Czytaj książkę: «Бездарь. Наследник рода Соколовых 2 часть»

Глава 1. Струна

На северной заставе Дозора небо слушают ушами.

Артём придумал это ещё до моего рождения — вернее, до того, как я научилась ходить. Медные струны толщиной в мизинец натянуты от вершины сторожевой башни к четырём каменным столбам на склоне холма. Пока шов над заставой спит, они молчат. Стоит ему шевельнуться — медь начинает петь. Низко, на пределе слуха, будто кто-то трогает басовую струну гигантской гуслы.

Я дежурю здесь третий месяц. Мне семнадцать, и я самая младшая в Дозоре за всю его историю. Веся была против. Артём сказал, что лучше меня шов не чувствует никто, и это правда, хотя радости мне она не приносит.

Ночи на заставе длинные. Сменщик, старый Кондрат, храпит в караулке, а я сижу на верхней площадке, закутавшись в овчину, и смотрю туда, где над холмом тянется едва различимая светлая нитка. Шов похож на след от пореза, затянувшийся много лет назад. Обычный человек его не заметит. Мост увидит, если присмотрится. Я вижу его всегда — даже с закрытыми глазами.

И ещё я вижу сны, о которых никому не рассказываю.

В них пахнет горелой землёй. Я тащу кого-то за ворот тяжёлого жилета, у меня широкие ладони с короткими ногтями, а небо надо мной неприлично синее. Иногда снится другое: старик в чужом теле сидит на полу рядом с испуганным ребёнком, и я знаю, что старик — это я. Однажды приснилась женщина с седыми волосами, она плакала и звала меня учителем. Утром я встретила Весю в коридоре школы и не смогла посмотреть ей в глаза.

Мне было три года, когда я сказала про швы и про тех, кто за ними. Сама я этого не помню. Помню только, как Веся смотрит на меня с тех пор — будто ждёт, что я заговорю чужим голосом. Иногда я и сама этого боюсь.

Около полуночи струна запела.

Сначала я решила, что это ветер. Потом звук пошёл вниз, в самый бас, и у меня заныли зубы. Кондрат за стеной перестал храпеть. Через мгновение запела вторая струна, следом третья, и вся башня задрожала тонкой мелкой дрожью, как стакан на столе, когда мимо едет телега.

Я подняла голову.

Светлая нитка над холмом раскрывалась. Медленно, ровно, без треска — как расходится ткань под ножом портного. Сквозь неё не лился свет и не дул ветер. Там была просто темнота, гуще ночной, и в этой темноте что-то двигалось.

— Кондрат! — крикнула я, не оборачиваясь. — Сигнал на юг! Шов открыт!

Он уже бежал к костровой чаше с факелом. Я слышала, как затрещала смола.

А из темноты над холмом выпало тело.

Глава 2. Серебро

Она упала в сугроб на склоне, шагах в тридцати от нижнего столба.

Я скатилась с башни быстрее, чем Кондрат успел крикнуть, чтобы я стояла. Снег набился в сапоги, овчина осталась на площадке, но холода я не чувствовала. Внутри уже включилось то, что я не умею объяснять даже себе: спокойная, расчётливая сосредоточенность, будто кто-то другой взял мои руки и повёл.

Девушка лежала на боку. Лет шестнадцати, может, чуть старше. Тёмные волосы, остриженные коротко, по-мальчишески. Одежда странная — плотная серая ткань без единого шва, словно её не сшили, а отлили. А на руках, на шее, на висках проступали вены.

Серебряные.

У Мостов вены тёмные, почти чёрные: так видна сила, которую мы пропускаем. У этой девушки они светились, как ртуть в стеклянной трубке. И свечение мерцало — то разгоралось, то гасло, неровно, с перебоями.

Я опустилась на колени и взяла её за запястье. Пальцы сами нашли место, где бьётся пульс. Я никогда этому не училась. В школе Мостов учат слушать Исток, а не кровь.

Пульс был частый и слабый. А Исток...

Его не было. Вернее, было нечто, не похожее ни на что знакомое. Наш Исток — воронка: она тянет силу внутрь, и задача Моста — не дать ей пожрать хозяина. У девушки внутри стояла чаша. Полная до краёв. И чаша эта трескалась.

— Ты её чувствуешь? — Кондрат упал рядом, тяжело дыша. — Она наша? Мост?

— Нет, — сказала я. — Она наоборот.

Я не знала, откуда взялось это слово, но оно было точным. Нас мучает голод — её мучил избыток. Сила, которой она была полна, рвалась наружу через трещины, и с каждым толчком серебро в венах тускнело.

— Её распирает, — сказала я. — Ей надо отдать лишнее, а она не умеет. Или не может здесь.

— И что делать?

