Czytaj książkę: «Петля Сергея Нестерова»

Книга первая

Предисловие

Несколько лет назад мне принесли на отзыв киносценарий об августе 91-го года. ГКЧП, переворот, путч, революция, контрреволюция – как только не называют эти три дня, кардинально изменившие течение истории нашей страны. Чем дальше я читал сценарий, тем больше приходил в ужас от незнания людьми материала, с которым они работали, и страстного желания потуже завернуть интригу так, как они ее понимали.

Почти все действующие лица – офицеры КГБ СССР. Генерал – маньяк, не пожалевший в политической мясорубке свою единственную дочь. Его помощник – хладнокровный расчетливый убийца. Начальник отдела – подлец и предатель. И остальные не лучше. А что они делали в эти действительно судьбоносные для всех нас дни, в кошмарном сне присниться не может.

Об этом мне пришлось сообщить молодым сценаристам, добавив, что произведение построено на сотнях больших и маленьких неправд, которые в сумме вырастают в одну громадную ложь. И, как бы ни старались ее приукрасить, зритель все равно поймет и не поверит, а значит, и смотреть такое кино не будет.

«Но ведь никто не знает всей правды! – С возмущением и обидой воскликнули они. – А кто знает, тот молчит! Разве не было в КГБ таких людей, как мы их представили?»

И тогда пришлось, как участнику событий того времени, рассказать о том, что было моей правдой и чем делились со мной коллеги. Как огненным плугом прошелся ГКЧП по нашим судьбам, уничтожив цвет и гордость органов государственной безопасности, верных и преданных сынов своего Отечества. Рассказать, какими были в молодости, что пришлось испытать в жизни, во что свято верили, кого мы любили…

Беседа была долгой. Профессионалы киноиндустрии слушали, не перебивая, и, когда я закончил свой рассказ, спрятали сценарий в портфель. «Жаль, конечно, – прозвучало с разочарованием, – что не получился фильм, но после того, что вы рассказали, снимать нашу «фантастику» – рука не поднимается. – Помолчали, и неформальный руководитель творческого коллектива добавил: – На самом деле, вы располагаете совершенно уникальным материалом. Напишите, поверьте, никто об этом так, как вы рассказываете, не знает…»

Некоторое время спустя родились первые строки будущей повести о жизни и судьбе одного из многих офицеров госбезопасности, чья служба оборвалась после трагических событий августа 1991 года. Писать приходилось вечерами, ночами, в выходные и праздники. Порой останавливался, хотелось все бросить от неверия, что когда-нибудь закончу книгу, и она увидит свет. Но слово-обещание, данное друзьям-чекистам Владимиру Андреевичу Миронову и Виктору Александровичу Петренко, моим родным и близким, которые помогали и поддерживали меня, заставляло вновь и вновь возвращаться к прекрасному, незабываемому времени нашей молодости.

С уважением,

Руслан Григорьев

Лето 1973 года, совещание

Совещание у заместителя начальника Управления Назарова подходило к концу. Последним выступал один из лучших работников Александр Муравьев, которого коллеги и кое-кто из руководства звали Муравчик. И не только из-за созвучности фамилии; он действительно чем-то напоминал муравья: небольшого росточка, с круглой блестящей на лбу головкой, стремительный и деловой.

Муравьев был на последних аккордах своего в целом мажорного выступления, когда Назаров внезапно спросил:

– Александр Николаевич, а сколько у нас в Союзе учащихся из Индии?

Докладчик пришел в замешательство, поскольку вопрос не был связан с темой совещания, однако заминка длилась секунду, не более. Саша, воробей стреляный, хорошо знал, что нет ничего хуже, чем молчать перед начальством.

– Виктор Петрович, – с умным видом, издалека начал Муравьев, одновременно пытаясь понять, чего же все-таки хочет высокое руководство, – общая численность граждан Индии, обучающихся в высших и средних специальных учебных заведениях Советского Союза, находится в постоянном движении. Сейчас заканчивается учебный год и Минвуз СССР…

– Извините, вы можете назвать цифру? – перебил Назаров. Выражение лица у него при этом, как всегда, было непроницаемым.

Какое отношение имеют интересующие Назарова сведения к Универсиаде, главной теме совещания, для всех присутствующих оставалось тайной. Но в Управлении хорошо знали, что Виктор Петрович, прошедший в органах путь от старшины до генерала, поднимавшийся по служебной лестнице последовательно, шаг за шагом, через войну, ранения, учебу по ночам, участие в сложнейших, с риском для жизни, контрразведывательных операциях, никогда ничего не делал и не спрашивал просто так.

– Могу назвать примерную цифру… – попытался уйти от прямого ответа опытный Муравьев. Он интуитивно чувствовал, что в этой ситуации что-то не то: не будет Назаров спрашивать ради простого любопытства.

– Спасибо, мне все понятно, присаживайтесь, – спокойно отреагировал тот. – А вы, Сомов, знаете свой контингент? У вас что, Африка? Сколько, например, нигерийцев у нас учится? – поднял Назаров своим вопросом Бориса Сомова.

– Одна тысяча сто двенадцать человек, без учета лиц, завершающих обучение и прибывших к нам для поступления на учебу, – отчеканил Боб, который, несмотря на хорошо обозначенную приличных размеров лысину, считался молодым сотрудником. Он и еще двое ребят пришли в отдел в начале прошлого года после окончания Высшей школы КГБ и по чекистским меркам считались слабо обстрелянной молодежью.

– А сколько у вас в обслуживании землячеств?

– Двенадцать, Виктор Петрович.

– Замечательно! Садитесь, пожалуйста.

– Слушай, Борь, – шепотом, с неистребимым армянским акцентом спросил Сомова сидящий рядом с ним Рубен Оганесян. – Ты что, действительно помнишь: сколько, где, кого?

– Нет, конечно, – с усмешкой ответил Сомов. – Так, примерно. Что он, проверять, что ли, будет?

Тем временем Назаров стал подводить итоги совещания.

