Czytaj książkę: «Цена греха»
Дисклеймер
Данная книга содержит сцены, которые могут стать для Вас триггерными:
- травматические события (жестокое обращение, убийства, пытки)
- психологическое давление (манипуляции, эмоциональный абьюз)
- тема утраты (смерть близких, неизлечимые заболевания)
- физиологические триггеры (употребление алкоголя)
Предисловие от автора
Эта история о том, какой ценой измеряется право на собственное счастье. О том, что родители, любящие больше всего на свете, иногда становятся самыми жестокими врагами.
Я не обещаю лёгкого чтения. Здесь будут сюжетные повороты, где придётся дышать через раз, стискивать кулаки и смотреть, как вырывается наружу то, что так долго замалчивалось.
Но я обещаю правду — без прикрас. Такую, от которой саднит в горле и которую невозможно забыть.
Освобождение начинается, когда мы перестаём винить и начинаем прощать — себя, друг друга, и ту жизнь, которая не всегда была к нам справедлива.
Если вы когда-нибудь позволяли себе делать то, что нельзя, или молчали, когда хотелось кричать, — эта книга для Вас.
Переверните страницу. Дайте истории Арин и Шона начаться.
Пролог
Тишина в исповедальне не пустая. Она пропитана чужими грехами. Её хочется смахнуть с лица, как паутину, но пальцы только сильнее сжимают подол маминого платья.
— Прости меня, отец…
Шёпот сдирает голосовые связки, оставляя саднящее ощущение.
Ткань под пальцами натягивается до скрипа. Я пытаюсь выжать из неё правду, которую сама не могу произнести.
— Я думаю… о нём… о плохом мужчине. — Голос срывается на последнем слове.
Слова проваливаются в деревянную решётку, как в чёрную воду.
Я не плачу. Слёзы — значит признать, что это правда.
Не знаю, слышит ли меня Бог. Но я знаю, что слышит отец по ту сторону перегородки. И это самое страшное.
Шон.
Я не произношу это имя вслух. Оно прирастает к языку, пускает корни в миндалинах. Но отец слышит его в паузах между моими словами. Он всегда слышал. И всё знал.
Ещё тогда, когда Шон смотрел на меня как на сокровище, которое ему не принадлежит.
Он хотел спасти меня.
Отец обречённо вздыхает, и я ощущаю тяжесть его разочарования.
— Бог простит тебя, моя дочь… Он прощает всё. Главное — признание своих ошибок.
Сказанное пробивается сквозь решётку. Холодно и сухо, как шелест страниц старой Библии. В воздухе повисает пауза.
Я слышу, как скрипят половицы под его ногами.
— Шон Маккарти. Ты ответишь за то, что осквернил мою дочь.
Его тон становится ниже. Не злым — страшным, ледяным. Таким голосом читают приговоры.
— Остаётся только устранить. Насильно.
Глава 1
Арин Келли
Душевная боль — это мостик, по которому две души идут на встречу друг к другу.
***
Звон щенячьего лая заполняет вольер ратморского приюта, отражаясь от металлических прутьев.
Я провожу щёткой по каждому углу будки. Это почти медитация — ритмичные движения, сосредоточенность на задаче, которая не требует думать.
Но малыши не дают забыть, зачем я здесь на самом деле.
Шестеро крошечных хвостиков мечутся по пространству, сбиваясь в один пёстрый, виляющий комок. Они почти сбивают меня с ног — тычутся мокрыми носами в колени, прыгают на руки.
Мой серый спортивный костюм уже испачкан. Разводы на коленях, тёмные пятна на рукавах. Один из щенков запрыгивает мне на спину, и я чувствую, как его лапы упираются в лопатки, оставляя маленькие отпечатки нетерпения.
Но меня это не тревожит.
Наоборот — внутри разливается радость. Она заполняет пустоту, о которой я стараюсь не думать дома. Здесь я не дочь священника. Не та, за кем следят. Я просто человек.
Наклоняюсь за миской, и в этот момент второй щенок успевает лизнуть меня в нос.
Я начинаю смеяться.
Когда замечаешь такие простые моменты, мир перестаёт давить на плечи. Они как якоря — удерживают на плаву, не дают уйти под воду.
