его компьютера полной копии не будет. Я нарушила договорённость.

Ольга посмотрела на экран с новым интересом. Тимур вдруг не захотел, чтобы она что-нибудь говорила.

— Седовой я уже передала, — добавила Зоя. — Вместе с объяснением. Вам сейчас принесла потому, что без каталога мы снова начнём гадать по пустым местам.

— А раньше?

— Раньше я думала, что договорюсь с ним и тогда смогу пользоваться открыто.

Она говорила устало, без просьбы понять. Тимуру хотелось спросить, как долго она ещё собиралась ждать, но на этот вопрос уже никто не мог ответить: сколько бы ни собиралась, времени у неё больше не было.

Брагин стоял у своей подставки. Ему этот спор, наверное, казался диким. Где-то здесь находилось описание его панели, и люди обсуждали, прилично ли было его сохранить.

— Вы мою можете просто проверить? — спросил он.

Зоя кивнула и отыскала фотографию. Он подтвердил, что это она, но когда Ольга предложила показать группе на экране, отказался.

— Я не для занятия её приносил. Мне бы забрать после ремонта.

— Да, — сказала Зоя. — После поговорим.

На этот раз он отошёл от экрана. Тимур тоже перестал читать соседние строки. Зоя оставила технические карточки предметов в общей рабочей папке группы — без личного реестра и самих звукозаписей.

* * *

Начали на двадцать минут позже. Пустые подставки убрали; их отсутствие почти не было заметно, пока Ольга не оглянулась на приготовленные подписи. Тимур предложил оставить одну, перевернув фотографией вниз, и написать на обороте, какой вопрос сегодня не удалось проверить. Ольга отказалась: получится выставка их неготовности. Она сама выбрала два доступных образца, попросила Брагина поставить ближе опоры и вдруг заговорила так уверенно, будто показ с самого начала задумывался маленьким.

Тимур отдал ей место у компьютера. Ему не хотелось ни вести, ни слушать собственный голос. Он рассчитывал в первый же пример ввести новую датировку; теперь из её доказательства у него оставалось воспоминание о мужчине, который мог называть старшим кого угодно.

На обычной записи женщина торопила собеседницу, не повышая голоса. Группа попробовала угадать, распоряжается ли она по работе или просит о личном одолжении. Один ответил сразу и уверенно, двое передумали, когда услышали конец. Тимур сам включил этот фрагмент в программу, но сейчас впервые заметил, что Мирра улыбается ещё до последнего слова. После её смен в мастерской просьба «если можно, к вечеру» звучала совершенно недвусмысленно.

Он подался к ней:

— Не подсказывай лицом.

— Не смотри на меня.

Несколько человек обернулись. Мирра удержала серьёзное выражение на полсекунды, и Тимур рассмеялся раньше, чем успел себя остановить. В зале стало легче дышать. Ольга повторила вопрос уже без правильного ответа на лице.

Ни один из доступных им образцов не заменял потерянного. Но они спорили о слышимом, перебивали друг друга, снова просили тот же кусок, потому что сами не успели услышать. Тимур поймал себя на желании сразу записать одну из этих реплик. Ему пришлось напомнить себе, что он пока просто сидит среди знакомых.

Когда разобрали образцы, Брагин показал Зое квитанцию о ремонте. Она попросила копию; он переслал её вместе со старым снимком панели.

— Седовой тоже отдайте, если нужно, — сказал он. — Мне убедиться, что её вообще ищут.

После этого Зоя задержала Тимура. Мирра ушла к своим опорам: ей обещали свободное место в другой мастерской, и она не хотела его потерять.

— Я проверю всё, что есть про первый раскол, — сказала Зоя. — По нашей записи история со слов семьи. Самостоятельной даты у нас нет.

— На старой фотографии она уже повреждена?

— По описанию — да. Саму фотографию надо смотреть у них. Я не копировала семейный альбом.

Он кивнул. Вчера эта оговорка показалась бы ещё одной проволочкой. Сегодня появилась хотя бы вещь, которую можно было сделать самому.