– В целом я удовлетворен вашими сообщениями. Есть понимание решения предстоящих задач, подготовлены агентурные позиции, рационально, на мой взгляд, задействованы силы и средства Оперативно-технического управления.

Генерал, сделав небольшую паузу, открыл свою папку.

– Товарищи! В свете последней информации, поступившей из Первого главного управления, и без того непростая оперативная ситуация на период проведения международных молодежных спортивных игр еще более усложняется. Резидентурами внешнеполитической разведки в странах Ближнего и Среднего Востока получены данные, что экстремистские и террористические организации попытаются использовать Универсиаду в Москве для осуществления акций устрашения и так называемого возмездия. Есть также заинтересованность спецслужб ряда стран Западной Европы и США дискредитировать Советский Союз как организатора крупных международных форумов, используя для этого любые удобные предлоги… – Он посмотрел один из документов и отложил его в сторону. – В целях экономии времени не стану повторять положения информационного письма наших коллег из Ясенево, с этим материалом ознакомитесь в рабочем порядке.

Назаров повернулся к начальнику отдела Ляпишеву, сидевшему справа.

– Яков Серафимович, ориентировку Первого главка я вам расписал, получите после совещания.

Ляпишев, привстав со стула, кивнул, принимая к исполнению указание. Потом сел и оглядел присутствующих.

В кабинете находилось около двадцати человек.

Напротив сидел его зам Павел Зитин, здесь же за столом совещаний – начальники отделений вперемежку со старшими операми и, уже у стен, молодежь. Непонятно только, как за столом оказался первогодок Семушкин и почему Алексей Иванович Супортин скромненько притулился недалеко от двери. Может, конечно, это случайность, а может, и нет: уж больно прыток рыженький Семушкин.

Назаров вел совещание в присущей ему манере: не отступая от намеченного плана и четко выдерживая временные рамки.

– Прошу не забывать, товарищи, что наш административный аппарат в подавляющем большинстве не имеет опыта проведения таких масштабных международных спортивных мероприятий, поэтому сбои могут происходить, что называется, на ровном месте. В свою очередь, любой промах может быть использован не в наших интересах, и в этой связи вы не должны упустить ни одной мелочи, просчитывая возможные негативные последствия действий или бездействий наших чиновников и специалистов, несущих ответственность за положение дел на своем участке.

Виктор Петрович, как один из руководителей Управления, хорошо понимал, что Универсиада – большое испытание для всех государственных, в том числе и силовых структур, перед которыми поставлена конкретная задача: не допустить повторения трагических событий мюнхенской Олимпиады. И в этой связи основная тяжесть решения оперативных задач ложится на отдел Ляпишева – оперативное подразделение, которое на восемьдесят процентов укомплектовано молодыми сотрудниками разных национальностей. Здесь, в его кабинете, помимо украинцев и русских, сейчас находились казах, армянин, чеченец и эстонец. Конечно, ребята все молодые, горячие, некоторые и года не проработали, зато прекрасно подготовлены, чего так не хватало сотрудникам в сороковые и пятидесятые годы, не откажешь им также в остром уме и хорошем нахальстве, что немаловажно в оперативной работе.

Свои мысли Виктор Петрович хорошо умел скрывать от окружающих, поэтому постановка оперативных задач происходила без пауз в заданном ранее темпе.

– Лица, прибывающие на Универсиаду с враждебными намерениями или с целью проведения конкретных акций, должны иметь возможность опереться на людей, знающих местную специфику, и для этого как раз и могут пригодиться сограждане и соплеменники, не первый год находящиеся в Союзе. Указания на это имеются в ориентировке Первого главка, о которой я сказал… – Последние слова были обращены уже к Ляпишеву. – С учетом названных обстоятельств, прошу обратить особое внимание на ситуацию в землячествах иностранных учащихся из стран Ближнего и Среднего Востока, а также Латинской Америки, в первую очередь, взяв под контроль лиц, подозреваемых в принадлежности к террористическим и экстремистским организациям. Усильте их агентурное сопровождение, «Фараона» и «Дрейка» возьмите под круглосуточное наружное наблюдение.

Генерал закрыл папку, и заключительные фразы выступления произнес в приказном порядке.

– План агентурно-оперативных мероприятий по обеспечению Универсиады прошу представить на утверждение руководства Комитета к восемнадцатому. Ответственный – начальник отдела Ляпишев Яков Серафимович… Вопросы есть? – Он посмотрел в зал. – Раз всем все понятно, тогда за работу, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

Кто-то в полголоса подал команду:

– Товарищи офицеры!

Все встали.

– Товарищи офицеры! – ответил Назаров, давая понять, что официальная часть действительно закончена. – Жён предупредили, что переходите на казарменное положение? Если кому-то нужны письменные подтверждения, давайте подпишу, – то ли в шутку, то ли всерьез бросил Виктор Петрович, однако видимой реакции не последовало. Кто знает, чем для тебя обернется такая забота руководства?

Народ с совещания выходил довольный: никого не «расстреляли», ценные указания получили и вообще сегодня – пятница, пора по рюмке да по домам.

Замыкающим в череде отсовещавшихся оказался заместитель начальника отделения Поздняков Юрий Михайлович – «Михалыч», который немного задержался по просьбе Назарова.

– Сомов! – окликнул он Бориса, – Виктор Петрович просил тебя подготовить справку по обстановке в нигерийском землячестве. У тебя там заготовки наверняка есть. Час тебе хватит? Учти, генерал ждать не любит, так что засучи рукава и за работу… И обязательно укажи численность нигерийцев, сделай еще разбивочку на студентов и аспирантов. В общем, что тебя учить? Вперед, Боб! Ты же у нас ударник и умница, каких мало! – В голосе слышалась неприкрытая ирония, после чего Михалыч жестко, в приказном тоне продолжил. – Документ за своей подписью оставишь в нашем секретариате или у дежурного. Исполняй, боец!

Сомов изменился в лице, а Поздняков, не обращая на него никакого внимания, подхватил под руку Нестерова, шедшего несколько впереди:

– Зайди ко мне.