— Покой тебе теперь будет только сниться, Рекси. — Говорю я с нежностью, обращаясь к матери-овчарке, развалившейся в углу вольера.
Она лежит на спине, вытянув лапы в разные стороны. Грудь мерно вздымается, глаза полуприкрыты в блаженной полудрёме.
У неё на животе шрам после кесарева, тянущийся от рёбер к паху.
Смотрю на эту полосу и думаю: никому не даются трудности, которые он не сможет пройти. Мы все сильнее, чем нам кажется в моменты отчаяния.
Опускаюсь на колени рядом с Рекси. Достаю из кармана тюбик с обезболивающим гелем. Выдавливаю немного на пальцы и аккуратно касаясь, наношу на шрам. Прикрываю болезненное место локтем от буйных лап её щенков. Они снуют вокруг, не понимая, что маме нужно время, чтобы восстановиться.
— Скоро всё пройдёт, красавица. Ты справилась. Ты молодец. — Чешу её за ухом.
Как только гель начинает действовать и Рекси расслабляется, отряхиваю колени и закрываю вольер.
Малыши подпрыгивают, пытаясь дотянуться до моей руки сквозь калитку.
— Утром вернусь и принесу вкусняшки, как и обещала.
Поворачиваюсь и иду к выходу. По пути меня останавливает Дарина.
Она работает здесь на постоянной основе. У неё лёгкая походка и неизменная улыбка. Ярко-рыжая копна волос и зелёные глаза. Она как солнечный луч, пробившийся сквозь облака. Моё первое впечатление о ней полностью совпало с реальностью: такие люди держат любовь на своих плечах, и делятся ею с другими.
— Арин! Ты всё на сегодня? — Дарина идёт мне навстречу, вытирая руки о ткань фартука.
— К сожалению, да. — Отвечаю я. — Хотелось бы остаться подольше. Но сегодня служба в церкви.
Собственные слова оставляют на языке горький привкус.
Дарина моя единственная подруга. От нее нет осуждения или давления, только понимание. Это самое редкое, что у меня есть.
— Ты помогаешь тут по доброй воле. — Она кивает и задумчиво смотрит на клетки с котами. — Я думаю, тебе стоит подумать об учёбе на ветеринара в серьез, а не просто мечтать.
Одно предложение, и внутри всё замирает. Дарина вытягивает наружу то, о чём я боюсь думать вслух.
Пальцы начинают дрожать от предвкушения, когда я представляю: белый халат, животные на осмотре.
— Я очень хочу этого, подруга. — Искренне отвечаю, глядя ей в глаза. — Но наследие семьи никто не отменял. — Переступаю с ноги на ногу.
— Помню, помню. — Она слегка наклоняет голову, и на её губах появляется улыбка. Та, от которой вмиг на душе становится легче. — Может, всё-таки Патрик поймёт всё сам чуть позже.
Я замолкаю.
Мой отец — Патрик Келли. Он не понимает ничего, что выходит за рамки его убеждений. У него есть план. Точнее карта моей жизни, которую он нарисовал задолго до моего рождения. И в этой карте нет места ветеринарной клинике, шерсти животных и рукам, перепачканным в лекарствах.
Там есть церковь.
Там есть долг.
Там есть я — послушная, правильная, его наследница.
— Мне пора.
Я поднимаю ладонь, и Дарина хлопает по ней в дружеском жесте.
— До встречи, Арин. Увидимся.
Я направляюсь к выходу.
Выхожу на дорогу за территорию приюта. Камни скользят под подошвой, и я чувствую, как на лице непроизвольно появляется улыбка. Поднимаю голову на безоблачное небо. Ирландский ветер нежно касается кожи. Играет с прядями, выбившимися из хвоста.
Свобода.
Я закрываю глаза. Просто чтобы впитать этот момент. И до меня доносится шум реки из-за деревьев. Успокаивающий гул просачивается воспоминаниями из прошлого сквозь листву, сквозь ветер, сквозь годы.
Моменты прошлых лет приходят не картинкой, а ощущениями в теле. Я чувствую, как моя маленькая ладонь сжимается в другой — маминой. Мы гуляем вдоль берега. На мне смешное платье, которое она сшила ко дню рождения, и оно велико на размер. Она смеётся и говорит, что я вырасту.