— И про Кирилла, — начал он. — Раз мы говорим, что не всё вывезенное — одно и то же. Я сообщил Седовой, что видел на нём синюю куртку в пятницу.

Зоя не удивилась.

— Он сказал, что ты мог перепутать дни. Меня тоже спрашивали. Я не помню.

Тимур помнил: у стола в У-2, до голоса и раскола. Но спор с этим воспоминанием означал ещё нечто большее, чем разницу в одежде. Кирилл принёс ему планы занятий, помог подтвердить путь чашки. Одно не отменяло другого, и простого способа сложить это в человека Тимур не находил.

— Чашку ведь не слушали вечером, — сказал он. — Извлечение утром было первым.

— Да.

— Если её положили, чтобы обвинили меня, это работало только до первого разговора со мной. Мы на следующий день должны были разбирать опыт всей группой.

— Тот, кто переносил, мог не знать, что будет на следующий день.

— Мог. Но даже если знал… Ему хватало ночи?

Зоя посмотрела на него внимательно.

— Ты уже решил, что это подложили?

— Нет. Может, он и сам её взял. Но если принёс другой, зачем выбрал слова, которые я сразу объясню? Хочу понять, что за это время успели увезти.

Зоя не стала обещать доступ в закрытое крыло. Они могли проверить маршруты вещей по тем сведениям, которыми уже располагали. Тимур записал вопрос для Седовой, отдельно от семейной пластины. Теперь у него был вопрос, на который ответ «ты ни при чём» не отвечал.

Лика перезвонила, когда он вышел из Рядов. Бабушка согласилась принять его завтра. Научный руководитель ей не нужен, пояснила Лика, и привозить с собой аппаратуру тоже не надо.

— Только тебя. Она хочет знать, что с этой речью делают.

Тимур уже собрался сказать, что ничего страшного, и вовремя услышал, как мало это объясняет. Он спросил адрес.

Дома ему предстояло напечатать тот кусок работы, ради которого он так долго ждал возвращения вещи.

Глава 8 Пластина дома

7 октября

Лика встретила его внизу с рулоном под мышкой. Тимур приготовился попросить не торопиться, но она сама взглянула на часы.

— До двенадцати я твоя. Потом у меня заказчик злой.

— А до двенадцати добрый?

— До двенадцати он не знает, что я ещё здесь.

Она провела его через двор, где у первого этажа росли последние высокие цветы. По дороге Тимур пытался решить, что скажет Галине Ильиничне прежде всего. Про Ракитина она знала. Про ящик, который Лика увезла в пятницу, тоже, хотя содержимого не видела. Ему хотелось сразу отделить одно от другого, чтобы разговор не начался с оправданий.

Вчера несколько пустых мест складывались для группы в готовую кражу, в которой оставалось только распределить вещи между людьми. В каталоге Зои их пути разошлись. Теперь один из них привёл его в обычный верский двор, и Лика несла рулон с такой же уверенностью, с какой уносила из Рядов чужие заказы.

— Ты ей сказала, зачем придёшь? — спросил он.

— Я сказала, что тебе нужна наша пластина. Бабушка просила прийти без приборов.

— Я только посмотрю.

— Я знаю. Она не знает, с чем вы там ходите.

Лика поднялась на второй этаж. За дверью уже разговаривал телевизор; когда они вошли, его выключили на полуслове.

Галина Ильинична оказалась высокой, с негромким голосом, которому в этой квартире не приходилось повторять просьбу. Поздоровалась с Тимуром по имени, спросила, давно ли он ел, и не стала ждать подробного ответа.

— Садись, если не ел. У нас есть что.

— Он не об этом пришёл, — предупредила Лика.

— А я не об этом спрашиваю.

На столе стояла пластина. Белая, с тёмным ободком, меньше, чем Тимур помнил по фотографии. Склеенный шов пересекал её наискосок и терялся у края. Ничего общего с прозрачной полосой на зелёной работе Мирры: здесь края были толстые, чуть неровные, и глазурь возле шва успела пожелтеть.