Через пять минут Сергей был у него в кабинете.

– «Обрадовал» ты Борьку, Михалыч, дальше некуда. У него было планов громадье, а он бедняга засел за машинку, разложил дело по нигерийскому землячеству и что дальше делать, не знает. Какие-то цифры у него вообще не бьются, расхождение то ли в два, то ли в три раза.

– Ничего, ничего, наука ему будет. Он думает, что самый умный? Всех обманул? Всё-то он помнит и знает! Да Назаров на семь метров под землей видит! Он таких молодцов-мудрецов как орешки щелкает. Вставил мне, конечно, за плохую воспитательную работу с молодыми сотрудниками и в конце приказал: больше внимания уделять воспитанию и обучению молодёжи. Вот теперь я Боба и погружаю в воспитательно-образовательный процесс.

– Жалко мужика, товарищ командир…

– Всех жалеть, жалелки не хватит. Будешь начальником, сам поймешь… Ничего, пусть работает. В последнее время действительно задаваться стал, – Поздняков махнул рукой, отсекая дальнейшие рассуждения по неинтересной для него теме. – Слушай, да хрен с ним, сам виноват, пойдем лучше пообщаемся. Славка идет, Рубенчик, как всэ-э-гда. Ты как?

– Не, Михалыч, извини, не могу. На день рождения подписался, я и так опаздываю, ещё цветы надо купить.

– Что ж, дело молодое – холостое, может, невесту подберешь. Ты учти, пока не женишься, не видать тебе опера, так и будешь ходить в младших.

– Да какие там невесты, Михалыч? Девчонки замужем уже.

– Тогда зачем тебе этот день рождения? Пошли с нами, водки с друзьями попьешь!

– Не могу, обещал.

– Ну, как знаешь.

По тону чувствовалось, Михалыч раздосадован и обижен. Но Нестеров действительно не мог ничего поделать. Такой уж у него был характер. Если что пообещал, умри, но сделай.

День рождения

В полвосьмого он позвонил в дверь квартиры «новорожденной».

– Наконец-то! Раздевайся, снимай пиджак и вешай здесь. У нас как в парилке! – встретила его с поцелуями хозяйка бала Татьяна.

Пристраивая на вешалку пиджак, Нестеров обратил внимание, что рядом висит точно такой же.

«То ли приличных вещей маловато, то ли нас многовато», – мелькнуло у него.

Практически всех за столом он знал, кроме грузина, который пришел с Любашей Китаевой. Этот человек в поле его зрения никогда раньше не попадал.

«Интересно, – подумал Нестеров, – что это он такими маслеными глазками смотрит на нашу Любочку? Очередную жертву нашел джигит?»

Пока Сергей пил-закусывал, на ухо рассказали, что грузин – не просто грузин, а Заслуженный артист Грузинской ССР – две недели назад познакомился с Любой в центральной клинической больнице, где она оказалась со сложным переломом ноги после горных лыж. Томаз, славный сын кавказских гор, попал туда же с переломом руки, который получил на съемках художественного фильма про войну под Москвой. В Тбилиси у него жена и двое детей, но, видимо, на Любашу запал здорово. Эта же кокетка, хоть на костылях, но глазками так и стреляет, так и стреляет! Всю информацию и сопровождающий блок в виде охов и ахов, междометий и причитаний ему выдала Алка Поклонская, их общая подруга.

Нестеров увидел Любочку Китаеву первый раз на сцене МИИТа: она вела концерт самодеятельной песни. Что-то в ней было такое, что сразу запало в душу, какая-то изюминка, чертовщинка. Он хотел за ней приударить, но пришлось нажать на тормоза. Друг-приятель, Юрка Панин, разъяснил диспозицию: Любаша Китаева только с виду эдакая стрекоза, а на деле – железобетон, комиссар в юбке, всякие шашни-машни категорически исключены. Можно не пробовать. На таких девушках женятся, а не крутят с ними любовь. И это еще надо заслужить, поскольку не счесть числа отвергнутых ею воздыхателей.

К такому развитию событий Сергей готов не был, поэтому у них с девушкой сложились исключительно дружеские отношения. За два года, что прошли с момента знакомства, они много раз бывали в одних и тех же компаниях; причем, как правило, он приходил на сборища то с одной, то с другой девицей. «Господи, Нестеров, – сказала как-то Люба, не скрывая сожаления, – что ж ты такой бестолковый? Каждая следующая у тебя хуже предыдущей».

Веселье было в разгаре, но нормально выпить-закусить ему не дали, хотя аппетит был зверский: пообедать на работе опять не удалось. В руках Сергея почти сразу оказалась гитара, и он стал аккомпанировать сначала Танюше, потом Любаше, потом опять Танюше. Так они и пели, две подруги, сменяя друг друга, хотя Татьяна категорически не терпела в своем присутствии ни одного женского певческого голоса и исключение делала только для Любы… Ах, какие замечательные голоса, сколько души и сердца было в каждой вещице! Заслушаешься! Сергей, словно в ударе, извлекал из гитары такое, что никогда ему раньше не удавалось.

Вообще-то гитара была не его инструментом. Почти десять лет он играл на ударных в разных составах вместе с профессиональными и самодеятельными музыкантами. С легкой руки друга своего старшего брата Нестеров начал заниматься этим делом еще в 14 лет, потом играл в клубах, дворцах культуры, на свадьбах, юбилеях, праздниках, знал почти все кабаки Москвы. Музыканты, или как их еще называли «лабухи», выставлявшие себя на «бирже труда», считали его, несмотря на молодость и отсутствие музыкального образования, очень неплохим ударником. А это была высокая оценка. На бирже значились, как правило, профессионалы, конкуренция была такая, что многие не выдерживали.