Мы пускаем бумажные кораблики. Я смотрю, как их уносит течением, и мне кажется, что они плывут в другую страну, где всё по-другому. Мы танцуем босиком на мокрой траве. Мама кружит меня за руки, и мир вертится. Мы ныряем в реку вместе с другими детьми. И смеёмся, потому что это и есть счастье.
Простые игры. Лёгкие мечты.
Пока папа не видел.
Он осуждал всё это. Считал кощунством. Я помню его лицо, когда мы возвращались мокрые, счастливые, с листьями в волосах. Он молчал. Но его молчание было громче любых слов.
Мама понимала и знала, что он слишком строг в своих ограничениях, что его вера — это не столько любовь, сколько правила. Она не осуждала его в ответ, а просто брала меня за руку и уводила в те моменты, которые были только нашими.
Иногда счастье — это маленький бунт.
Проверяю время на телефоне. Экран загорается, цифры впиваются в сетчатку: пять минут. Всего пять минут, чтобы навестить прошлое.
Порыв ветра ударяет в лицо. Волосы развеваются, закрывают обзор. Но я не поправляю их. В этом движении вся свобода, что пульсирует внутри.
Я срываюсь с места и бегу к тому месту, где мама всё ещё держит меня за руку. К реке.
Тепло солнца переплетается с прохладой воды в воздухе. Они смешиваются, создавая тот самый ирландский коктейль, от которого кружится голова. Каждый шаг отдаётся в груди стуком сердца.
В этой вечной суете — между службами, приютами и долгом — есть место для тишины. Для памяти.
Мама учила, что счастье не надо заслуживать. Его надо просто взять, и спрятать в себе. Носить всегда с собой, как камушек в кармане.
Спускаюсь под мост. Здесь лежит срубленное дерево из года в год, превратившееся в импровизированную скамейку.
Я сажусь. Снимаю кроссовки. Носки касаются травы, а затем я опускаю ноги в реку.
Первое прикосновение воды перехватывает дыхание. Ласкает кожу, тепло поднимается выше по икрам. Я закрываю глаза. Запрокидываю голову назад.
Острая, почти болезненная любовь к миру сжимает сердце.
Несмотря на непринятие семейного долга, вера внутри меня есть. Она кричит. Но не та, о которой говорит отец. Моя вера — здесь.
Как можно допускать тёмные мысли здесь, когда вокруг столько света и красоты?
Нам разрешено видеть, чувствовать, слышать. Это уже чудо.
Треск ветки прерывает мое уединение. Я резко открываю глаза и осматриваюсь.
В нескольких метрах от меня к реке спускается парень.
Он держит в руках пакет из местного магазина, присаживается на корточки прямо у кромки воды. Набирает воду в ладони и резким движением умывается. Затем ведёт рукой к шее.
Мой взгляд падает на его кисть. Татуировка. Тонкий чёрный узор оплетает до костяшек.
Парень садится на камень и достаёт из пакета бургер. Начинает задумчиво жевать, глядя куда-то вдаль перед собой. В ушах наушники.
Я пользуюсь моментом и рассматриваю его.
Чёрная футболка облегает торс. Чёрные спортивные штаны, чёрные кроссовки. Он словно пытается слиться с тенями.
Строгие черты лица: чёткая линия челюсти, прямой нос, чуть сжатые губы. Ему примерно столько же, сколько мне.
Не трудно догадаться, что он пришёл сюда, чтобы побыть одному.
Два желания борются во мне: остаться незамеченной и понаблюдать за ним — или исчезнуть, пока он не обернулся.
Я выбираю второе.
Надеваю кроссовки, не завязывая шнурки, и медленно обхожу его по широкой дуге. Но вдруг он снимает наушники и оборачивается. В тот самый момент, когда я прохожу прямо за его спиной на расстоянии метров пяти.
Я замираю на месте. Он проходится по мне взглядом с ног до головы за долю секунды.
Чувствую себя прочитанной и мне становится не по себе.
Внутри зарождается пустота, но не моя. Она перетекает в грудь от него — через этот взгляд, через расстояние в несколько метров, через воздух, который вдруг стал слишком плотным. Она заполняет лёгкие, становится моей. Я впитываю её, как губка, и не могу остановиться.
