Czytaj książkę: «Встретимся в синий час»

Meet Me at Blue Hour by Sarah Suk

Text copyright © Sarah Suk, 2025

Cover design copyright © Lewisite, 2026

© Мария Мельникова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Soda Press

Кван Чэ Ли, посвящается тебе.

Вот по каким звукам я тебя помню: музыка из караоке, шум мотора грузовика, твой голос, рассказывающий твои любимые исторические байки

1
Йена

Вот такие звуки здесь применили для забвения: свистки паровоза, шорох чемодана на колесиках, который везут по гравию, стук дождевых капель о раскрытый зонтик. Мне это казалось ужасно романтичным, такие звуки можно слушать бесконечно – чем я и занималась. Из всех кассет эта пока что оставалась моей любимой. Но для Пациента 1562 это было больше чем звуки на пленке. Это были воспоминания, которые он хотел стереть.

– Интересно, о чем это?

Я вытаскиваю наушники, пристраиваю провод на шее и прислоняюсь спиной к стене – я сижу на полу в окружении картонных коробок, полных кассет. Даниэль Флорес, мой супервайзер, высовывается из-за кучи коробок – на самом ее верху в небезопасном положении примостился ноутбук.

– Ты о чем? – спрашивает Даниэль. Темная кудрявая прядь упала ей на лоб. Даниэль сдувает ее с глаз.

– О Пациенте 1562. – Я открываю плеер, висящий на поясе моих джинсовых шорт, вынимаю кассету, с мечтательным вздохом укладываю ее обратно в пластиковую коробочку. – Интересно, что за воспоминание он стер. Звучало так красиво, но наверняка это было что-то грустное, раз он захотел забыть.

Даниэль прижимает пальцы к вискам и медленно, глубоко выдыхает.

– Йена, ты хочешь сказать, что все это время ты слушала кассеты вместо того, чтобы, на секундочку, заниматься своей работой?

– М-м-м… Нет. В смысле, не все время.

Меня всего неделю назад приняли в клинику Sori of Us, или, если короче, просто клинику Sori, на должность ассистента архивариуса – звучит круто, но про саму работу этого никак не скажешь, и мой супервайзер от меня не то чтобы в восторге. Не могу сказать, что у меня совсем нет задатков для получения звания работника месяца и все такое, но откуда взять мотивацию на архивацию тысяч кассет, если можно вместо этого просто сидеть и их слушать?

Даниэль не успевает обрушить на меня свою неуклонно растущую – и вызывающую у нее мигрень – ярость. В дверь негромко стучат, и на пороге появляется доктор Мира Пэ с коробкой из Dunkin' Donuts. Я поспешно вскакиваю, отцепляю от пояса плеер, прячу его за спину, а наушники стискиваю в кулаке. Доктор Пэ улыбается нам, а потом замечает выражение лица Даниэль.

– Просто хотела проверить, как у вас тут дела, – говорит она жизнерадостно, но при этом бросает на меня весьма колючий взгляд.

– Здрасьте, доктор Пэ. У нас все отлично, – отвечает Даниэль. Благослови ее Господь. Она, конечно, задвинута на правилах, но не стукачка. – Это пончики?

Даниэль торопливо принимает коробку двумя руками. Доктор Мира Пэ, основательница клиники и одна из ведущих исследовательниц в области стирания памяти, пользуется абсолютно заслуженным уважением у всех в Sori и за ее пределами. Она гений, босс, первопроходец, и я больше ни у кого не видела такого идеального маникюра.

– Даниэль, надеюсь, моя дочь не слишком тебя напрягает, – говорит она.

Ах да. Еще она моя мама.

Даниэль со смехом отмахивается:

– Нет-нет, что вы. Она отлично справляется.

– Просто замечательно, – добавляю я. – В Воспоминарии все прекрасно, как всегда.

Брови доктора Пэ взлетают вверх, и я быстро поправляюсь:

– То есть в Архиве. В Архиве все прекрасно, как всегда.

Я называю это помещение по-разному. Официально оно именуется Аудиоархивом, но для меня это Библиотека звуков, Обитель забытого и – мое любимое – Воспоминарий, комбинация слов «воспоминания» и «колумбарий», место, где стертая память обретает последний приют. Раньше Воспоминарий представлял собой битком набитую кладовку с хлипкими полками при клинике – и впечатляющее собрание картонных коробок, доверху набитых кассетами, в маминой пусанской квартире. Они стояли под боком у холодильника, заполняли гостевую спальню, служили подставкой под телевизор и кофейным столиком в гостиной. Даже сейчас дома я иногда натыкаюсь на кассеты – утраченные воспоминания, забившиеся между диванных подушек или за тостер.

Но по мере того как росла репутация Sori, росла и ее площадь. В этом году у клиники наконец-то появилось новенькое помещение для хранения пленок, новенькие стеллажи и новенькая вакансия для человека, который будет за все это отвечать, – архивариуса. А также вакансия ассистента архивариуса.

Архивариуса на неполный рабочий день нашли быстро, а должность ассистента учредили специально для меня, потому что доктор Пэ ни за что на свете не могла позволить своей единственной дочери окончить школу, не имея ни планов на колледж, ни четкой картины будущего. Если у меня нет плана, значит, мама составит его для меня и заставит выполнять – поэтому, получив школьный диплом, я была вынуждена собрать вещи и прилететь из Ванкувера в Пусан, чтобы все лето трудиться в клинике.

– Не сочтите за наглость, но нам действительно нужен второй человек? – спросила Даниэль, когда я только приступила к работе. – Я могу заниматься Архивом и одна.

– Я в этом не сомневаюсь, Даниэль, но только подумай, насколько быстрее все будет с ассистентом, – сказала доктор Пэ. – К тому же я надеюсь, ты благотворно повлияешь на мою дочь. Йена, ты знала, что Даниэль – писательница? И она приехала сюда из Америки – будет год учиться в Национальном университете Пусана! Я на последнем курсе точно так же поехала по обмену за рубеж. Разве не замечательно? Может быть, однажды и тебе так захочется?

Деликатность однозначно не входит в число достоинств доктора Пэ.

Сейчас я смотрю, как они жизнерадостно болтают. По тому, как мама косится на меня, как она повышает голос, спрашивая Даниэль об учебе, я понимаю: она желает, чтобы я прислушалась, заинтересовалась, захотела все то, что есть у Даниэль, – предмет для изучения, энергию для достижения цели. Чтобы я захотела хоть чего-нибудь. Неважно чего.

Вместо этого я смотрю в потолок и представляю себе, как тянут свою песню поезда в дождливый день. На мгновение я вырываюсь из комнаты, полной пустых полок и картонных коробок. Я попадаю в чью-то жизнь, воображаю себе то, чего Пациент 1562 уже не вспомнит.

– Ну что ж, продолжай в том же духе, Даниэль, – говорит доктор Пэ, когда беседа начинает затухать. – Придешь сегодня на корпоративный ужин?

Даниэль качает головой:

– К сожалению, нет. Нужно писать большую курсовую.

Доктор Пэ понимающе кивает:

– Я и сама не смогу прийти. Надо много всего подготовить к предстоящему исследованию. Йена, а как насчет тебя?

Я удивленно моргаю, пытаясь понять, что пропустила.

– Извини, что?

– Ежемесячный корпоративный ужин, который устраивает Джоанн. Ты пойдешь?

– Ах, это. Нет.

Я даже не утруждаюсь подыскать объяснение. Что мне сказать? Никаких других планов и другой работы у меня нет. Я просто не люблю корпоративные ужины, да и никого в клинике не знаю.

– Хорошо, – после короткой неловкой паузы говорит доктор Пэ. – Увидимся вечером дома, Йена. Меня не жди. Я задержусь в офисе.

Чтобы посчитать, сколько раз с тех пор, как я приехала в Пусан, мы ели вместе, мне бы даже не пришлось загибать все пять пальцев на руке. Я уже поняла, что приходить на работу рано и уходить с работы поздно – мамин естественный распорядок дня.

– Будет исполнено, доктор Пэ. – Одной рукой я салютую маме, а в другой продолжаю держать за спиной плеер.