В академии ей оставляли свободное место на подложке. Здесь она лежала у окна между лекарством и ножницами. Тимур не сразу привык к тому, что можно поставить рядом ещё что-нибудь.

— Это её обычное место? — спросил он.

— Нет. Я тебе приготовила. Обычно в шкафу.

Галина Ильинична развернула пластину к нему. Под ободком обнаружилось маленькое пятно — тёмное на тёмном. Тимур прежде принимал его за провал глазури.

— Мама пыталась закрасить. Видишь? Чтобы не так заметно.

— А когда?

— Не я закрашивала. Меня-то зачем спрашивать?

Он поспешил объяснить, что имеет в виду ремонт. Лика, прислонившая рулон к стене, усмехнулась. Тимур услышал в своём вопросе тот деловой тон, с которым студенты просили возраст у вещи.

— Извини. Я хочу понять, когда она разбилась.

— Мама говорила, в конце пятидесятых. Отец тогда вернулся работать в город. Раньше они в котловине жили, а потом здесь комнату получили. Мама говорила, он разбил её уже на городской работе, когда я совсем маленькая была. Вот тут он и был, когда говорил.

— На работе?

— Мама говорила, что принёс её оттуда. Кто именно с ним разговаривал, я не знаю.

Тимур посмотрел на Лику. Та достала из пакета альбом, заложенный открыткой.

На чёрно-белом снимке девочка в светлом платье стояла на табурете и держала обеими руками длинную ветку. Взрослая ладонь, вошедшая в кадр сбоку, придерживала её за живот. Позади на стене висела знакомая пластина. Даже на маленькой фотографии шов пересекал белую середину.

— Это я, — сказала Галина Ильинична. — Весна пятьдесят девятого. Мне три года.

На обороте рукой её матери были написаны месяц и год. В описании Зои самой фотографии не было; теперь он впервые видел и снимок, и надпись. Сама фотография не давала точной даты раскола. Зато пластина уже висела разбитой задолго до того, как её принесли Ракитину.

Тимур достал принесённый разбор — четыре напечатанные страницы, на которых для семьи оставалось слишком мало места. Положил их рядом с альбомом и спросил разрешения снять оборот. Галина Ильинична подумала и подвинула альбом ближе.

— Это можно. Только меня с веткой никуда не ставь. Очень я там важная.

Лика рассмеялась:

— Ты и сейчас так стоишь, если я лампу не туда вкрутила.

— Потому что ты её не туда вкрутила.

Тимур сделал снимок надписи. В его выписках ранний пример давно существовал отдельно от этой трёхлетней девочки и её матери. Он расставлял около него варианты толкования, но не представлял комнаты, где вещь висела после ремонта. Теперь за записью возникла комната, и хотелось как можно скорее вернуться к работе, пока она была так близка.

Он начал с того, что успел установить. Голос в пластине, по словам семьи, принадлежал отцу Галины Ильиничны. На записи звучало рабочее обращение, которое Тимур пока переводил как «старший». Тот, к кому обращались, не отдавал приказов: ему предлагали обычную совместную работу. Это мог быть ранний городской случай нового употребления.

Галина Ильинична слушала, чуть повернув голову. На слове «обычную» перебила:

— Ты по голосу понял, что он там начальник или не начальник?

— Не только по голосу. По самой реплике. И по ответу.

— А если отец говорил с начальником?

— Тогда странно было бы ему так отвечать.

— Моему отцу? Нисколько.

Лика хмыкнула. Бабушка к ней не повернулась.

— Я не к тому, что он хамил. Просто мог сказать. Потом домой приходил и ругался, что не надо было.

У Тимура сразу нашлось возражение: одного характера мало, чтобы объяснить выбор формы. Он произнёс половину и услышал, как Галина Ильинична повторила:

— А я не знаю, кто там был. Я тебе этого не обещала.