Но я не отвожу глаз и узнаю его.
Шон Маккарти. Он недавно освободился из заключения в Корке.
В Ратморе все друг друга знают. Это неизбежно, когда население можно пересчитать по пальцам.
Обычно Шона я видела издалека. Мы даже не общались
— Извини, я не услышал тебя. Не хотел пугать. — Говорит он спокойно. С иронией, которая балансирует на грани искренности, что трудно понять, издевается или правда сожалеет.
— Ты меня не напугал. — Я прокашливаюсь. — Просто не ожидала, что ты заметишь меня. Мне показалось, что ты хочешь побыть один и… — На последнем слове замолкаю.
Уголок губ Шона дёргается в усмешке. Задумчивость сменяется чем-то более жёстким и колким. Я почти физически чувствую, как между нами вырастает стена.
— К чему это враньё, Келли? Почему нельзя просто признать, что относишься ко мне предвзято, как и все в Ратморе?
В его голосе явный вызов. Он бросает его мне, как перчатку, и ждёт, подниму ли я.
Внутри возникает странное ощущение: подтекст его слов несёт что-то важное. Это как когда человек нуждается в помощи, но молчит об этом, боясь остаться неуслышанным.
— Почему я должна к тебе так относиться? У каждого своё мнение. — Я скрещиваю руки на груди. — Я не знаю тебя так близко, чтобы делать выводы, какой ты человек.
— Странно, — отвечает он.
Одно слово повисает в воздухе. Оно не закрывает разговор, а открывает иное.
У меня срабатывает чутьё. Я вдруг понимаю: эта встреча — не случайность.
Мои планы меняются мгновенно.
Маккарти напоминает мне тех, кто приходит в церковь на исповедь. Они стоят в тени, прячут глаза. Их голоса срываются, когда они пытаются произнести правду вслух.
Не случайно именно сейчас я оказалась здесь.
Я подхожу к нему и присаживаюсь рядом на камень.
— Как ты? — спрашиваю я самый простой вопрос, какой только может быть.
Он смотрит перед собой. Ни единого движения. Абсолютное безразличие.
В моменте мне кажется, что Маккарти вообще не ответит. Что я так и останусь сидеть здесь, рядом с молчаливым парнем, чувствуя себя полной дурой.
Но Шон отвечает:
— Я провёл год в колонии. Как ты думаешь, как я?
Я знаю немного подробностей о том, что он связался с не той компанией. Но всё равно, когда тебе прямо говорят о таких вещах, становится не по себе. Думаю, любой предполагает, что происходит за стенами тюрьмы.
— Фергус и Аманда, уверена, счастливы, что ты наконец-то дома.
— Особенно отец. — Он усмехается без капли веселья.
Чуть наклоняется вперёд, кладёт пакет с едой на землю, и я замечаю, как его пальцы сжимаются на секунду, прежде чем отпустить. Словно он отпускает не пакет. А что-то более тяжёлое и значимое.
С недавнего времени его мама приходит на каждую службу в церковь. До этого у неё были проблемы с ногой, и она не выходила за территорию дома.
А вот его отца я вижу часто на протяжении нескольких лет. Мы встречаемся в продуктовом магазине по вечерам, когда я стою в очереди. Фергус всегда у кассы с неизменной бутылкой дешёвого виски. Всегда приветлив — улыбается, спрашивает, как дела.
— Твой отец славный, — говорю я.
— Славный? — Шон фыркает. Поворачивается на меня и смотрит в удивлении.
Кажется, что я сказала что-то абсурдное. Будто «славный» — самое оскорбительное слово, которое можно применить к его отцу.
— Ни разу не видела его злым. — Я выдерживаю его взгляд. Добавляю, тщательно подбирая слова. — Только… иногда кажется, что он очень устал.
Маккарти смотрит на меня изучающе. Пытается найти подвох. Трещину, за которой прячется лицемерие, фальшь, игра. А после неудачных поисков цокает и отворачивается, уставившись в серую гладь реки.
— Не люблю, когда называют вещи не своими именами, — бросает он.