Она уходит, а Даниэль открывает коробку с пончиками и протягивает мне.

– Похоже, твоя мама так и не оставила затею с университетом, – говорит она.

– Даже ты заметила? – Я беру пончик в форме медвежьей мордочки и мрачно смотрю ему в глаза. – Господи, как у нее развились навыки общения.

– Чисто ради любопытства, а чем ты хочешь заняться? – спрашивает Даниэль. – Потому что очевидно: работать здесь ты не хочешь.

– Я еще молодая. Ты знала, чем хочешь заняться, когда тебе было семнадцать?

– Да. Я хотела писать.

– Ладно, ты плохой пример для иллюстрации моей мысли. – Я пожимаю плечами. – Я пока не знаю. И может быть, не узнаю никогда. К тому же какая разница? Ничто не длится вечно. То, что сегодня у меня есть некая мечта, вовсе не значит, что она будет хоть чего-то стоить завтра, поэтому какой смысл строить планы?

Даниэль склоняет голову набок:

– Интересно.

– Что?

– Ничего. Просто это полная противоположность жизненной философии твоей мамы, – говорит она. – Я в жизни не встречала столь страстно преданного своему делу человека. Есть некоторая ирония в том, что ее дочь пошла совершенно иным путем.

Она говорит это непринужденным тоном, словно просто констатирует факт, но что-то в ее выборе слов задевает меня.

Я отгоняю неприятное чувство и запихиваю в рот пончик-мишку. Отряхиваю руки, глотаю, широко улыбаюсь Даниэль:

– Продолжим разбирать пленки?

– Продолжим? – Даниэль строго смотрит на меня.

– Я могу прилежно трудиться, когда хочу.

И я прилежно тружусь до конца смены. Помогаю Даниэль сортировать пленки по номерам пациентов и году стирания, выбраковываю те, которым – если свериться с базой данных на ноутбуке Даниэль – больше десяти лет. Но, даже работая, разбирая коробку за коробкой, я не могу перестать думать о том, что она сказала.

Полная противоположность страстной преданности. Это напрягает меня больше, чем хотелось бы. Неужели я и вправду такая?

Странно. Раньше я такой не была.

Все начинается со звука.

Это официальный девиз клиники Sori, он стоит в заголовке на главной странице сайта, его печатают на визитных карточках. Sori по-корейски значит «звук», и это слово намекает на сам процесс стирания памяти. Чтобы что-то забыть, пациент должен предоставить набор звуков, связанных с воспоминанием, от которого хочет избавиться. Это могут быть голосовые сообщения, песни, фоновые шумы, что угодно. Чем конкретнее они привязаны к воспоминанию, тем лучше, но подойдут и звуки общего характера, способные запустить достаточно ассоциаций. Процесс, по сути, начинается не когда пациент садится в процедурное кресло, а с собирания звуков.

Здесь также есть намек на новые начинания, которые обеспечивает стирание памяти, – для клиники это главное. Новая жизнь и исцеление.

Понимаю, это может стать серьезным искушением.

Июльская вечерняя жара ложится на кожу липкой испариной, я иду вдоль пляжа Хэундэ, в одной руке – телефон, на другой болтаются сандалии. Я нажимаю на «вызов», смотрю на экран – секунду спустя там появляется знакомое папино бородатое лицо.

– Привет, Йена Пэ! Как дела? – говорит он.

На заднем плане – полки в гостиной нашей ванкуверской квартиры, до отказа забитые растениями в горшках и книгами по садоводству. Даже по фейстайму я вижу, что растения, как обычно, лучатся здоровьем – папа, прирожденный садовник, заботится о них, как о родных детях, хотя проседающим полкам тоже не помешал бы уход. А еще я замечаю на спинке дивана незнакомый женский кардиган. О нем я не спрашиваю.

– Или лучше спросить – где ты? – продолжает папа. – Явно в каком-то красивом месте.

– Привет, папа. Я на Хэундэ. – Я убираю голову из кадра, чтобы показать папе океан за моей спиной, снимаю панораму людного пляжа, чтобы он увидел всех, кто гуляет по песку, делает селфи и сидит под зонтиками. Сегодня тут не протолкнуться, но мне плевать. – Люблю иногда сюда приходить после работы.

– Joketda¹, – мечтательно произносит папа. – Знаешь, что это значит?

– Я тебя умоляю, это совсем просто. Ты мне дико завидуешь, верно? – Я хитро усмехаюсь.

– Ух ты, похоже, корейский у тебя здесь здорово улучшился. – Папа, кажется, впечатлен.

В детстве оба родителя говорили со мной по-английски, так что мой уровень корейского находится где-то между «начальным» и «еле-еле» – не помогла даже корейская школа по субботам, куда я недолго ходила. В Sori это не проблема, здесь все общаются на двух языках (а мы с Даниэль общаемся исключительно на английском, притом что корейским она владеет явно гораздо лучше меня), но для жизни за пределами клиники мне, наверное, не помешает подтянуть свои познания.

– Ну так как дела? – снова спрашивает папа. Он пытается говорить непринужденно, но по тому, как он чуть наклоняется вперед, по тому, как сдвигаются его брови, я понимаю: он догадывается, что что-то не так. Он в этом мастер. Впрочем, думаю, его должен был насторожить сам тот факт, что я ему позвонила. С тех пор как я уехала в Корею, мы мало разговаривали, обходились техническими сообщениями вроде «жива-здорова, домой добралась». – У тебя все хорошо?

– Пап, я безответственная? – спрашиваю я.

Он оторопело моргает и на мгновение застывает перед экраном.

– Пап?

– Извини, я на связи. Просто не понимаю, что ты имела в виду.

– Да ничего, ерунда. Просто тут мне супервайзер сказала… Ну, конкретно она сказала, что я – полная противоположность преданности делу, а это, по сути, означает, что я безответственная. А еще она сказала, что мне не хватает страсти! Представляешь? Так грубо, правда?

Папа молчит. Я хмурюсь и трясу телефон, чтобы не зависал.

– Алло?

– Я здесь, – отвечает он. И, помолчав, говорит: – Йена, я уверен, что она не имела в виду ничего обидного. Возможно, она просто хотела отметить твою вольную, беспечную натуру.

Я прищуриваюсь:

– Ты с ней согласен.

Папа вздыхает:

– Понимаешь, Горошинка, ты и впрямь ничем и никем надолго не увлекаешься. По крайней мере с тех пор, как Лукас уехал. Ты после этого сильно изменилась.

Ну вот. Сколько лет прошло, а от звука его имени желудок все равно куда-то проваливается. Я отворачиваюсь от экрана и говорю:

– Не понимаю, о чем ты.

Все начинается со звука.

Для нас с Лукасом Паком все началось с потрескивания попкорна в автомате кинотеатра – там и родилась наша дружба. С одиннадцати до четырнадцати лет мы были неразлучны. Он был моим лучшим другом, а я – его лучшей подругой, мы поклялись в этом на мизинчиках и больших пальцах, наша связь была скреплена велосипедными поездками, разбитыми коленками, вечерами перед телевизором, секретами, известными лишь нам двоим. Я почти читала его мысли, а он почти читал мои – так хорошо мы знали друг друга.

А потом он, не сказав мне ни слова, пропал, и я поняла, что совсем его не знала. Тот Лукас, с которым я дружила, ответил бы на мои встревоженные сообщения, на мои звонки, предупредил бы, прежде чем уехать из провинции и словно по волшебству исчезнуть из моей жизни. Раз – и нету.

До меня доходили слухи, что он с семьей перебрался в Альберту. Честно говоря, если бы я об этом не узнала, то решила бы, что Лукас умер. Как можно вот так взять и бросить лучшую подругу? Даже почти четыре года спустя это не укладывается у меня в голове, от одной мысли о Лукасе я становлюсь мрачнее тучи. И чувствую себя из-за этого полным ничтожеством. Пора бы уже двигаться дальше.

– Я его уже почти забыла, – вру я. – И я в состоянии чем-то увлечься. Просто я пока не нашла достойный объект. Но увлечься я могу.