— Мне бы как раз проверить. Если это уже тогда говорили не только по старшинству…

— Может, говорили.

Она смотрела на пластину, а он всё ещё пытался найти вопрос, после которого история станет достаточно полной. Фотография позволяла удержать раннюю границу. Семейный рассказ связывал вещь с городом. Оставалось узнать отношения говорящих — и здесь никто не мог дать нужного ответа.

— Мы можем пока оставить оба варианта, — сказал он. — Я так и напишу: значение не установлено окончательно.

— Тимур, — вмешалась Лика. — Ты ещё не спросил, что мы решили.

Ему стало жарко. Пластина была на столе, альбом открыт, и всё это выглядело как согласие продолжать.

Галина Ильинична убрала руку с ободка.

— Я хочу на этом закончить. Она дома. Голос я услышала. Больше мне не надо.

— Но вы же передавали её для исследования.

— Передавала. Мне объясняли, что я могу потом остановить. Я тогда сразу сказала: нигде не играть, только для вашей работы. Теперь и для работы не хочу.

Лика не стала пояснять за неё. Стояла у окна и смотрела на улицу, где к подъезду подъехала машина.

Тимур прежде несколько раз воображал такой разговор. В нём он спокойно объяснял, что без фамилии и домашней истории материал никому не повредит. Сейчас на ум пришёл тот же довод, и он произнёс его, хотя Галина Ильинична ничего не говорила о фамилии.

— Я не собираюсь рассказывать про вашу семью. Мне нужно, как там друг к другу обращаются. Я не возьму фотографию с вами.

— Ты и не возьмёшь, мы уже договорились. А голос мне больше не надо отдавать.

— Он ведь от этого не пропадёт у вас.

Сказав, Тимур понял, насколько неприятно это прозвучало. Галина Ильинична посмотрела на него прямо.

— Не пропадёт. Поэтому я и хочу, чтобы он здесь остался.

За окном коротко посигналили. Лика взяла телефон, прочла сообщение и написала ответ. Никто не спас разговор сменой темы.

Тимур видел открытую страницу своего проекта почти так же ясно, как пластину. Там стояла осторожная формулировка, над которой он провозился два вечера: слишком смелую Ракитин зачеркнул бы сразу. Ему требовалось не тайное признание и не чужая беда. Небольшой рабочий разговор. После фотографии он стал лучше обоснован, чем вчера. Именно сейчас его и забирали.

— У нас другого такого раннего примера нет, — сказал он.

— Я понимаю, что тебе жалко.

От этого простого слова он едва не начал сначала. Не жалко — месяцы работы, место на практике, вопрос, который наконец можно было задать всерьёз. Но Галина Ильинична не знала его месяцев. Он тоже пришёл сюда, заранее выбрав из её истории несколько нужных слов.

— Тогда я уберу его из работы, — сказал он.

Она кивнула. Облегчения на её лице он не увидел; она по-прежнему ждала ответа целиком.

— И свою учебную копию, — добавил Тимур. — Расшифровку тоже. То, что в академии хранится, я сам не удаляю. Зое Павловне сегодня скажу, что вы прекращаете использование.

— Я ей тоже напишу, — ответила Галина Ильинична. — Но ты тоже скажи. Чтобы не получилось, что один другому не передал.

Он достал из сумки ноутбук и открыл проект. Нашёл строку с пластиной.

Лика подошла к двери, чтобы ответить водителю. Ей нужно было уезжать. Галина Ильинична осталась напротив; Тимуру очень хотелось, чтобы она не смотрела, хотя в его действиях не было ничего, что пришлось бы прятать.

Он снял пример со сравнительной таблицы. Следом убрал связанную расшифровку и личную копию файла. В абзаце о раннем городском употреблении осталась ссылка на материал, которого больше не было. Тимур перечитал абзац, выделил его целиком и удалил.

Для этого не потребовалось много времени. Он ещё не успел остыть после разговора, а работа уже стала другой.

— Фотографию тоже не буду использовать, — сказал он. — Без записи она мне там не нужна.