— Ты много ворчишь. — Я наклоняю голову к нему, но Шон не реагирует. — Тебя что-то гложет?
Желваки на его скулах напрягаются. Брови хмурятся. Он игнорирует мой вопрос. Ответ на который мы оба и так знаем.
— Я вижу каждый день тех, кому нужно выговориться, — продолжаю я. — Каждый выходит после исповеди окрылённым. Я не священник, но могу выслушать.
Кладу руку ему на плечо. Лёгкое прикосновение, ничего не значащее. Но Маккарти реагирует остро.
Всё его внимание мгновенно переключается на мой жест. Шон смотрит на мою ладонь не отрываясь, словно для него это триггер. Немного медлит и поднимает на меня темный взгляд.
— Ты слишком «чистая» для того, чтобы чистить мне голову, — говорит он с издёвкой на выдохе.
— Я не говорю, что я… — Начинаю оправдываться, но прерываюсь.
Взгляд опускается на собственные колени. Спортивные штаны после уборки в приюте выглядят грязно. Неудачный контраст с тем, что он только что сказал.
— Если человек против, чтобы ему помогали, то ему ничто и никто не поможет, — говорю я мягко, несмотря на внутреннее закипающее раздражение в груди.
— Ты что-то типа морального компаса или кто? — Шон резким движением плеча сбрасывает мою руку. — Я не просил о помощи, особенно от здешней проповедницы. Я пришёл сюда просто немного отдохнуть после смены. — Каждое слово он цедит сквозь сжатые зубы.
Его зрачки расширяются. Светлые глаза кажутся почти чёрными, как вода в омуте — та, что не отражает дна.
Между нами ощутимо потрескивает напряжение. Я чувствую его кожей. Волоски на руках встают дыбом.
Его боль — не моя. Я не смогу её исцелить, если он сам не откроет дверь.
Мне становится невыносимо рядом с ним.
Это как биться об стену, заранее зная, что у тебя не хватит сил её пробить. Каждое слово отскакивает рикошетом, возвращаясь ко мне с утроенной силой.
Я фыркаю прямо ему в лицо. Пренебрежительный звук, полный нескрываемой злостью, вырывается сам собой.
Поднимаюсь и молча ухожу. Я иду быстро, не оглядываясь. Листва под ногами отлетает от кроссовок в стороны при каждом шаге. Злость просыпается с новой силой. Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Останавливаюсь уже на дороге. Рука покоится на груди со стороны сердца. Оно колотится, желая вырваться наружу.
Глубокий вдох. Оборачиваюсь назад.
Маккарти сидит на том же месте, и продолжает неотрывно смотреть на реку.
Никогда раньше не ощущала подобного. В сознательном возрасте точно нет. Эта смесь злости, любопытства и странной, тянущей боли за другого человека.
Вдруг телефон в кармане начинает звонит. Вибрация отдаётся в бедро, выдёргивая меня из раздумий.
Отец.
— Арин, где ты? — Его голос звучит взволнованно, с той знакомой ноткой недовольства, которая появляется, когда я выхожу за рамки.
— Уже бегу, пап. — Прижимаю телефон к уху и срываюсь с места. Бросаю прощальный взгляд на берег мельком через плечо.
— Не опаздывай.
Короткие гудки.
Убираю телефон в карман и ускоряюсь. Стараюсь догнать упущенные минуты.
Я переключилась на проблемы Маккарти и забыла о своей ответственности. О долге, давящем на плечи тяжелее любого груза.
Глава 2
Арин Келли
Можно жить под одной крышей и быть чужим для тех, кто ближе всех. И странно: именно эта невысказанная близость мягко, но неумолимо уводит нас от собственных планов на жизнь.
***
Калитка громко захлопывается за моей спиной. Меня встречает двухэтажный дом из светлого камня. В больших панорамных окнах первого этажа отражается небо. Кровля чуть потертая временем. Справа ухоженный сад.
Я уже чувствую, как всё это давит на меня своей правильностью. Этот порядок меркнет перед моим внутренним хаосом.
Не теряя времени, вхожу внутрь. На пороге сталкиваюсь с отцом и врезаюсь лицом ему в грудь. Крест на его шее впивается мне в лоб. Знакомых до тошноты запах ладана, въевшийся в ткань его одежды, ударяет в ноздри.