Все устраивалось достаточно просто. В переулке от памятника первопечатнику Федорову к улице 25-го октября в предпраздничную пору стояли музыканты с инструментами, и «купец» (тот, кто нашел «халтуру»), тоже лабух, ходил, подбирая состав. Приглашал, конечно, в первую очередь тех, кого знал, а если из новеньких – то лишь с серьезной рекомендацией. Репертуар был универсальный, платили за вечер по десятке на брата. Так что за первомайские праздники Сергей зарабатывал рублей шестьдесят, а за новогодние – «стольник» и больше. Мама, повар в детском саду, за месяц получала меньше.

Она же и научила его играть на гитаре-семиструнке, показав три аккорда; дальше он уж сам: что-то подсмотрит у других, что-то подберет. В музыкальной школе Сергей не учился, в нотах не разбирался, но на слух мог подобрать любую песню и подстроиться под исполнителя так, будто выступал с ним сто лет.

За столом Нестерова обычно выбирали тамадой, посему приходилось и на гитаре играть, и регулировать процесс всеобщего веселья. Татьянин день рождения в этом смысле ничем не отличался от других торжеств. Обычно Сергей всем уделял равное внимание, а в этот раз по неведомым для себя причинам сконцентрировался исключительно на Любаше и ее спутнике.

Нестеров видел, как Томаз смотрит на нее. В его взгляде не было ничего нетактичного. Скорее, наоборот. Обожание и восхищение – вот что было в его глазах; так смотрят родители на своих играющих малышей. Но в то же время он оставался мужчиной, который хочет произвести впечатление на даму, и это было видно по оттенкам в голосе и манере поведения. А Любашка… Ей нравилось быть предметом обожания такого мужчины. Не переходя границ приличий, она отчаянно кокетничала, и трудно было сказать, понимала ли возможные последствия своего поведения. Может, не отдавая отчета, хотела, чтобы между ними возникли более серьезные отношения? Кто знает. Зато Нестеров понимал, что эта потенциальная любовь несет в себе только горе и разочарование, а для Любы, вероятно, трагедию. От осознания последствий того, что может произойти, ему хотелось что-то сделать, – по крайней мере, не дать Томазу возможности совершить ошибку и больно ранить такого светлого человечка, как Любочка. Однако желание желанием, а где для этого возможности? Что реально он мог сделать? Ответов у него не было.

Между тем вечер в его застольной части близился к концу, кто-то уже уехал, кто-то начинал собираться. Обычно Нестеров уходил из компаний в числе последних, но сейчас надо было сделать исключение. Руководство нагрузило: в семь тридцать утра на Белорусском вокзале он должен встретить поезд из Софии и получить посылку. Поэтому хочешь – не хочешь, а пора, как говорится, и честь знать. Времени половина одиннадцатого.

Как только он объявил о своем решении пуститься в путь-дорогу, материализовалась Алка Поклонская, попросившая проводить ее, а то, видите ли, боится одна возвращаться.

Серега как джентльмен не мог отказать даме, к тому же Аллочка была девушкой привлекательной, глядишь, сложится что-нибудь… В полутемной прихожей она без устали болтала, но главное обозначилось: родители уехали на дачу, а это сигнал, что шансы плодотворно продолжить отдых повышаются.

Перекинув пиджак через плечо, Нестеров обнял спутницу за талию, и, воркуя как голубки, через пять минут они были на остановке. Они поднялись на заднюю площадку подошедшего троллейбуса, и он привычным жестом полез в верхний карман пиджака за удостоверением, чтобы махнуть им как проездным… И вдруг его пробил холодный пот.

– Мамочки родные, пусто!

Реакция была мгновенной. Нестеров выпрыгнул из троллейбуса, слыша вслед недоуменный Аллочкин возглас: «Сережа, ты куда?» Под светом уличного фонаря он увидел, что впопыхах схватил не свой пиджак. Хмель улетучился моментально: за потерю удостоверения уволят из органов как пить дать! Он помчался назад. Пулей, без лифта, взлетел на пятый этаж, ворвался в квартиру и, только когда в руках оказался его пиджак, в кармане которого лежала заветная красная книжечка, с облегчением перевел дух. Никто ничего, конечно, так и не понял, да и объяснять было не нужно – про его работу в КГБ знали лишь Татьяна и ее муж.

Праздник счастливо продолжался, и несильно сопротивлявшийся Нестеров опять оказался за столом. Обрадованный, что все обошлось, на подъеме чувств он завернул что-то немыслимое и витиеватое про любовь, фортуну и счастливый случай, который сводит и разводит людей в бурной реке жизни. Получилось красиво и не хуже, чем в Грузии. Даже Томазу понравилось.

– Слушайте, – в продолжение тоста раздался голос с левого края стола. – Сейчас здесь остались только семейные люди, все женаты и замужем, кроме Сереги и Любы. Давайте мы их поженим!

Все загалдели:

– Даешь комсомольскую свадьбу! Сделаем их счастливыми! Счастье в каждый дом! – «Новорожденная» Татьяна взяла быка за рога.

– Люб, Сереж, вы сами не против? Нет? Тогда, Серый, пиши расписку, что женишься на Любаше.

Откуда-то появились ручка и Нестеров на салфетке, сдвинув свою рюмку и тарелку, написал: «Расписка. Я, Нестеров Сергей Владимирович, 1948 года рождения, проживающий по адресу: Москва, Башиловская ул., д. 28, кв. 62, обещаю, что в течение трёх последующих месяцев по любви и согласию женюсь на Любе Китаевой». Подпись, число.

– И ты, Любаш, напиши.

Смеясь, не придавая значения своим действиям, под парами шампанского, Люба размашисто написала: «Согласна» и расписалась.

Конечно же, сразу выпили за счастье молодых, потом еще и еще, и все это с шутками-прибаутками. Единственный, кто не поддался общему веселью, Томаз, самый трезвый из всех, с грустью и явным неодобрением смотревший на «юмористов», сидящих за столом.

Первые последствия

На следующее утро Нестеров с великим трудом заставил себя подняться. Съездил на Белорусский, получил посылку и отвез ее домой. В девять он, как ветер, был свободен от всех обязательств, только голова трещала после праздника и во рту, как табун лошадей ночевал. Мало-помалу он все-таки прилично набрался, хотя помнил абсолютно все.