– Что ж, надеюсь, Корея тебе в этом поможет, – искренне говорит папа. Потом он откашливается. – А как дела у мамы?

Говорить с папой о маме и наоборот – пожалуй, одно из самых моих нелюбимых занятий, но я не хочу больше думать о Лукасе, поэтому позволяю папе сменить тему.

– У нее все в порядке. Она, конечно, не в восторге от того, как я распоряжаюсь своей жизнью, но в остальном все прекрасно.

– Наверняка она меня винит в том, как ты распоряжаешься своей жизнью, – фыркает папа.

– Пап, пожалуйста. – Я закатываю глаза. Я не собираюсь признаваться, что вообще-то именно так мама и говорила раз или два. Возможно, больше. Кто будет считать? Точно не я. – Я же просила не втягивать меня в ваш развод и все эти сопутствующие ему сложные отношения?

– Просила.

– Ну вот.

Мы еще какое-то время болтаем о более безобидных вещах, например, о том, как идут дела в папиной садоводческой фирме и прекратит ли когда-нибудь Грег – соседский кот, который захаживает к нам в гости на несколько недель, – оставлять на балконе дохлых мышей. Потом мы прощаемся, я завершаю звонок и стою, глядя на воду.

Возможно, и папа, и Даниэль не так уж и неправы. В старших классах я тусовалась на вечеринках и в школьных клубах, однако отношения с друзьями никогда не заходили дальше совместного веселья и лайков в инстаграме². И никаким хобби я не могла заниматься дольше недели. Раньше меня это не напрягало. Я даже об этом не думала – все просто шло так, как оно шло. Но, с другой стороны, раньше никто вот так не говорил об этом вслух.

– Кем бы ты был из персонажей? – помню, однажды спросила я у Лукаса, когда мы, как обычно, смотрели вместе кино.

Мы уютно устроились на диване с огромной миской соленых крендельков и начали марафон по всем трем фильмам «Властелин колец». Больше всего мне нравились даже не сами фильмы, а представлять, как я попадаю в них и прохожу сюжет в роли главного героя.

– Не знаю, зато знаю, кем была бы ты. – Лукас ткнул в мою сторону крендельком и ухмыльнулся. – Арагорном.

Сердце у меня затрепетало. Арагорн был моим любимцем.

– Потому что у нас обоих обалденные волосы?

– И это тоже. Но еще потому, что ты самый верный и преданный человек из всех, кого я знаю, и ты готова встать на защиту любого.

Не забрал ли Лукас с собой моего внутреннего Арагорна, когда исчез? Меня бесит эта мысль, бесит то, что я могла так сильно от него зависеть, в то время как он не зависел от меня совсем. Нельзя, чтобы люди, которым на тебя наплевать, крали частичку тебя.

Я отворачиваюсь от воды – солнце печет затылок – и бреду по песку, с каждым шагом ощущая в себе новообретенную уверенность. Пусть папа думает, что после отъезда Лукаса я изменилась, – я покажу ему, как он не прав, докажу, что Лукас для меня – пройденный этап. Я еще удивлю и папу, и Даниэль.

2
Лукас

В любой незнакомой ситуации важно составить план. Так ты сведешь к минимуму вероятность ошибки.

Я открываю в телефоне заметки – там мой план действий по прибытии в Корею. Он гласит:

Прилететь в аэропорт Инчхон.

В самолете просмотреть мамино новое меню для ресторана. Написать замечания, чтобы отправить по электронной почте, когда появится вай-фай.

Часовой перерыв между рейсами.

Перекусить, размяться, почистить зубы.

Отписаться маме и папе, как проходит путешествие.

Отправить электронное письмо. Прилететь в Пусан.

Прибытие в аэропорт Кимхэ 18:00.

Еще раз отписаться маме и папе.

Дядя будет меня ждать в зале прилета.

Разумеется, даже такой простой план может пойти наперекосяк. Например, дядя забудет за тобой приехать, хотя и обещал.

– Ой, Лукас! Ты уже здесь? – раздается в трубке гулкий жизнерадостный дядин голос. Говорит он по-корейски.

– Да, уже здесь. А ты? – отвечаю я тоже по-корейски, осматриваясь вокруг. Рука, которой я сжимаю ручку чемодана, вспотела. Я откатываю чемодан к скамейке, подальше от толпы. Дядю я не видел давно и не уверен, что он меня узнает. С тех пор как я последний раз был в Корее, я, наверное, вырос в два раза. – На мне серая футболка. – Стоит это сказать, как мимо проходят еще пятеро парней в серых футболках. Отличная примета.

– Да, извини. Я почти на месте. Я собирался ждать тебя прямо у дверей с табличкой в руках, но твой дедушка захотел кофе. – Дядя посмеивается.

– Погоди. Дедушка с тобой? – удивляюсь я. – Я же велел ему ждать меня дома!

– И думал, я тебя послушаю? – произносит скрипучий голос сзади.

Я разворачиваюсь – мне ухмыляется до боли знакомое лицо. В каждой руке у дедушки по стаканчику с кофе. Он отдает один из них мне и похлопывает меня по спине.

– Много сливок и сахара, как ты любишь, чудище этакое.

В груди становится тесно от чувств. Это оттого, что дедушка помнит, какой кофе я пью? Или все дело в его голосе, таком родном, в том, как он мешает английский с корейским, как всегда, когда мы с ним разговариваем? Я заключаю его в объятия.

– Я же тебе говорил не приезжать, – начинаю было я, но не могу сдержаться – губы сами растягиваются в улыбке.

– Ага, ага, я тоже рад тебя видеть. – Дедушка отступает на шаг и окидывает меня взглядом. – Так вот как выглядит выпускник старшей школы. Честно признаться, я рассчитывал на что-то более впечатляющее.

– Да что ты такое говоришь? Я поверить не могу, что этот шикарный молодой человек – мой племянник! – Из-за дедушкиной спины появляется дядя, в руках у него бумажный лист с надписью «ЛУКАС ПАК».

– Ох, дядя. Ты и вправду сделал табличку. – От смущения к щекам у меня приливает жар.

– Конечно сделал. Ты же в первый раз прилетел ко мне в Пусан, – отвечает дядя. – Честно говоря, не ожидал, что родители разрешат тебе путешествовать одному. Я же знаю, как бережно они к тебе относятся. Самое меньшее, что я могу для тебя сделать, – так это достойно встретить.

«Бережно» в случае моих родителей, пожалуй, преуменьшение. Кстати, о родителях: я быстро пишу им, что встретился с дядей, и засовываю телефон в карман.

Дядя забирает мой чемодан и куда-то идет.

– Пошли, машина там! Дедушка уж так тебя ждал. И у него сегодня хороший день. Должно быть, потому что он знал, что ты приедешь.

Отхлебнув кофе, дедушка неторопливо следует за дядей. Я пристраиваюсь в хвост процессии.

Я не видел дедушку всего шесть месяцев, но мы еще никогда не расставались так надолго. До того как уехать в Корею к дяде, дедушка жил со мной и родителями в Канаде. Все мое детство он был рядом. Без него в доме как-то странно. Я смотрю на дедушкину спину, пытаясь приметить все изменения, которые в нем произошли.

Возможно, он стал ниже. Возможно, прибавилось седины.

Возможно, его Альцгеймер прогрессирует.

Я гоню эту мысль прочь. Нет, я не буду волноваться об этом. Я уже достаточно наволновался с тех пор, как в конце прошлого года дедушке поставили официальный диагноз. К тому же я прилетел в Корею не переживать о том, что дедушке хуже.

Я прилетел, чтобы дедушке стало лучше.

Мы втискиваемся в дядину машину, дедушка садится спереди, я, с огромной табличкой «ЛУКАС ПАК», – сзади. Поколдовав с магнитолой, дедушка включает The Beatles.

– Знаешь, Лукас, твой дядя так удивился, что я умею пользоваться Bluetooth. – В голосе его звучит самодовольство. – Верно, Тэхун?

– Да, удивился. Честно признаться, с техникой он управляется лучше меня, – отвечает дядя. – Он сказал, что это ты его всему научил, Лукас.