Отец уверенно придерживает меня за плечи. И я делаю шаг назад, касаясь лба рукой.
— Арин, всё в порядке? Что тебя задержало? — Он поправляет тёмную фелонь с золотым шитьём.
— Задержалась в приюте. Там щенки… и их мама... — Фразы вылетают сбивчиво. Дыхание всё ещё не восстановилось после вынужденной пробежки.
— Ты ставишь приют выше Бога. — Левая бровь приподнимается в возмущении.
Отец утверждает в той самой праведной манере, знакомой мне с детства. Тонкий, как лезвие, но точный упрёк.
Обычно я пропускаю такие слова мимо ушей. Это уже дело привычки. Но сегодня внутри всё кипит.
Воспоминание о встрече с Шоном Маккарти. О брошенном мне вызове. О моём собственном бессилии, когда я не могла пробить стену, которую он выстроил. Всё это смешивается в одну взрывоопасную смесь, которая ищет выход.
И я огрызаюсь.
— Бог — это высшее благо. Приют — это работа во благо.
— Но он не должен противоречить благу, которое ты делаешь для всего Ратмора. — Давление в его голосе нарастает. — Переодевайся скорее. Иначе я пересмотрю своё разрешение насчёт твоей одежды при выходе из дома.
Отцу необходимо поставить меня на место, чтобы удержать установленную в доме политику. Он коротко, но по-собственнически, дёргает меня за рукав, затем обходит и открывает дверь. Всем видом давая понять, что разговор окончен. Но моя следующая реплика останавливает его. Она срывается с языка прежде, чем я успеваю подумать.
— Как я могу быть в платье, убирая дерьмо за животными? — Сарказм сочится из каждого слова. — Мне очень интересно, как ты себе это представляешь?
Отец замирает в дверях, медленно поворачивается ко мне. Он наигранно хмурится. Это его «я разочарован, но пока держу всё под контролем».
— Арин, что за выражение? С тобой точно всё в порядке? Упаси Бог, если ты начинаешь дерзить родному отцу. Надеюсь, это юношеский максимализм.
Я осекаюсь. Не помню, когда в последний раз дерзила ему открыто. Всегда стараюсь быть послушной дочерью. Но сейчас я чувствую, что на грани. Ещё одно слово, и я разлечусь на осколки, которые невозможно будет собрать обратно.
— Чёрт! — Я зажимаю рот рукой, но недопустимое слово уже висит между нами. — Прости, пап! Это, видимо, ранний подъем. — Провожу ладонями по лицу. — Я буду готова через три минуты. Встретимся в церкви.
Целую его в щеку и срываюсь в свою комнату.
Это единственный способ избежать продолжения разговора. Единственный способ не сказать того, о чём потом пожалею.
Через ступеньку поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Влетаю в комнату, прижимаюсь к двери спиной и закрываю глаза.
В душе кипит внутренний бунт. Протест против ограничений отца, длинных платьев, службы. Но это часть моей жизни и нашей семьи.
— Отец явно перегибает палку. — Звучит родной голос в моей голове.
Той, кто умел усмирять мою злость на всё происходящее в этих стенах. Той, кто превращала строгость отца в мягкость: одним лишь взглядом, одним прикосновением, одной улыбкой.
Моя мама. Эшлин Келли.
Я представляю её. Длинные светлые волосы. Звонкий смех. Радостные глаза. Руки в муке, когда она месила тесто на блины по утрам.
Мама погибла напротив нашего дома. Она возвращалась с утренней службы из церкви. Незнакомый автомобиль вылетел из-за поворота и сбил ее.
Я не видела, но представляла это тысячу раз. Каждую деталь. Каждую ее последнюю секунду. Это первый и единственный случай, чтобы я желала смерти человеку.
Отец смиренно молчал тогда, и молчит до сих пор. Ни слова осуждения, ни проклятия в адрес того, кто забрал у нас самое дорогое. Хотя всё произошло на его глазах, когда он выходил из церкви.
Иногда мне кажется, что он простил. Но не я. Я не могу простить мамину смерть, кем бы ни был тот водитель.