Галина Ильинична закрыла альбом.

— Ладно.

Потом спросила, не хочет ли он всё-таки поесть. Он отказался слишком быстро и поправился: спасибо, ему пора. Она проводила их до двери и дала Лике маленький пакет для знакомой на монтаже. Пока они спускались, Тимур слышал, как за стеной опять включили телевизор. Тот же голос продолжил говорить бодро, как будто его вовсе не прерывали.

Во дворе Лика остановилась возле машины.

— За то, как я её забрала, можешь на меня злиться, — сказала она. — Только бабушке второй раз не объясняй, зачем она вам нужна.

— Я услышал.

— Вижу, что услышал. И всё равно.

Он помог поставить рулон на заднее сиденье. Водитель смотрел вперёд и не участвовал в их разговоре. Лика сказала, когда будет в городе. Её ждали стойки, чужие картины и деньги за работу.

Когда машина уехала, Тимур остался во дворе. Всё ещё подбирал для Галины Ильиничны более убедительное объяснение.

До трамвая можно было дойти за несколько минут. Вместо этого он сел на край низкой ограды и открыл изменённый файл ещё раз. Таблица современных употреблений осталась. Ранняя граница исчезла. Теперь было совершенно видно, ради чего он так долго её туда вставлял.

Тимур написал Зое, что семья прекратила участие и он снял её материал с проекта. Мирре — только: «Поговорили. Не дали оставить запись». Отправив, добавил: «Не сейчас объяснять. Потом расскажу сам».

Экран погас. Тимур достал из сумки напечатанные страницы. В них всё ещё была прежняя работа — с датировкой, примерами и связями, которые теперь придётся убрать. Он хотел ещё раз прочесть самый важный абзац и не стал.

Глава 9 Работа, которая получается

8 октября

На свету пластина казалась целой. Мирра знала, где искать швы, и всё равно каждый раз сначала видела зелёную поверхность с узкой белой полосой по краю. За последние два дня ей удалось соединить все семь частей. Теперь можно было убрать временную подложку — и обнаружить, что собранную вещь не на что поставить.

Держатель подходил по ширине, но нижняя лапка упиралась в самый тонкий участок. На рисунке это место выглядело достаточно прочным. В настоящей пластине край просвечивал, словно с него изнутри сняли ещё один слой. Мирра подложила между ним и опорой полоску бумаги. Стоило чуть ослабить верхнее крепление, как бумагу зажало.

Она вернула пластину на подложку. В таком виде её можно было показать только сверху. Белая полоса сливалась с белым столом, а в наклонном свете проступали швы — все сразу, настойчивее самой формы. Мирра не хотела, чтобы посетитель видел прежде всего, сколько раз вещь разбили.

Временная комната у общего зала за неделю стала похожа на лабораторию. Только люди ещё искали выключатель со стороны прежней двери. На стене карандашом обвели место для полки, которой пока не было. Над ним Зоя повесила просьбу не ставить чай возле образцов; её собственная кружка стояла ниже, на полу.

Мирра уже сняла размеры и приготовила набросок новой опоры. В нём было всё правильно, кроме того, что приделать её к имеющемуся держателю не получалось. Нужно было поддержать широкую часть снизу, а не стиснуть хрупкий край. Простое на рисунке расстояние в несколько сантиметров заняло всё утро.

Кирилл заглянул за перегородку и остановился у входа.

— Тебе сейчас можно мешать?

— Смотря с чем.

— Зоя сказала, ты искала короткую стойку.

Мирра показала рисунок. Кирилл смотрел на него дольше, чем ей хотелось; она успела снова увидеть все места, где линии получились неуверенными.

— Вот это нельзя нагружать, — сказала она и указала на край.

— Я понял. У тебя держатель слишком высокий. Можно взять основание от малого.

— У малого крепление другое.

— Я принесу. Посмотришь.