Дождавшись десяти, Сергей спустился в магазин взять пару пива, а дома получил нагоняй от матери за пьянство с утра. Не вступая в дискуссии – все равно мать не переспоришь, – он вышел на улицу позвонить Любаше Китаевой. Можно было, конечно, звякнуть из дома, но не хотелось, чтобы разговор слышали соседи, телефон-то стоял в коридоре.

Люба ответила сразу, будто ждала звонка.

– Люб, привет! Это Сергей.

– А, привет, слушаю…

– Любаш, подъехать хотел, обсудить, как жизнь дальше строить будем… – Он не знал, как ему следует вести себя в возникшей ситуации.

– Сережа, ты о чем? Как жили, так и дальше жить будем. – Голос девушки звучал обыденно, разве что была какая-то слабая, неизвестная нотка.

– Но мы же теперь жених и невеста?

– Слушай, оказывается, ты помнишь, что было вчера? Молодец! А я думала это так, по пьянке… Нестеров, ты, вообще-то, в своем уме? Или еще не отошел после вчерашнего? Какие мы с тобой жених и невеста, сам подумай!

– Любаш, что ты, честное слово… Просто скажи, могу я приехать или нет?

– Приезжай, если тебе так надо, – вздохнула она.

И Серега поехал в Измайлово.

Дверь открыла Люба. Костыли, левая нога до колена в гипсе; зеленая в белую полоску кофточка и брючки – вот и весь ее наряд. На лице никакой косметики, только ресницы подкрашены, что подчеркивало и без того большие зеленые глаза. Сергей смотрел на нее и видел будто впервые.

– Привет! Чего застыл? Проходи.

– Привет, привет.

С первых же слов возникла неловкость. Такого до сих пор между ними не было; при встречах они всегда по-дружески «чмокались» в щечку, а тут почему-то изменили традиции.

– Давай, проходи на кухню, я геркулесовую кашу варю. Будешь?

– Нет, я её терпеть не могу… А где родители?

– На даче, полевые работы. Отец у меня большой огородник и садовод-любитель. Яблони привез из Мичуринска, помидоры и огурцы – из Краснодара, там у нас родственники… Знаешь, какие помидоры папа выращивает? Вот такие огромные! – Она показала окружность не меньше футбольного мяча. – Красные и желтые! А в прошлом году он арбузы посадил, так ты представляешь, выросли и созрели! Я пробовала. Конечно, не астраханские, но есть можно… Чего стоишь? Садись, не мешайся.

Действительно, на пятиметровой кухне двухкомнатной хрущевки Сергей занимал слишком много места. Он с трудом втиснулся на табуретку между окном и кухонным столиком.

– Слушай, Нестеров! Ты действительно придаешь значение вчерашней шутке?

– Почему ты думаешь, что это шутка? А как же судьба, шанс, который выпадает человеку раз в жизни? Может, это тот самый случай.

– Ты мистик, фаталист? Что-то я раньше за тобой такого не замечала… – Иронии в словах Любаши было через край; и, глядя на него сверху вниз, она резко бросила: – Вот что я тебе скажу, Сергей. Выбрось ты эту дурь из головы. После твоего звонка я позвонила Татьяне и узнала, что ты, оказывается, работаешь в КГБ. Так вот, я с детства ненавижу военных, а кагэбэшников особенно. По-моему, все они достаточно ограниченные люди. У нас в институте был начальник первого отдела, его так и звали: Человек из КГБ. Большего идиота в жизни не встречала! Он меня в институт в брючном костюме не пускал. Девчонок за мини-юбки из института выводил, за социалистическую нравственность боролся… Ну, я ему устроила: брюки – в сумку и на перемене в туалете переоделась. Он как увидел меня в коридоре, так его чуть удар не хватил. Запомнил, держиморда, и, когда подавали документы на поездку в Германию, из списков вычеркнул. Правда, потом меня в Венгрию все равно пустили. Но за это ректору нашему спасибо надо сказать, заступился… Впрочем, честно говоря, дело в другом… – Она, чуть прищурив глаза, посмотрела на него. – Нестеров, после того, как я видела все твои «шашни» и нежности с девицами, думаешь, ты можешь на что-нибудь рассчитывать?

Сергей не успел понять, что его больше разозлило: ненавистное слово «кагэбэшники» или упоминание о бывших подружках, – но реакция была мгновенной.

– Погоди, Люба, давай по порядку.

Китаева с ироничной улыбкой что-то помешивала в кастрюльке.

– Во-первых, я не военный. Да, у меня воинское звание лейтенант, но я оперативник; нам вообще запрещено появляться в форме.

Что-то в ее взгляде изменилось; может, подействовало непонятное слово «оперативник»?

– Про ограниченность, как ты говоришь, «кагэбэшников». Что-то, дорогая моя, у тебя здесь не клеится. Ты ведь раньше не считала меня ограниченным? А сейчас что изменилось? Ты хоть знаешь, что конкурс в нашу Вышку, или, как ее официально называют, в Высшую Краснознаменную школу КГБ СССР имени Дзержинского, такой же, как в МГУ? Только у нас перед этим еще отбор со всякими тестами, анкетами и прочим. Сама должна понимать, ограниченных туда не берут… – Нестерову показалось, что удалось поколебать незыблемость ее позиций, и окрыленный успехом он поспешил закрепить достигнутый успех. – Теперь про девушек… Что было, то было! Но ведь их уже нет. Кто-то из великих, не помню, кто именно, сказал: «Чтобы найти крупицу золота, надо перелопатить тонну пустой породы».

– Значит, ты шел ко мне, своей мечте? Кстати, ты сегодня понял, что я – мечта твоей жизни или тебя вчера озарило? Шел, говоришь, через пять, десять… не знаю, сколько их у тебя было, этих женщин, чтобы найти девушку своей мечты? На костылях? Вот они, между прочим, костыли… Сережа, не смеши. Вчера Томаз, когда мы ехали от Татьяны, правильно говорил, что не надо шутить такими вещами. Потом люди не знают, как друг другу в глаза смотреть… Прошу, давай оставим все, как было. Хорошо?