Даже спустя восемь лет я стою у двери своей комнаты и чувствую, как прошлое сжимает горло холодными пальцами от одной лишь мысли о случившемся.
Я открываю глаза. Комната та же, что и всегда. Книжные полки вдоль стены; корешки книг потрёпанные — одни мамины, другие мои. Кровать с льняным покрывалом, которое она выбирала, когда мне было семь.
Всё здесь дышит ею. Прошлым, которое я несу в себе, как шрам. Шрам, который никогда не заживёт до конца.
Я точно знаю: молчание отца — не безразличие. Он любил ее. Любит до сих пор. Моё детство проходило в любящей семье. Где мама пела по вечерам, а отец делал вид, что не замечает её мелодий. Но уголки его губ подрагивали в улыбке.
И я видела, как его глаза потухли в тот день. Он сидел рядом с телом мамы на дороге и истошно звал её, не обращая внимания на толпу вокруг. Я слышала, как он молился после похорон в их спальне вечерами на протяжении нескольких месяцев.
Каждый раз, выходя из дома, отец останавливается на пороге. Смотрит на то место, где лежало переломанное тело его любимой жены. В его глазах застывает немая, невысказанная боль, которая не проходит с годами.
Несмотря на всё, что он переживает по сей день, он остаётся верен своему статусу. Встаёт до рассвета, служит в церкви, принимает прихожан и утешает их скорби.
Он отдал всю жизнь семейному предназначению, построенному ещё его дедом. Настоящее достояние Келли. И теперь оно висит расшитым золотом покровом на моих плечах.
Родиться в семье верующих гордость в наше время. Вера даёт опору и учит прощать. Но я никогда не планировала тонуть в ней. Не хотела, чтобы вера стала клеткой, где мои крылья сложены так плотно, что уже начинают болеть.
Иногда хочется вкусить запретное.
Просто почувствовать настоящую свободу. Не ту, что дозируется и контролируется, не ту, что выдают порциями между проповедями. Мне хочется носить то, что хочется. Идти туда, куда зовёт сердце, не оглядываясь на чужое мнение. Ошибаться, падать, вставать —не спрашивая разрешения. Быть причастной к своему времени и поколению.
Но я — дочь Патрика Келли. Каждое моё решение взвешивается на весах, установленные задолго до моего рождения.
Пока мама была жива, она становилась моим адвокатом перед отцом. Я могла гулять до позднего вечера со сверстниками, носить короткие шорты и дурацкие футболки с мультяшными принтами. Никто не говорил мне, что это неправильно.
Но вся эта свобода закончилась в тот день, когда её не стало. Отец захлопнул все окна, чтобы в мою жизнь не мог проникнуть ветер перемен. Чтобы я осталась в тепле его правил.
Единственное разрешение — спортивный костюм на подработку в приют.
Для него это способ выстроить границу между мной и реальностью. Он думает, что если оденет меня в броню из правил, я останусь в безопасности.
Только для чего?
Можно быть верующим добродетелем, просто нося веру внутри. Можно любить Бога и не запирать себя в клетку. Можно служить в церкви и быть свободной. Но ему это не докажешь.
Я люблю своего отца. И понимаю, что он делает для меня всё во благо. Даже если это душит. И я отдаю ему дань за это. В виде подчинения.
Глубоко вдыхаю, стараясь выбраться из внутреннего неприятия своей жизни — и вернуться в реальность, где нужно лишь смириться с ней.
Подхожу к шкафу и открываю дверцу. На вешалке моя сегодняшняя униформа: длинное тёмно-синее платье с высоким воротом. Снимаю спортивный костюм и замираю перед зеркалом в одном белье. Разглядываю себя: руки, плечи, ключицы — то, что обычно скрыто от чужих глаз. Затем натягиваю платье. Ткань колется, сковывает движения, напоминает мне, кто я есть. Или кем я должна быть.
В отражении девушка, играющая роль послушной дочери и праведной органистки на воскресной службе.
Как и обещала отцу, через три минуты я выхожу из дома. Иду знакомым маршрутом. Через дорогу в церковь.