Мои руки уже знали. Я положила ладонь ей на грудь, чуть ниже ключицы, и открыла свою воронку — совсем немного, на волос, как открывают кран, чтобы вода не хлынула. Сила из треснувшей чаши потекла в меня. Холодная, тяжёлая, чужая на вкус — будто пьёшь воду из незнакомого колодца. Я не стала её держать. Пропустила сквозь себя вниз, в землю, в мёрзлую траву под снегом.

Через минуту серебро в её венах выровнялось. Ещё через две девушка открыла глаза.

Они были серыми. Как у меня.

Она посмотрела на моё лицо, потом на мою руку у себя на груди, и что-то сказала. Слова звенели, как те же медные струны, — гортанные, певучие, совершенно непонятные. А потом она сделала то, от чего Кондрат шарахнулся назад.

Она накрыла мою ладонь своей и сказала уже на нашем языке, коверкая звуки:

— Ты... пьёшь. Ты — Пьющая. Вас... ещё... много?

Глава 3. Наполненные

Артём приехал на заставу к вечеру следующего дня. Загнал двух коней. За четырнадцать лет он почти не изменился: тот же сухой взгляд, та же манера сначала обойти всё по кругу, а потом говорить. Только у глаз прибавилось морщин и седины в коротко стриженных волосах. Тело, доставшееся ему от лесного мальчишки Люта, давно перестало быть мальчишеским.

Девушку звали Ильва. Наш язык она подхватывала с пугающей скоростью — к утру уже складывала короткие фразы, к полудню понимала почти всё. Объяснила просто: в её мире слова учат не ушами, а через касание. Она держала меня за руку, пока я говорила, и вбирала язык прямо из меня, как губка воду.

Артём сел напротив неё в караулке, не снимая дорожного плаща.

— Откуда ты? — спросил он.

Ильва посмотрела на меня. Я кивнула.

— С той стороны, — сказала она. — Вы называете это швом. У нас это зовётся Ранами Неба. Их много. Мы живём под ними.

— Кто — мы?

— Наполненные. — Она подняла руку, и серебряные вены под кожей мягко засветились. — Нас зовут так. Мы пьём не из земли, как вы. Мы пьём с неба. Через Раны.

Артём молчал. Я видела, как он раскладывает услышанное в голове, будто детали разобранного механизма.

— Давно? — спросил он наконец.

— Тридцать семь лет назад, — ответила Ильва. — Раньше Раны были закрыты. Наш мир был беден. Холодный, тёмный, мало силы. Люди умирали от слабости. Потом одна Рана открылась. Через неё пошёл поток. Сильный. Тёплый. — Её голос дрогнул. — Мы думали, это дар богов. Мы научились пить его. Рождались дети с серебром в крови — первые Наполненные. Города ожили. Поля стали родить. Двадцать лет мы жили, как никогда не жил наш народ.

— А потом поток иссяк, — тихо сказала Ильва. — Семнадцать лет назад. В одну ночь. Рана закрылась.

Артём нахмурился и начал загибать пальцы.

— Не сходится, — сказал он. — Станции Зарецкого работали меньше года. Потом мы его заземлили. Семнадцать лет назад — верно. А двадцать лет потока — откуда?

Ильва смотрела на него, не понимая.

— Двадцать лет, — повторила она. — Я родилась при потоке. Мне было три, когда он кончился. Мои родители прожили при нём всю молодость.

Артём долго молчал. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Значит, пока Рана была открыта, у вас время неслось как ошпаренное. Наш год — ваши двадцать. А когда закрылась — пошло вровень.

Я посчитала про себя и похолодела. Мне семнадцать. Ильве, выходит, двадцать. Мы почти ровесницы, хотя её мир прожил при нашей украденной силе целое поколение.

Я вспомнила рассказ Веси. Узел у ворот школы. Сто Мостов на медных жилах. Степан, стоящий над узлом. Ту ночь, когда Насос рассыпался в пыль.

— С тех пор мы умираем, — продолжала Ильва. — Медленно. Наполненные не могут жить без потока. Мы пьём то, что осталось в воздухе, но его мало. Старые гаснут. Дети рождаются с серебром, а наполнить его нечем. И те, кого ещё наполнило, — она кивнула на себя, — трескаются. Сила застаивается в нас, мы не умеем её отдавать. Только брать.

— Как Зарецкий, — сказал Артём глухо.

— Я не знаю этого имени.

— Он тот, кто открыл вам поток, — сказал Артём. — Он выкачивал силу из нашего мира через людей, которых мы зовём Мостами. Из детей. Он гнал её к вам. Тот тёплый поток, который оживил ваши города, — это была жизнь нашего мира. Сорок Мостов одного только Белого Брода. И восемь тысяч человек.

Ильва побелела так, что серебро в её венах проступило резче.

Долго никто не говорил. Потом она спросила, и голос у неё был совсем тихий:

— Зачем вы мне это рассказали?

— Чтобы ты знала, сколько стоил ваш дар, — ответил Артём. — И чтобы ответила мне честно: зачем ты пришла?