– Да ладно, – говорю я.

– Удивительная штука, – заявляет дедушка. – Я мог смотреть твой выпускной с другого края света по стриму. Будущее наступило!

Дядя фыркает.

– Видел бы ты, как он сидел, приклеившись к экрану. А когда ты вышел на сцену, достал телефон и начал все записывать.

– Знаю. Он прислал мне то, что получилось, по какао-току³, – смеюсь я. – Очень расплывчатое видео.

Если что-то и могло помешать дедушке вернуться в Корею, то только страх пропустить мой выпускной. Он всегда обожал отмечать важные моменты в жизни семьи и очень хотел присутствовать на церемонии. «Закончить школу можно всего раз», – говорил он. Но время и обстоятельства распорядились так, что дедушке лучше было уехать до выпускного.

– Это расплывчатое видео – доказательство твоего образования, – строго говорит дедушка. – Важнее этого ничего нет. Сделай погромче, Тэхун.

Дядя делает музыку погромче, и дедушка начинает подпевать. Я откидываю голову на спинку сиденья, усталость после целого дня дороги начинает давать о себе знать. Я плохо сплю в самолетах, но в машине на меня неизменно нападает дремота, как на младенца в колыбели, что покачивается туда-сюда.

Я закрываю глаза и засыпаю под дедушкино пение.

В пять утра я внезапно просыпаюсь, хватая ртом воздух, весь в испарине от ночного кошмара. Я лежу на диване в дядиной гостиной, завернувшись в одеяло. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как я тут оказался. Я смутно помню, как мы приехали, взяли в ближайшем ресторане сундубу⁴ еды навынос, зашли в квартиру, как я настоял на том, чтобы спать на диване, хотя дядя упорно предлагал расположиться в его комнате. Скорее всего, я отключился, едва опустил голову на подушку.

Я сажусь, выпутываю ноги из одеяла. Этот кошмар я видел уже много раз. В нем я плыву по черной-пречерной воде, и что-то обвивается вокруг моих лодыжек и колен и утягивает вниз, вниз, вниз, в бездну. Иногда у меня получается вырваться, иногда нет, но я неизменно ощущаю ужас и панику.

Стараясь отогнать неприятные чувства, я тянусь за телефоном. Щурюсь, глядя на яркий экран.

Пришло несколько текстовых и голосовых сообщений от родителей, и мама ответила на мое письмо про меню. Это я оставляю на потом, открываю браузер и забиваю в поисковик «Пусан клиника Sori of Us».

Я захожу на их сайт, прокручиваю FAQ и отзывы и добираюсь до раздела «Клиническое исследование восстановления памяти» – с тех пор как я его обнаружил, я перечел его бессчетное количество раз. То ли по привычке, то ли в поисках утешения я снова читаю знакомый текст, едва не проговаривая заученные наизусть слова вслух.

Клиника Sori of Us (обычно именуемая просто Sori) специализируется на стирании памяти при помощи звука, но что, если этот же метод можно применять и для восстановления утраченных воспоминаний? Данное клиническое исследование посвящено поиску ответа на этот вопрос.

Для участия в исследовании нам требуются люди с диагностированной потерей памяти, в том числе (но не исключительно) по причине деменции и болезни Альцгеймера, а также с кратковременной потерей памяти. Для участия в исследовании кандидату необходимо иметь сопровождающего, который сможет оказывать ему помощь в восстановлении воспоминаний. Исследование будет проводиться в Пусане, в помещении клиники. Личное присутствие участников необходимо на протяжении по меньшей мере двух месяцев.

Апдейт: вследствие переизбытка кандидатов все слоты в настоящий момент закрыты. Если вы хотите принять участие в будущих исследованиях, пожалуйста, зарегистрируйтесь в нашем электронном списке ожидания. Огромное спасибо за вашу поддержку. Поднимем бокалы за будущее памяти.

Когда у дедушки диагностировали болезнь Альцгеймера, он решил вернуться в Корею, чтобы провести оставшееся ему время на родине. Я не хотел, чтобы он уезжал, не мог представить, как можно жить, не видя его каждый день, не просыпаясь под одной крышей с ним, но разве я мог возражать? Я был раздавлен горем, но хотел, чтобы дедушка был счастлив, а для счастья ему нужно было вернуться в Корею.

Было решено, что дедушка будет жить у дяди – того как раз повысили и перевели из Сеула в Пусан. У дяди была и большая квартира и деньги, чтобы нанять сиделку – присматривать за дедушкой, пока сам он на работе. А мои родители были вечно заняты в ресторане, и получалось, что так будет лучше для всех. Но мне все равно казалось – что-то закончилось. Все закончилось.

Я часами, днями, неделями напролет изучал болезнь Альцгеймера, читал о разных стадиях, искал несуществующее лекарство. А потом наткнулся на клинику Sori и их исследование – и впервые с тех пор, как дедушке поставили диагноз, ощутил проблеск надежды.

Клиника располагалась в Пусане – там, где жил дядя. Что это, если не рука судьбы?

Когда я нашел сайт клиники, свободных мест уже не было, но это меня не остановило. Первым делом я зарегистрировался в списке ожидания. Потом уговорил родителей разрешить мне после окончания школы съездить на лето к дедушке. Дальнейший план был таков.

В Корее я буду каждый день ездить в Sori и добиваться, чтобы дедушку перевели из списка ожидания в участники исследования. Наверняка кто-нибудь откажется от участия, его место освободится – и я его тут же займу.

Все лето я буду помогать дедушке восстанавливать память. Он еще не знает, что я задумал, но если моему плану ничего не помешает, то скоро узнает. И все будет хорошо.

Я встаю с дивана и иду на кухню, включаю свет над плитой. Клиника откроется только в девять часов, а пока я успокаиваю несущиеся вскачь мысли: промываю рис, исследую дядин холодильник, достаю оттуда кусок тофу, зеленый лук, соевый соус – для завтрака на троих. Будет чем занять руки.

Приготовлю завтрак. Поем. А потом отправлюсь в клинику Sori спасать дедушкину память.

Звук
Машина для попкорна

11 лет

Разумеется, я их помню. Двое ребятишек, нарядившихся для спецпоказа мультфильма студии Гибли⁵, верно?

Я помню всех. Я здесь давно.

Она была одета каким-то мультяшным героем: черный балахон, лицо выкрашено белым, на щеках фиолетовые полосы. Уставилась на меня от прилавка. Довольно жутко. Но при этом она так мило наклонилась вперед, словно в трансе, тихонько кивая в такт танцующим во мне зернам кукурузы – поп, поп, поп. Приятно, когда у тебя есть поклонники.

Она оглянулась, ища своего отца – тот стоял у машины для приготовления арахисовой пасты и, посмеиваясь, болтал с какой-то женщиной. На лице девочки отражалась дилемма. Она хотела попросить у отца попкорн, но не хотела отрывать его от разговора.

– Смотри, Лукас, – сказал пожилой джентльмен в очереди мальчику. – Та девочка тоже нарядилась. А ты переживал, что будешь один такой!

На мальчике серый костюм какого-то зверя – на щеках нарисованы усы, а на носу черный кружок – полагаю, звериный нос поверх человеческого. Он застенчиво поглядел на девочку, и она, явно почувствовав это, повернулась и тоже на него поглядела. Ахнула и подбежала к нему.

– У тебя классный костюм Тоторо!⁶ – воскликнула она.

– Твой костюм Безликого⁷ мне тоже нравится, – ответил он, частично прячась за ногой пожилого джентльмена. И улыбнулся.

Девочка присмотрелась к нему:

– Кажется, я тебя знаю. Ты ходишь в корейскую школу по субботам? В ту, что рядом с лапшичной?

– Э-э, ага, хожу. А ты?

– Да! Похоже, я тебя видела на перемене. Лицо знакомое. А ты меня, наверное, не узнаешь.

Думаю, можно сказать, что я была саундтреком их первого разговора. Их голоса смешивались с моим, а еще с бульканьем разливаемой газировки, с шорохом конфетных оберток, с шарканьем ног в очереди. Пожилой джентльмен купил мальчику пакет попкорна. Девочка тоскливо посмотрела на отца – он до сих пор был поглощен разговором.