– Нет, не хорошо, – голос Сергея изменился, испарились нотки игривости, светской болтовни. – Ты, Любочка, плохо меня знаешь. Какие шутки? Сказал, женюсь – значит женюсь. И никакому Томазу я тебя не отдам, не надейся.

– Причем здесь Томаз? И какое тебе до него дело? Не много ли ты себе позволяешь?

– Нисколько. Я видел, как он на тебя смотрел, и знаю, к чему это может привести. Томаз, сам того не желая, сломает жизнь тебе и себе… Что же касается моих прежних увлечений, все это в прошлом… Любаша, я человек упорный, не в моих правилах бросаться словами; я скорее умру, но не отступлюсь и своего добьюсь обязательно – выполню обещание, тем более сделанное в письменной форме. Ты не знаешь, кстати, у кого наш с тобой договор?

– У меня точно нет.

– Не суть важно. Главное, мы знаем о его существовании. Любовь… Я давно люблю тебя, а значит, и ты полюбишь меня.

Одновременно Нестеров выбирался из угла, в который сам себя загнал. Сидеть там было крайне неудобно, а разговаривать – тем более. Встав, он оказался рядом с Любой, стоявшей лицом к плите и к нему вполоборота. Взяв ее за плечи, он развернул к себе, хотя и не знал, что сделает в следующую минуту… «Может, поцеловать? – Мелькнуло в голове. – Момент вроде подходящий».

И вдруг она, ударив его в грудь своими маленькими кулачками, заставила сделать шаг назад, один костыль при этом с грохотом упал на пол.

– Нестеров, ты что, выпил? От тебя несет, как от пивной бочки!

Глаза, которые еще недавно были ласково изумрудными, стали нестерпимо холодными, враждебными. Наверное, Люба почувствовала запах пива, выпитого им утром.

– Ты лучше ничего не говори, только хуже будет… Все, на сегодня свидание закончилось! Запомни: еще раз придешь ко мне выпивши, считай, что мы с тобой не знакомы. А сейчас, прошу тебя, уходи.

Сергей был ошарашен, он никак не ожидал такого поворота событий и смог только смущенно сказать:

– Хорошо, хорошо… извини, пожалуйста.

Оказавшись на улице, Нестеров постепенно стал осознавать, что произошло нечто значительное в его жизни, о чем он, может быть, до конца еще и не догадывается.

На следующее утро он проснулся ни свет ни заря. Лежал тихо на своем диване, стараясь не разбудить мать. Мысли в голову лезли разные, но всё больше светлые. Быть может, причиной были яркое солнышко и синее небо в легких перистых облаках? А может, и что-то другое… Ему представлялось, как он идет с Любой по красной ковровой дорожке Дворца бракосочетания, что на улице Грибоедова: она в красивом подвенечном платье с белыми цветами в руках, а он в дорогом темно-синем костюме и бордовом галстуке, а по краям дорожки – ребята из отдела, довольные, улыбаются, смеются, поздравляют…

– Сынок, ты не спишь? О чем размечтался-то? – Мамин голос расстроил его сладкие фантазии; но настроение не испортилось.

Он знал, что все будет именно так, как ему пригрезилось.

Иранская шкатулка с вкраплениями

Пошли третьи сутки, как Поздняков с Нестеровым заняли номер студенческого общежития на восьмом этаже, и Михалыч ни разу не пожалел, что на Универсиаду напарником взял именно Сергея.

– Как там наши штабные крысы? Что новенького на незримом фронте? – На правах старшего товарища, подающего пример, Поздняков был энергичен и собран.

– Яков Серафимович после суток уехал отдыхать, у штурвала остался Пал Ефимыч. На дежурстве – Колкин Витя и Володя Моренов. Просили передать, чтобы ты подошел и ознакомился с ориентировкой по составу делегации из Ирана. Я уже прочитал… – В интонации Нестерова сквозило недоумение. – Слушай, такое впечатление, что у них половина – сотрудники спецслужб. А кто тогда на соревнованиях выступает?

– Сережа, у иранцев все надежды на борцов, остальные виды спорта их мало волнуют. Так что офицеров из разведки и контрразведки они могут напихать сколько угодно… В ориентировке персоналии есть? Хорошо. А кто с ними из наших работает? Азербайджанцы? За-ме-ча-тель-но. Я сейчас в штаб, а ты предупреди их, чтоб через час были у нас в номере, проведем совещание… Интересно, а как азербайджанцы с ними общаются?

– Запросто. – Эту тему Нестеров знал хорошо. – Назир, он с моим братом еще в Вышке учился, знает фарси, а двое других, по-моему, с английским. Знаешь, персы утверждают, что фарси – самый прекрасный из всех существующих языков. Они даже пословицу придумали: персидский язык – сладкий язык, все остальные языки – вонь осла!

– Сильно! А еще что-нибудь из фольклора?

– Пусть шарик моей любезности катится по коридору вашей благодарности и пусть коридор вашей благодарности никогда не кончается для шарика моей любезности!

– Обалдеть! Как ты говоришь, пусть шарик моей… – Поздняков сбился и с досады хмыкнул в сторону. – Сразу и не запомнишь! Ладно, я пошел…

Вернулся он минут через сорок сосредоточенный и задумчивый.

– Что? – спросил Сергея. – Парни из Баку, когда придут?

– В двенадцать.

– Значит, еще пятнадцать минут есть. Не знаешь, что за фильм по телику показывают? Сейчас шел через вестибюль и мельком успел заметить Тихонова в эсэсовской форме.

– «Семнадцать мгновений весны». Первая серия была в понедельник вечером, повторяют на следующий день утром. В чем там дело трудно сказать, но на фильм народ собирается, и иностранцы тоже, причем языка не знают, но все равно сидят, смотрят.