Ей понравилось, что он не потянулся сразу к пластине. С некоторыми людьми приходилось сначала говорить «не трогай», и после этого они уже слушали так, будто их обвинили в намерении всё испортить.

Кирилл вернулся с основанием и разобранной стойкой из общих запасов. На столе не хватало места. Мирра сдвинула чертёж, но он сам отвёл в сторону ненужный держатель, оставив образцу свободную середину.

— Ты здесь её хочешь показывать?

— Под часами. На открытом показе.

— Там на такую высоту свет не попадёт.

— Поэтому и хочу наклонить. Если положить, будет просто зелёное блюдце.

— А если не положить, сложное?

Она фыркнула и впервые за утро посмотрела на вещь с другого конца стола.

Кирилл нашёл, как соединить основание со стойкой. Дальше Мирра делала сама. Он придерживал пустую опору, пока она меняла наклон, и ни разу не предложил на всякий случай прижать пластину покрепче.

Наконец широкая часть легла на опору. Тонкий край остался свободным; под ним был виден свет. Мирра не сразу отняла руки. Стояла, удерживая вещь там, где держать уже не требовалось.

— Есть? — спросил Кирилл.

— Сейчас.

Она ещё раз посмотрела на места опоры и разжала пальцы.

Ничего не сдвинулось.

Соединённая белая полоса обежала край и закончилась возле маленького фрагмента с истощённым зерном. Он был заметен, если знать, куда смотреть. Издалека пластина казалась легче, чем прежде, на столе. Мирра обошла её. Ей всё время хотелось проверить тот тонкий участок, но теперь между ним и опорой оставался просвет.

Кирилл ждал, пока она закончит.

— Спасибо, — сказала она. — За основание я сама бы ещё полдня…

— Оно у нас давно лежало. Просто никто не помнил, от чего.

— Ты помнил.

— Я его и разбирал.

Она улыбнулась. Когда-то её раздражало, что он знает здесь любой винт. Сейчас хотелось, чтобы в этой комнате ещё долго оставался человек, которому не надо объяснять, почему нельзя просто подложить что-нибудь потолще.

Кирилл посмотрел на часы и сказал, что ему пора на городскую работу. В Рядах всё ещё меняли расписание и переносили занятия, а заказы снаружи никто не переносил вслед за ними.

— У вас там своя мастерская? — спросила Мирра.

— Какая своя. Где удаётся снять место, там и работаем. Иногда в двух концах города сразу. Инструмент только не забывай, больше от тебя ничего не требуется.

Он говорил без жалобы. Ей прежде нравилось представлять такую работу: утром неизвестная площадка, к вечеру что-то сделано и можно уйти, не оставляя на столе недоделку до следующего дня.

— Я бы всё забывала, — сказала она.

— Первую неделю. Потом перестанешь.

Кирилл ушёл. Мирра ещё немного постояла перед пластиной.

Тимур пришёл с ноутбуком и сразу остановился возле пластины.

— Ты собрала.

От того, как он это сказал, захотелось сейчас же показать ему всё заново. Она отступила, освобождая место.

— Только не трогай сверху.

— Я пока даже снизу не собирался.

Он обошёл стол. Встал почти там, где минуту назад Кирилл, и наклонился, рассматривая край. Мирра дождалась, пока он сам найдёт белую полосу. Объяснение было готово с утра, но сейчас оказалось приятно не произносить его первой.

— Так вот почему ты хотела сюда свет, — сказал он.

— Она на фотографии хуже. Если снять прямо, пропадёт.

— Давай сначала я просто посмотрю.

Ей стало смешно: она уже успела втиснуть между ними будущую фотографию, хотя он стоял перед настоящей вещью.

Тимур открыл на ноутбуке Ликин файл. Мирра услышала низкую первую ноту и машинально приготовилась к её неудавшемуся подъёму. Всё прозвучало так же, как в день извлечения: попытка, смешок, обрыв. Теперь под голосом была форма, которую можно было обойти кругом. Но ей не хотелось включать запись ещё раз.

— На показе сначала звук? — спросил Тимур.