– Ух ты, а пакет куда больше, чем я думал, – сказал мальчик. Он откашлялся, покосился на девочку. – Хочешь сесть в зале рядом с нами – и я с тобой поделюсь? То есть ты не обязана. Только если сама хочешь. И если дедушка разрешит.

– Думаю, это отличная мысль, – заявил пожилой джентльмен.

– Я обожаю делиться! – с энтузиазмом воскликнула девочка. Ее отец закончил наконец беседу и искал взглядом дочь. Девочка помахала ему рукой и крикнула: – Папа! Мы сядем рядом с моим новым другом!

И они с мальчиком ускакали прочь, продолжая радостно болтать, и их ноги, словно в танце, отбивали такт, созвучный моему «поп-поп-поп».

3
Йена

Если верить гуглу, бег – отличное хобби для тех, у кого нет хобби. Все, что требуется, – пара крепких кроссовок, которых у меня нет, но, к счастью, у нас с доктором Пэ один размер ноги.

Выбравшись из постели, я отправляюсь на поиски мамы и слышу, как она красится в ванной – дверь чуть приоткрыта. Встала я куда раньше обычного, перед глазами все расплывается – засиделась допоздна, выискивая в интернете способы развить в себе целеустремленность. Но если я хочу поймать маму до того, как она уйдет на работу, сейчас самое время. Зевнув, я уже собираюсь постучать в дверь, но тут слышу мамин голос. Моя рука повисает в воздухе. Она говорит с кем-то по телефону? Я заглядываю в щелку и вижу, как мама приникла к зеркалу, в руке у нее подводка для глаз. Телефона нигде не наблюдается, наушников на маме нет. Она разговаривает сама с собой?

– Знаю, ты волнуешься, и в уравнении до сих пор много неизвестных, но не забывай, в этом смысл исследования. В нем не было бы такой нужды, если бы мы уже все знали, верно? – обращается мама к своему отражению. Закончив макияж, она делает шаг назад и всматривается в свое лицо. Взгляд у нее становится решительным, стальным. – Ты уже совершала прорывы в этой области – и совершишь еще. Ты должна это сделать. Ты справишься, Мира.

Я разворачиваюсь, отступаю на несколько шагов, и тут дверь ванной распахивается. Мама в изумлении смотрит на меня, прижимая руку к груди.

– Господи, Йена. Ты чего так рано вскочила?

– М-м… Мне нужна обувь! – говорю я, стараясь никак не выдать того, что подслушивала. – Можно у тебя одолжить?

Мама растерянно хмурит брови:

– Уточни, пожалуйста. Какая тебе нужна обувь?

– Спортивная. С этого дня я начинаю заниматься бегом. – Я упираю руки в бока и уверенно улыбаюсь. Мама все так же смотрит на меня и кажется еще растеряннее.

– О… кей… Кажется, у меня есть лишняя пара кроссовок в шкафу. Но я опаздываю, так что поищи их сама.

Я бросаю взгляд на часы на стене – круглые, розовые, винтажные, таким место скорее в забегаловке пятидесятых, чем в унылой маминой квартире. В ее жилище это единственная вещь с характером; правда, я не знаю, что за историю таят в себе часы. Они сообщают, что еще нет и половины седьмого.

– В общем, я решила, что сегодня доберусь до работы трусцой, – говорю я. Мама торопится в прихожую, по пути хватает с дивана сумочку, я следую за ней. – Знаю, по утрам ты любишь ходить для здоровья, так что, может, выйдем вместе? Мне только нужно минут пятнадцать, чтобы собраться.

Мама смотрит на часы на запястье, складка между ее бровями становится глубже.

– Если ты хотела пойти на работу вместе со мной, надо было договориться заранее. Сегодня мы в клинике запускаем новое исследование, и надо много чего успеть сделать, так что мне нужно выйти сейчас. Давай в следующий раз?

Ах да. Исследование восстановления памяти. Новая масштабная программа Sori, уникальная в своем роде, уже вызвавшая море ажиотажа. Недавно я видела, как мама дает о ней интервью онлайн – уверенная, собранная, она говорила о своих надеждах. «Мы полагаем, что если звуки способны стирать воспоминания, то могут и восстанавливать их, – заявила она. – И если такое возможно, мы найдем способ претворить это в реальность».

На видео она выглядела такой решительной. Но сейчас, когда она занималась аутотренингом в ванной, от решительности не осталось и следа. Кажется, я услышала кое-что, чего не должна была слышать. Мира Пэ? Волнуется? Неслыханное дело. Мне хочется спросить маму, как она себя чувствует, но она снова смотрит на часы, и я сглатываю готовые вырваться слова.

– Конечно. В следующий раз, – говорю я вместо того, что собиралась. – Никаких проблем.

Действительно, никаких проблем. По крайней мере, так я отвечаю тихо скребущей в груди тревоге. Мне следовало бы подумать, прежде чем преподносить маме такой утренний сюрприз. Мы с ней не жили вместе с тех пор, как она развелась с папой, – мне тогда было двенадцать. К тому же почти сразу после этого мама уехала в Корею, и мы виделись лишь несколько раз в год, когда она приезжала в Канаду или я – в Пусан. Не надо быть гением, чтобы понимать: у доктора Пэ есть свои приоритеты. Она не станет приспосабливать ко мне свой график просто потому, что я с ней живу, особенно в такой важный для клиники момент. Я в состоянии спокойно это принять. Спокойно, как взрослая.

– В следующий раз я пришлю тебе приглашение в гугл-календарь, – говорю я.

– Йена, – вздыхает мама.

– Что? Я тебя не подкалываю. Я серьезно! Ты же обожаешь гугл-календарь.

– Ну что же, тогда ладно, приглашение мне пригодится, – отвечает мама. – Ты уж прости, что я не такая гибкая и спонтанная, как твой отец.

Едва заметная горечь в ее словах заставляет меня скривиться. Родители что, вообще не могут без этого обойтись? Им обязательно надо пороть такую фигню?

– При чем тут вообще папа?

– Ни при чем. Зря я это сказала. – По маминому лицу пробегает тень сожаления, она поворачивается к выходу, берется за дверную ручку. – Попьем сегодня чаю? Я приду домой чуть пораньше, можем перекусить перед сном, – говорит она, не глядя на меня.

– Конечно, мам, – отвечаю я. Я понимаю, что мама протягивает мне оливковую ветвь в знак примирения, и принимаю ее. Это уже что-то. – Звучит отлично.

Быстро кивнув, мама уходит. Несколько секунд спустя мне приходит приглашение в гугл-календарь.

Чай с Йеной (необходимы продукты к чаю) 21:00

Доктор Пэ в своем репертуаре. Я жму на «принять» и иду к обувному шкафу.

Распахиваю дверцы и начинаю копаться в громадной куче обуви. Мама из тех людей, кто любую понравившуюся вещь покупает в пяти экземплярах разного цвета, и это объясняет, почему в шкафу лежит целая коллекция кроксов. Я отодвигаю их в сторону – вместе с горой сандалий, шпилек и шлепанцев. Резиновый сапог в углу падает набок, и из него вываливается кассета. Честное слово, может, эта женщина и гений в своей области, но дома у нее полнейший бардак.

Я засовываю кассету в карман – потом отнесу в клинику. Наконец нахожу в дальнем углу пару кроссовок. Сдуваю с них пыль и примеряю. Раз уж я не вышла с мамой, можно не торопиться, и я не спеша, мурлыкая себе под нос, завязываю шнурки. Сейчас у меня начнется новая, ответственная жизнь. Я фоткаю себя в кроссовках и отправляю папе. Кто знает, может, к концу лета я буду бегать марафоны. Надо посмотреть, проводят ли их в Пусане, и записаться.

Спустя две минуты бега мне становится ясно, что бегать вообще-то отстойно. А бегать по корейской летней жаре – еще отстойнее. Всего восемь утра, а я уже в испарине от влажного воздуха. Возможно, добираться таким образом до работы было плохой идеей. В клинику я явлюсь пропотевшая насквозь. Но я уже бегу, челка заколота, на поясе – сумка-банан. И самое главное, я уже отправила папе фотку. Я не могу признаться ему, что бросила все, даже не начав. Вот поэтому никогда не надо сообщать родителям, когда собираешься что-то сделать.