– А мы с тобой почему не смотрим?

– Когда смотреть?.. Ты что такой озабоченный – озадаченный?

– В штабе пообщался с мужиком из Первого главка, он как раз с иранского направления. Так вот, помимо ориентировки по составу делегации, они еще направили письмо в наше Управление, в котором сообщают о заинтересованности внешней разведки в проведении нашими силами и средствами изучения иранцев, определения лиц, которые могут представить оперативный интерес, и, по возможности, чтобы мы еще установили с ними первичный контакт. В зависимости от результатов изучения и развития отношений будет решаться вопрос о продолжении работы на территории Ирана. Вот такая маленькая, прямо малюсенькая просьбочка! – В голосе Михалыча звучала явная издевка, замешанная на возмущении. – Нет, нормально?! – взорвался он в голос. – Хотят, чтобы мы за десять дней им готового агента сделали?! Дети хреновы, писатели-фантасты! С другой стороны, – уже сдержанней протянул Поздняков, – послать их далеко и надолго тоже нельзя… – Он стукнул кулаком правой руки в ладонь левой. – В общем, надо посмотреть, что мы можем иметь с гуся, как говорят в Одессе. Ребята придут, будем думать.

Азербайджанцы не заставили себя ждать, и пришли не с пустыми руками: принесли виноград, гранаты и двадцатилитровый пластмассовый бочонок коньяка «Бакы». Как они сказали, – самый лучший коньяк в Азербайджане, «прямо с завода, только для членов Политбюро». Очень хотелось попробовать прямо сейчас, но Поздняков, хоть и сам не дурак выпить, не дал возможности расслабиться.

– Гусейн, спасибо, но сейчас не время, давайте вечером. И потом, куда столько? Сереж, найди какую-нибудь тару, отлей, сколько надо, остальное заберете с собой. Вам еще гостей угощать надо, да и в оперативных целях пригодится.

– Юрий Михайлович, дорогой, зачем обижаете? Это вам наш подарок! Есть еще у нас! Всем хватит!

– Это ты ошибаешься: всем не хватит. Тут такие пивцы, что держись! – Поздняков стоял на своем. – Решаем так: Сергей отливает, сколько сможет, а оставшееся забираете с собой. Все, тему закрыли. Давайте по работе, садитесь ближе, обсудим, что делать. Нестеров, слушай и работай на разливе.

Из посуды Сергей нашел электрический чайник литра на полтора – два, заварной чайничек где-то на пол-литра, китайский термос и кувшин для воды с крышкой. Все емкости он аккуратненько наполнил под завязку, и, хоть не разлил ни капли, по комнате поплыл тонкий коньячный запах. Нестеров заметил, как дрогнули ноздри Позднякова, и понял: «Так, запах поймал… что дальше?» Однако Михалыч, вздохнув глубоко, продолжил с пристрастием «допрашивать» азербайджанскую команду.

Бакинцы одного за другим перебирали функционеров иранской делегации, с которыми успели познакомиться, однако именно эти лица интереса для разведки не могли представить. Надо было искать контакты с другими. Наметив несколько кандидатур, стали обсуждать варианты выхода на них.

А Нестеров, слушая вполуха, думал: «Как бы вырваться к Любаше! Хотя бы на полчасика! Ехать на общественном транспорте – нереально, два часа в один конец. И кто меня отпустит? Нет, самый супер – на машине. Быстро и солидно. А что? Пусть Люба видит, что я не какой-нибудь там!.. Да вот только хрен с редькой тебе, Нестеров, а не машину. Чином и рожей не вышел, товарищ младший оперуполномоченный…»

Обсуждение тем временем закончилось.

– Ну, что, парни, – бодро сказал Михалыч и, почти напевая, продолжил словами своей любимой песни из старого кинофильма «Тимур и его команда»: – «Возьмем винтовки новые, на штык флажки, и с песнями в стрелковые пойдем кружки…» Вперед, друзья, за работу и до вечера! – Обращаясь к Сергею, он бросил: – Что куксишься? Гляди веселей, боец!

Когда дверь за ребятами закрылась, Нестеров воспользовался благоприятным моментом:

– Михалыч, будь человеком, а? Я хотел к Любаше подскочить, отпустишь?

– Отпустишь, отпустишь… Да, Серый, здорово тебя зацепило! – Поздняков был на удивление серьезным. – Вон, с лица сошел! Как говорят твои древние персы, возмудел и похужал… Ладно, не обижайся, это я так… Когда хочешь ехать?

– Да хоть сейчас. К вечеру обернусь.

– Ты обалдел? Думаешь, я тебя на полдня отпущу? А кто будет вспахивать оперативную ниву? Не, я еще с ума не сошел! Так, а что там у нас штаб о себе думает? Алло, это кто? Моренов, ты? – Не обращая внимания на Сергея, Поздняков уже говорил по телефону прямой связи с дежурным по штабу. – Володя, у тебя машины свободные есть? Нестерову надо по делам в город. Часика на два, максимум – три. Прикроешь? Спасибо, старичок! Ну, ты что, за нами не заржавеет! Номерок машины скажи… Всё, спасибо!

Он записал цифры на листке бумаги и передал Сергею.

– Нестеров, дуй! Даю тебе три часа, укладывайся, как хочешь! Вернешься, ближе к ночи позовешь Моренова к нам, ну, и стаканчик-другой коньячка приговорим… Володька хоть и молодой совсем, но мальчишка, вроде, неплохой. А хочешь, можем объединиться с бакинцами? Ладно, беги! Потом решим.

В Измайлово долетели минут за тридцать, но Нестерову казалось, что машина еле тащится. На заднем сиденье лежал завернутый в целлофан шикарный букет цветов, который ему собрали в киоске в главном вестибюле МГУ. А ему думалось, что этого может быть мало. Любочка девушка непредсказуемая, никогда не знаешь, что ей понравится и что придет в её чудную головку в следующую минуту… Обгоняя друг друга, совершенно беспорядочно неслись в голове мысли.