Её силуэт блестит на солнце, она кажется самым волшебным местом в Ратморе. Острая крыша стремится в небо, пронзая облака, пытаясь дотянуться до чего-то невидимого. Золотистые лучи окутывают здание, и оно вспыхивает слоем искрящегося металла, подсвеченного изнутри.
Вокруг аккуратный каменный фасад, украшенный резьбой: завитки, арки, фигуры святых, глядящих пустыми каменными глазами.
А я тень, бредущая между двумя мирами. Принадлежащая обоим и ни одному до конца.
Восьми лет достаточно, чтобы усвоить искусство обманывать память.
Это как плести маски, и за ними прятать воспоминания, чтобы они не разъедали тебя изнутри. Со временем учишься улыбаться, когда хочется плакать. Отвечать «всё хорошо», когда внутри — чёрная дыра, засасывающая свет. Говорить «я в порядке» непоколебимым голосом.
Но тело не обмануть. Оно помнит температуру воздуха в тот вечер и звук удара тела об асфальт.
Я смотрю прямо перед собой. Следующий шаг — не просто движение. Это граница между прошлым и настоящим, которую я пересекаю каждый раз, когда иду на службу.
Там посреди дороги мамина душа ускользнула в небеса. Туда, где, как говорит вечная мудрость, «души уходят, лишь чтобы снова оказаться дома».
Я повторяла эти слова тысячи раз. Пыталась найти в них утешение. Пыталась поверить, что она правда дома, что ей лучше, что это не конец.
Но они не заполняют пустоту. Они не возвращают её голос по утрам.
Это место на дороге между домом и церковью — наша общая с отцом боль. Она впиталась в асфальт, въелась в землю под ним, вросла корнями в этот клочок ирландской земли.
Я могу обойти этот промежуток и сделать вид, что этого места не существует. Но я решаю наступать на точку на планете Земля, перечеркнувшую свободу маленькой девочке.
Руки сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. В центре грудной клетки начинает всё ныть и сжиматься. Воздух застревает в горле. Как вспышка фотоаппарата, вспыхивают кадры, выжигающие изображение в памяти.
В воспоминаниях мама жизнерадостная женщина, которая смеялась громче всех и танцевала под дождём. Но в физическом образе, застывшем в моей памяти навсегда, — переломанное тело в пыли дороги.
Восемь лет назад.
Тянусь к сирени, где соцветие пышнее. Мне нужно три ветки, и букет для мамы готов.
Она каждый раз ругается, говоря: «Это соседская, Арин. Нельзя брать чужое, даже если оно кажется твоим». Но я не понимаю. Если ветка свисает к нам и касается нашей стороны забора, разве это не считается нашим наполовину?
Я срываю две и смотрю в сторону церкви. Мама и папа должны вот-вот вернуться. У меня есть буквально минута, пока они не появились. Я уверена мама улыбнётся, как только увидит букет.
Но меня прерывает глухой удар, когда я тянусь за последней веткой. Резкий свист шин об асфальт. Он врезается в меня раньше, чем мозг успевает осознать.
Резко оборачиваюсь в сторону дороги. Машина удаляется тающим силуэтом за поворотом. Мамы и папы так и нет.
Я выхожу из сада. Две ветки сирени дрожат в руках, некоторые лепестки осыпаются на мои босые ноги.
— Эшлин! — доносится до меня срывающийся голос отца.
Я продолжаю идти к калитке. Мне не по себе, внутри образуется вакуум. Пустота, засасывающая все звуки, все чувства, все мысли.
Соседи толпятся на дороге. Кто-то кричит. Кто-то крестится.
Я чувствую: сейчас увижу что-то страшное. Но не могу остановиться.
— Эшлин! Любимая! Тебе помогут! Скорая скоро будет! — Голос отца становится громче.
Я выглядываю из-за спины соседки. И наконец вижу, что случилось.
Папа стоит на коленях в луже крови. Рядом с мамой. Её руки и ноги лежат под неестественным углом. Её светлые волосы испачканы в крови. Её любимое платье порвано, и красные пятна проступают на нём, как дикие цветы на снегу.
Моё тело немеет. Я не двигаюсь.
— Мам?
Вырывается у меня с надеждой, что она мне ответит. Встанет и скажет, что ничего страшного не произошло и с ней всё в порядке. Но она не отвечает.