Я останавливаюсь, чтобы вставить в уши наушники и вытащить из сумки плеер.

– Откуда ты его взяла? – спросила Даниэль, когда я первый раз достала его на работе. – И ты хоть знаешь, как с ним обращаться?

Я прищелкнула пальцами.

– Ты же вроде писатель, да? Дай догадаюсь: комедийные скетчи пишешь? Сейчас было очень смешно.

– Ты просто мастер сарказма, – сухо ответила Дэниэль.

– Если тебе и правда интересно, я купила его в интернете, когда выяснилось, что я буду работать в Воспоминарии. Доктор Пэ сказала, что для хитроумных машин по стиранию памяти эти записи как сердце, но их можно и слушать через плеер просто так. Я захотела послушать.

– Зачем?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Как можно работать среди воспоминаний и не захотеть их послушать?

Вот так все и началось. С обычного любопытства – что таят в себе кассеты на полках? Но чем больше я слушала, тем больше утешения находила в них, тем сильнее к ним привязывалась. К ним – это не к людям, а к их стертым воспоминаниям. Это стало для меня чем-то вроде маленького ритуала: прослушивать звуки, давать им шанс прозвучать вот так, в этой комбинации, последний раз перед тем, как отправить их в архив.

Я открываю плеер, рассчитывая увидеть там кассету Пациента 1562, которую слушала вчера. Но внутри пусто, и я вспоминаю, что вынула кассету, чтобы заархивировать ее. Хорошо, что есть запасная. Я достаю из кармана кассету, которую нашла в обувном шкафу, смотрю, что написано на коробочке. Пациент 201.

– Приятно познакомиться, Пациент 201, – говорю я, вставляя кассету в плеер. – С тобой бежать будет не так ужасно.

Я нажимаю на «пуск» и снова ускоряюсь. Вначале я слышу статический шум. Потом звенит колокольчик «музыка ветра».

Потом что-то стрекочет. Не сразу, но я догадываюсь: это кинопленка на бобине. Я едва не спотыкаюсь от нахлынувшей ностальгии. Этот звук напоминает о наших с Лукасом киновечерах и о том, как мы обнаружили в пыльном чулане корейской школы старый киноаппарат и точно одержимые пытались разобраться в его устройстве. У нас так ничего и не вышло.

Стрекотание сменяется шорохом набегающих друг на друга волн.

Я пробегаю мимо детской площадки, мимо многоквартирника, я уже не в спальном районе, а в более оживленном. Вокруг меня люди бегут, пытаясь успеть на автобус, или просто идут на работу, уставившись в телефоны, стукаясь портфелями и сумками.

На кассете раздается звук, похожий на шум газонокосилки, потом – стук ножа о разделочную доску, потом – треск попкорна. А на заднем плане все шумят волны.

Когда я слышу музыку фургона с мороженым, в душу закрадывается странное чувство. Я сворачиваю за угол, на тихую улицу, полную пока что закрытых кафе и ресторанов, и пытаюсь понять, что со мной. Почему звуки кажутся такими знакомыми?

И тут раздается голос.

«Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где». Мое сердце останавливается – по крайней мере, так мне кажется. Как будто все внутри и снаружи меня – мои мысли, мои ноги, проходящие мимо люди – застыло, и лишь кассета продолжает играть. Голос раздается снова: «Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где».

И снова.

«Привет, это я! Встретимся в синий час. Ты знаешь где». Это не просто голос. Это мой голос.

Я останавливаюсь, пячусь, прислоняюсь спиной к стене кафешки. В ушах у меня звенит мой собственный смех. Попкорн. Нож. Завывание ветра и киноаппарат – я судорожно втягиваю в себя воздух. Фургон с мороженым. Тот самый фургон с мороженым. Я выключаю плеер, вытаскиваю наушники, трясущимися руками засовываю их в сумку.

Что происходит? Я изо всех сил пытаюсь это понять. В голову приходит очевидный ответ, но я почти сразу же его отметаю. Должно быть какое-то другое, совершенно разумное объяснение.

Кто-то жестоко подшутил надо мной. Я попала в реалити-шоу. Сейчас меня снимает скрытая камера, навеки запечатлевает взмокшую, перепуганную бегунью-неудачницу.

Но на улице ни души, я здесь одна. И тут до меня наконец доходит.

Это наши с Лукасом воспоминания, вся наша дружба, втиснутая в одну кассету. И если эта кассета существует, значит, ее использовали для стирания памяти.

Я помню о нем все. И это значит, что он все обо мне забыл.

Застывший мир внезапно вновь приходит в движение. Сердце лихорадочно колотится, мысли вопят в голове, пытаясь заглушить друг друга. Одна из них побеждает. Почему? Почему он так поступил?

И тут из-за первой мысли выскакивает вторая: а мама об этом знала?

Мне нужно поговорить с доктором Пэ. Немедленно.

Я снова бегу, ногти впиваются в ладони. Я должна поговорить с ней один на один. Она знала, как на меня подействовал отъезд Лукаса. Сколько раз я, убитая горем, звонила ей в Корею и рыдала? Как она могла скрыть все от меня? Она лично стирала ему память? А папа знает?

Я бегу быстрее, кроссовки стучат по асфальту. Ноги горят, легкие словно вот-вот взорвутся, но я не останавливаюсь. Клиника все ближе, и я прибавляю темп. От жары начинает кружиться голова. Перед глазами мелькают черные точки. Кто-то выходит из-за угла, уставившись в телефон, и я не успеваю остановиться. Я врезаюсь в него на полном ходу, как футболист, падаю назад и приземляюсь на бок, проехавшись локтем по тротуару.

Оглушенная, я лежу на асфальте. Побежав, я совершила ошибку. Ужасную, ужасную ошибку. Зачем люди такое с собой творят?

– С вами все в порядке? – спрашивает по-корейски тот, в кого я врезалась, и смотрит на меня сверху вниз.

Я смотрю на него снизу вверх. Все ясно. От жары у меня начались галлюцинации. Такие дела. Потому что, пусть даже он теперь старше и мы не виделись четыре года, это лицо я узнаю где угодно, и совершенно невозможно, чтобы Лукас Пак стоял сейчас прямо передо мной.

– У вас кровь, – говорит он, взгляд у него озабоченный, и мне как будто снова тринадцать.

– Лукас? – хочу сказать я.

Но молчу, потому что всем известно: нельзя разговаривать с призраками. Я кое-как поднимаюсь на ноги и, уклонившись от его протянутой руки, как можно быстрее ковыляю к дверям клиники. Захожу внутрь, жму кнопку лифта снова и снова, пока он не приезжает и не отвозит меня на двенадцатый этаж.

Джоанн, наша секретарша, взглянув на меня, ахает:

– Йена! Что с тобой случилось? У тебя локоть весь в крови! И где ты оцарапала лицо?

– Небольшой несчастный случай по пути на работу, но все в порядке. – Я стараюсь говорить небрежно, но голос все равно дрожит. – Я сейчас все отмою. И… м-м-м… Не могла бы ты, когда увидишь доктора Пэ, попросить ее зайти ко мне в Воспоминарий?

– Конечно, – отвечает Джоанн. Вид у нее обеспокоенный.

Я бреду в туалет, останавливаюсь у окна, гляжу вниз. Лукас исчез. Но его там, разумеется, и не было. Кассета разбередила мое воображение, заставила увидеть невозможное.

Кассета. Надо во всем разобраться. Встряхнув головой, я отхожу от окна, но, хоть я и знаю, что это была галлюцинация, не могу выбросить из головы его лицо.

Лукас Пак, мой лучший друг, который меня бросил. Мальчик, который стер меня из своей памяти.

4
Лукас

Я смотрю, как девчонка, хромая, бредет к дверям, с локтя у нее капает кровь, и думаю, не пойти ли за ней – убедиться, что все хорошо. Я до сих пор ощущаю отголосок нашего столкновения, а я ведь даже не упал. Не могу даже представить, насколько хуже пришлось ей.