— А если человек захочет сначала посмотреть?

— Тогда посмотрит.

— Ты же хотел начинать со смеха.

— Хотел. Но я не могу запретить людям приходить с другого конца.

Он выговорил это с таким сожалением, что она рассмеялась.

Свой макет Тимур принёс ещё не законченным. В нём было больше свободного места, чем Мирра помнила. Вчера он написал, что запись ему оставить не разрешили, и попросил пока не расспрашивать. Сейчас она просто смотрела, что он передвинул, чтобы рядом с речевой частью поместилась пластина.

— Это пока не общее начало, — сказал он. — Я пробую, как оно вообще смотрится вместе.

Мирра увидела себя за этим столом в конце октября: рядом люди, свет с верхнего ряда, Тимур начинает говорить, а она не ждёт, когда он наконец упомянет, кто собрал вещь. Может быть, ей и самой захочется говорить. Не про все семь осколков по очереди, а про то место, на котором всё могло бы снова разойтись.

— Здесь моё имя будет слишком мелко, — сказала она.

Он приблизил строку на экране.

— Так?

— Это теперь только моё имя.

— Зато сразу понятно, кто всё сделал.

Она ткнула его пальцем в плечо. Тимур удержал её руку и поцеловал костяшки. Потом отпустил и вернул размер надписи, оставив её всё-таки крупнее прежнего.

Фотографировали после полудня. Мирра выбрала место у стекла и попросила Тимура не выравнивать изображение до полного исчезновения швов. В блике белая полоса ненадолго становилась шире. Они нашли положение, в котором были видны и цвет, и собранная форма. Для портфолио Мирра оставила общий снимок и один близкий, с краем. Подписала свою работу и отдельно помощь Кирилла с креплением. Ликино имя, как та просила, проверила дважды.

Прежней заказчице она послала снимки вместе с ответом о законченной работе. Та показала их знакомой из музея. Мирра узнала об этом, когда ей написала Оксана Мартынова — специалист, который искал человека для демонстрационного крепления старой панели. На оплачиваемую пробу, один день рядом с музейными сотрудниками. Панель была уже истощена, трудность заключалась в форме и способе показа. Можно приехать двадцатого октября.

Мирра перечитала предложение. Пластина стояла в нескольких шагах от неё, и тем сильнее казалось, что написали по ошибке другой Беловой, у которой всё уже получается без временной комнаты и одолженного основания.

Она ответила, что приедет. Потом подошла к Зое Павловне и показала переписку раньше, чем успела придумать для своего согласия необходимые оговорки.

— Поезжай, — сказала Зоя. — Оксана хорошую работу отличает. Но проба у неё — это проба. Не начинай сегодня обещать себе весь музей.

— Я один день обещала.

— Вот и хорошо.

Зоя вернулась к образцам. Мирра ждала ещё какой-нибудь оценки, затем поймала себя на том, что стоит возле неё с телефоном, как школьница с первой похвалой от чужой учительницы. Убирать радость не хотелось. Она отошла к Тимуру и показала ему сообщение тоже.

В переписке с Оксаной Мирра узнала, что частному куратору Веронике Усовой предлагали вещи из собрания Ракитина. Она попросила познакомить их: хотела увидеть, что именно показывали покупательнице. Оксана передала просьбу, и Усова согласилась встретиться в субботу. Полученные имя и контакт Мирра сразу передала Седовой. Остальное могло подождать до встречи.

К вечеру свет поднялся по перегородке. Для снимков он уже не подходил. Мирра вернулась к пластине и села напротив, откуда её будут разглядывать другие.

Тимур закончил своё и спросил, можно ли включить музыку.

— Теперь можно.

Он выбрал песню, которую она знала, и поначалу нарочно промахивался мимо мелодии. Мирра выдержала до второй строки. Когда она начала подпевать, он замолчал; пришлось пихнуть его ногой под столом, чтобы продолжал тоже.

За стеклом темнел двор. В белом крае пластины ещё оставался свет.