Она исчезает в здании, а я все смотрю на то место, где она стояла. У меня все внутри горит от взгляда, который она на меня бросила. Глаза у нее были красивые, темные, лисьи, но меня приковали не сами они, а мелькнувшее в них чувство. Я толком не понял, что это было – какая-то ранимость. Однако моя помощь девчонке не понадобилась. Когда она умчалась, не сказав ни слова, я невольно ощутил легкое разочарование.

Впрочем, я бы и сам не стал разговаривать с парнем, который так увлечен телефоном, что не видит, куда идет.

– Ну и ладно, – бормочу я себе под нос.

Отхожу в сторонку и снова смотрю в телефон, ищу клинику Sori в навер мапс⁸. Она должна быть где-то тут.

Но сначала захожу в 7–Eleven и покупаю маленький дорожный набор пластырей. Не потому, что я думаю, будто врежусь в эту девчонку снова. Просто не помешает иметь при себе набор для первой помощи. На всякий случай.

Когда я уже собираюсь выходить, в кармане жужжит телефон. Это мама звонит по какао.

– Алло? – говорю я по-корейски и ухожу в заднюю часть магазина, где стоят несколько столов. За одним из них парочка ест треугольный ролл-кимбап и запивает банановым молоком из пакета, но остальные свободны. Я сажусь. Разговор с мамой – это всегда надолго.

– Лукас, привет! Как тебе в Корее? Ты с дедушкой?

– М-м…

Мои родители, как и дедушка, не знают о моем плане принять участие в исследовании восстановления памяти. Никто о нем не знает. И думаю, пока что родителям не надо знать. Я не хочу, чтобы они разволновались или раньше времени исполнились надежды.

– Он сегодня с сиделкой, – отвечаю я, переходя на английский. С родителями, как и с дедушкой, я говорю на смеси двух языков. – Так что я пока самостоятельно осматриваю Пусан.

Это правда. Сегодня после завтрака к нам пришла женщина по имени миссис Ча, чтобы присматривать за дедушкой.

– Это мой внук Лукас. – Дедушка с гордым видом похлопал меня по плечу. – Он приехал из.

Он запнулся, уголки губ печально опустились.

Я почти видел, как он подыскивает нужное слово – а оно ускользает от него, утекает сквозь пальцы.

– Из.

– Из Канады, – сказал я. – Из Эдмонтона.

– Ах да. Эдмонтон. Канада. – Дедушка кивнул. – Он приехал из Канады.

Дядя говорил, что вчера у дедушки был хороший день. И я почти забыл, что теперь все по-другому – и будет по-другому, если мы ничего не предпримем. Но стоило мне немного пообщаться с дедушкой сегодня утром, как стало ясно: не каждый день у него хороший.

– Ну ты не забывай, что, если дедушке будет не до тебя и ты захочешь вернуться пораньше, надо просто сказать нам. В ресторане нам тебя очень не хватает.

– Мам, я приехал буквально вчера.

– Я на всякий случай.

Я вздыхаю, в глубине души шевелится чувство вины. Родители были не в восторге от моей идеи поехать в Корею на все лето. Пришлось их убеждать, и одним из главных аргументов против поездки было то, что родители лишатся рабочих рук в ресторане. Я работаю в «У Лима» с самого открытия – с тех пор заведение успело стать одним из самых известных семейных ресторанчиков в Эдмонтоне, – и я понимаю, как я там нужен. Даже раньше, когда мы жили в Ванкувере и держали ресторан с тем же названием, я старался помогать везде, где только возможно. Ну, почти везде.

– Когда я вернусь, можно мы наконец поговорим о том, чтобы перевести меня на кухню? – спрашиваю я.

Я чувствую в трубке мамино замешательство.

– Я думала, тебе нравится обслуживать посетителей. Почему ты хочешь еще и готовить?

– Я же говорил, я люблю готовить. И у меня хорошо получается. Дедушка многому меня научил.

– Готовить дома с дедушкой – это одно, а в ресторане – совсем другое, – отвечает мама. – Ты же видишь, как часто я прихожу из кухни с ожогами. Это слишком большой стресс и к тому же небезопасно. Ты для такого еще молод. И ты нам нужен как официант и администратор. Ты очень полезный работник.

Мы обсуждали это уже раз сто. Не то чтобы мне не нравилось обслуживать гостей и заниматься административными вопросами. Просто в ресторане для меня самое увлекательное – стоять у плиты, пробовать новые рецепты, самому изобретать блюда. Именно на кухне мне больше всего нравится помогать, и именно на кухню мама и папа упорно стараются меня не пускать, утверждая, что я еще не готов.

– Ты говорила, что мы сможем это обсудить, когда я окончу школу, – напоминаю я.

– Я хотела сказать… – Мама осекается. – Ладно, хорошо. Обсудим это, когда ты приедешь домой. А теперь расскажи, как у тебя дела.

По тому, как поспешно она меняет тему, я могу заключить, что обсуждать со мной она ничего не собирается. Но я прикусываю язык и спускаю все на тормозах. Вернемся к этому разговору в Канаде.

– Было здорово снова увидеть дедушку, – говорю я. – И дядю тоже.

Мамин голос становится мягче:

– Я рада. Надеюсь только, тебе было не очень тяжело с учетом того, что у дедушки со здоровьем.

Мне хочется спросить, а не было ли тяжело ей. Дедушка, в конце концов, ее отец, но мы никогда это не обсуждали. Прежде чем я успеваю задать свой вопрос, мама говорит:

– Я получила твои замечания по меню. Мне нравится.

– О, правда? Так ведь современнее, верно?

– Верно. Но я думаю, кое-что надо изменить…

Как я и предполагал, разговор затягивается. Я записываю на салфетке все изменения, которые мама хочет внести. Перед тем как попрощаться, она оглашает свой обычный список:

– Обязательно ешь три раза в день. Пей побольше, чтобы не было обезвоживания. В Корее жарко, не забывай. И влажно! Не задерживайся на улице допоздна, возвращайся к дяде до темноты. И никуда не ходи с незнакомцами. Люди всякие бывают.

Все наши разговоры заканчиваются этими предостережениями. Я слышал их уже столько раз, что могу книгу о них написать.

– Мама, мне восемнадцать, – вздыхаю я. – Со мной все будет нормально.

– Ты все равно слишком юн, чтобы так далеко уезжать, – отвечает она.

Это вторая причина, по которой родители не хотели отпускать меня в Корею, – потому-то дядя и удивился, когда они все же согласились. До этой поездки я никогда не ночевал вне дома, и мама с папой чуть с ума не сошли от беспокойства, когда стали воображать все, что может со мной случиться без них. Если честно, из-за влажного воздуха тут и вправду тяжеловато, но это ерунда по сравнению с тем, как я иногда задыхаюсь от вечного родительского контроля.

– Мы с папой просто хотим, чтобы с тобой ничего не случилось и чтобы ты хорошо провел время, – говорит мама.

Мне немедленно становится стыдно за свои мысли. Родители всего лишь пытаются обо мне позаботиться. Я должен быть за это благодарен.

– Спасибо, мама. Со мной ничего не случится.

Мы заканчиваем разговор. Я еще какое-то время сижу за столом, рассматриваю салфетку с записями. Так долго беседовали, а все равно кажется, что никто ничего толком не сказал.

Я складываю салфетку, засовываю в карман и выхожу из 7–Eleven.

Клиника Sori располагается на двенадцатом этаже высокого бетонного здания. Того самого, вдруг понимаю я, в которое вошла та девчонка, что в меня врезалась. За стойкой сидит секретарша, кореянка лет тридцати с небольшим, в шикарном темно-синем блейзере, волосы – темно-каштановые со светлой прядью – изящно обрамляют лицо. Все здесь, начиная с ее костюма и заканчивая блестящей белой столешницей, выстроившимися рядком мягкими стульями из красного дерева – все они заняты – и аккуратными стопками журналов на низких стеклянных столиках, создает ощущение тщательно продуманного дизайна. Мне внезапно становится неловко за свои джинсы и футболку.

– Добро пожаловать в Sori of Us, чем могу вам помочь? – говорит секретарша по-корейски.

На ее бейджике значится «Джоанн Ким», а чуть ниже – «корейский/английский». На сайте Sori я читал, что клиника функционирует в двуязычном режиме и в случае необходимости предоставляет переводчиков с других языков. Если верить сайту, Sori недавно начала добиваться признания за пределами Кореи, и люди со всего мира приезжают сюда специально, чтобы воспользоваться ее услугами. Скользнув взглядом по сидящим в приемной людям, я прихожу к выводу, что так оно и есть: иностранцев и местных поровну. Приемная вообще-то забита до отказа, здесь все пропитано нервным возбуждением. Похоже, дела у клиники идут отлично.

– Привет, – говорю я по-английски, торопливо подходя к стойке. – Мне нужно с кем-то поговорить об исследовании восстановления памяти.

– Вы участник или сопровождающий участника? – спрашивает Джоанн, мгновенно переключаясь на другой язык. Ее пальцы уже зависли над клавиатурой компьютера, она готова искать меня в базе.

– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Я хотел бы узнать, есть ли свободные места на это лето.

– О. – Джоанн складывает руки на коленях. – К сожалению, слотов в программе уже нет. Если они появятся, мы сразу же сообщим об этом на сайте, но пока вы можете зарегистрироваться в электронном списке ожидания.

Она уже перевела взгляд на следующего человека в очереди. Я делаю глубокий вдох, активирую в себе внутреннего дедушку. «Всегда задавай вопросы, – говорил он мне, когда у поставщиков не оказывалось необходимых для ресторана продуктов. – Если тебе что-то нужно, старайся в конце разговора предложить какой-то план, не удовлетворяйся отказом».

Дедушка был основателем и шеф-поваром самого первого, корейского «У Лима». Он предоставил моим родителям все, чтобы они смогли открыть ресторан в Канаде, но учеником считал меня и именно со мной делился историями и советами.

«Люди – это самое главное, – как-то сказал он и покатил в мою сторону яйцо. Дедушка учил меня делать свой знаменитый паровой омлет. Мне было двенадцать, я ловил каждое его слово – и яйцо тоже вовремя поймал. – Надо, чтобы они тебя запомнили. Это касается поставщиков, деловых партнеров, клиентов. Иначе как добиться, чтобы они, когда возникнет необходимость, в первую очередь подумали о тебе? Нельзя просто ждать, когда к тебе придут. Нужно держать дверь открытой».

Я мысленно представляю себе дедушку, его чуть кривую улыбку, морщинистые руки, все в ожогах от многолетней готовки. Он всегда так хорошо умел открывать запертые двери – эту черту я от него не унаследовал. Я подавляю искушение сказать: «Окей, большое спасибо». Надо поднажать. «Ты к этому готовился, – напоминаю я себе. – У тебя есть план».

– А можно поговорить о программе с кем-нибудь из врачей? – спрашиваю я.

Джоанн качает головой:

– Поскольку слотов сейчас нет, врачи дают консультации только по вопросам стирания памяти.

– Понимаю. На самом деле это меня тоже интересует. Могу я сейчас записаться на консультацию?

Мне это вовсе не интересно, но если я запишусь на консультацию по стиранию памяти, то, возможно, по ходу дела смогу узнать что-то и о восстановлении. Не самый надежный план, но все же открытая дверь.

– Конечно. – Джоанн печатает что-то на компьютере. – Давайте посмотрим… Есть слот через три недели в четверг, вам подходит?

Через три недели? У меня замирает сердце. Вот тебе и открыл дверь. Три недели – это почти половина моей поездки. Должен быть способ как-то ускорить события.

Я делаю глубокий вдох. Хорошо. Все нормально. Я все равно в списке ожидания. Я буду приходить сюда каждый день, чтобы первым получить освободившееся место, дважды в день, если придется. Я как раз благодарю Джоанн за уделенное внимание, когда замечаю краем глаза какую-то фигуру. Присматриваюсь. Это та девчонка с улицы, она идет через приемную с большой картонной коробкой в руках. Я видел, как она вошла в это здание, но не думал, что мы пересечемся снова, да еще здесь. Девчонка сворачивает за угол и исчезает.

– Простите, я, пожалуй, не буду записываться на консультацию, но нет ли у вас тут уборной? – спрашиваю я Джоанн.

Джоанн показывает мне в коридор, и я иду туда. Но вместо того чтобы зайти в туалет, быстро оглядываюсь через плечо – не смотрит ли на меня кто – и сворачиваю за угол, куда ушла девчонка.

Не знаю, что меня на это подвигло. Но перед моим мысленным взором до сих пор ее глаза. Я не могу забыть ее взгляд, не могу забыть то влечение, что почувствовал к ней. Я, кажется, где-то ее видел – или нет, может, просто лицо у нее такое. Не знаю. Ясно одно: я хочу увидеть ее снова, убедиться, что с ней все в порядке.

«Никуда не ходи с незнакомцами», – эхом отдается в голове мамин голос. Я его прогоняю. Это не считается.

Я ускоряю шаг и второй раз за день врезаюсь в человека, вышедшего из-за угла.

Точнее, почти врезаюсь. Женщина успевает испуганно отпрянуть и избежать столкновения.

– О боже! Простите! Я вас не увидела, – говорит она по-английски.

– Нет, это вы простите, я виноват, – кланяюсь я.

Когда я распрямляюсь, женщина глядит мне в лицо, и ее вежливая улыбка сменяется удивленным выражением.

Ох, черт. Она, наверное, догадалась, что мне нельзя здесь находиться. Судя по планшету у нее в руках и по бейджику, она тут работает. Я присматриваюсь: «Доктор Мира Пэ». Где я мог уже слышать это имя?

Ну разумеется. Я видел его на сайте клиники. Она основатель и глава компании.

Мои мысли немедленно уходят в форсаж. Как все хорошо получилось. Это настоящая удача. Я только что встретился с самым знающим и авторитетным человеком в Sori. Я должен извлечь из этого какую-то выгоду. Открой дверь.

Но я не успеваю. Доктор Пэ прячет свое удивление за нейтрально-деловым выражением и спрашивает:

– Я могу вам чем-то помочь? Обычно тут только сотрудники.

Ее прохладный решительный тон сбивает меня – она, похоже, знает, что мне здесь не место, и знает, что я тоже это знаю. Она внимательно всматривается в меня, словно пытается предугадать следующий мой ход.

– Эм-м… Я просто… искал уборную, – говорю я и буквально слышу, как внутри у меня захлопывается дверь.

Доктор Пэ медленно кивает, ведет меня по коридору обратно и показывает на дверь туалета.

– Вот здесь.

– Спасибо. Должно быть, я его проскочил.

Она улыбается – вроде бы доброжелательно, но в глазах сквозит настороженность, почти что переходящая в подозрительность, и мне становится неуютно. Я ничего плохого не делал, но под ее внимательным взглядом невольно ощущаю себя виноватым. Еще раз кланяюсь и ныряю в уборную.

Когда спустя пару минут я выхожу оттуда, доктор Пэ все еще стоит в коридоре, болтает с одним из сотрудников. Она улыбается мне и говорит:

– Удачного вам дня.

– Спасибо. И вам тоже, – отвечаю я.

Торопливо выходя из клиники, я чувствую на себе ее взгляд. Доктор Пэ, похоже, весьма серьезно относится к вопросам безопасности в клинике. Думаю, ее можно понять. Работа здесь ведется деликатная. Когда приду сюда снова, надо будет вести себя осторожнее, чтобы меня не приняли за чокнутого.

Я слишком взвинчен, чтобы ждать лифта, и спускаюсь по лестнице. Ну что же, это полный провал.

Коробочка с пластырями в кармане джинсов стукается о мою ногу. На завтра надо будет придумать стратегию получше. Я постараюсь не только побольше разузнать о клинике, но и, может быть, снова увидеться с той девчонкой с красивыми глазами. Остаток лестницы я преодолеваю с гордо поднятой головой.