«Интересно, как она меня встретит? – думал он. – Наверное, прав Поздняков: здорово я втюрился. Такого со мной еще не было… Необычный все-таки мужик Михалыч! Вроде, несерьезный какой-то, юморит все время, прикольщик, каких свет не видел, поддать любит. Но как он сегодня с азербайджанцами иранский пасьянс разложил! Класс! И машину для меня выбил. А главное, понял моей души прекрасные порывы, что особенно важно для нашего пролетарского сознания…»

Сергей позвонил: один длинный, два коротких. Не сразу, но дверь открылась. Увидеть Нестерова в разгар рабочего дня да еще с красивым букетом цветов Люба не ожидала. Ее и без того большие зеленые глаза стали просто огромными.

– Сережка! – Выдохнула она. – Ты как здесь оказался? В такое время? Господи, какие цветы… Давай, проходи! Ты ведь с Томазом знаком?

– Знаком, знаком, – сказал Сергей, не сумев скрыть разочарования. Он был уверен, что девушка будет одна.

Обменявшись приветствиями, Нестеров понял, что заслуженный артист Грузии тоже не в восторге от этой встречи; наверное, и он меньше всего рассчитывал встретить здесь Сергея. Но что поделать, надо было выходить из неловкого положения, и Нестеров стал вспоминать, как три года назад они с агитбригадой ездили в Грузию с концертами и лекциями. Были в Тбилиси, Ахалцихе, на погранзаставах, их потрясающе встречали пограничники и местные жители. А грузинское гостеприимство? Это сказка!

Сразу разговор стал общим, пропала натянутость, скорее, наоборот, образовался теплый кружок единомышленников. Томаз оказался человеком с большим чувством юмора и по ходу Сережкиного рассказа вставлял, очень к месту, всякие были и небылицы, короткие анекдоты из жизни грузин, так что смеха хватало.

Когда Нестеров вышел на кухню покурить, Томаз отправился с ним, хотя и был некурящим. Внезапно, без всякой связи с предыдущим разговором, он спросил:

– Сергей, ты из КГБ?

– Да. А что?

– Да ничего… Просто не похож ты на кагэбэшника.

– Что значит «не похож»? А кто похож? – В голосе Сергея было нескрываемое раздражение. Уже не в первый раз, правда, в разных интерпретациях, он слышал, что не похож на работника Комитета. – Я, что, должен быть в кожанке с маузером наперевес? Или физиомордию надо топором делать?

– Нет, дело не в этом. Не знаю, как объяснить, но ты внутренне, что ли, не такой, как люди из КГБ, которых я знаю.

– Томаз, дорогой, сколько людей, столько и образов… Господи, и кому я это говорю, актеру? Ты не хуже меня все знаешь!

– Знаю… Но я не об этом… – Ему явно хотелось, чтобы разговор стал доверительным. – Сергей, ты, по-моему, неплохой парень. Прошу, не делайте глупости, пошутили вы с этой свадьбой и хватит! А то совсем заиграетесь… Что потом делать будете? Любу пожалей!

– Вот и я хотел попросить, что бы ты Любу пожалел, – голос Нестерова стал жестким. В одно мгновение из веселого добродушного парня он превратился в мужчину, готового к любым, даже крайним действиям. – Ты взрослый мужик, а она? Девчонка, несмышленыш! Ты влюбился Томаз, сам хоть понимаешь это? Конечно, с такой девушкой, как Люба, по-другому нельзя… Но что дальше? Бросишь семью, пацанов своих? – Томаз отвел глаза. – Вот, то-то и оно! А за меня, вернее, за нас, не беспокойся. Время шуток прошло. Я не могу сказать, что буду делать и как поступлю, но точно знаю: Любаша обязательно меня полюбит и замуж выйдет по любви. В конце концов…

Его перебил голос девушки:

– У вас совесть есть? Бросили меня одну, разговоры себе разговариваете! Ну-ка, давайте сюда, чай будем пить.

Нестеров посмотрел на часы, время поджимало, пора закругляться и мчать в МГУ…

А утром следующего дня Поздняков с утра пораньше поехал в Управление, и Нестеров остался за «старшего».

«Сводку для штаба подготовил… Что дальше день грядущий нам готовит?» – Его размышления прервал стук в дверь. На пороге стоял Назир.

– Привет, Сергей! А Позднякова нет?

– В Управление вызвали, сколько он там пробудет – неизвестно. Сказал, к вечеру вернется… Ты заходи, не стой.

– Жаль… Слушай, а ты здорово изменился. Я тебя мальчишкой помню, ты в ансамбле с нашими ребятами на ударнике играл, точно? А сейчас, смотри, – сотрудник центрального аппарата! Время бежит… Жалко, конечно, что нет Юрия Михайловича, придется самому все решать.

– Приходи часам к одиннадцати, Михалыч точно будет.

– Вечером я по любому с ним обязан буду пересечься.

– По-моему, ты что-то не договариваешь. Толком можешь объяснить?

Назир с трудом, но все-таки преодолел свои сомнения.

– Могу, конечно… Ты же знаешь задание по иранцам, которое поставил нам Поздняков. Я на совещании не стал говорить, поскольку по большому счету сказать было нечего. Однако есть мужик один, зам руководителя делегации. Я его практически сразу приметил, да и он меня тоже вычислил. Глазами встретились, и все нам стало понятно друг про друга. В одну игру играем, только по разные стороны. Как там пословица говорит: рыбак рыбака… Я понаблюдал за ним и окружением, как общается, как к нему относятся. Так вот, по всем моим наблюдениям, он, скорее всего, сотрудник САВАКа. Ты знаешь, что такое САВАК?

– Контрразведка иранская?

– Скорее, спецслужба. Разведка, контрразведка, полиция и еще бог знает что – все вместе. Аппаратище будь здоров! Почище нашего Комитета! Образование сотрудники получают за рубежом, оперсостав, технических специалистов готовят американцы и англичане… Слушай, что я тебе рассказываю? Ты и так должен знать, в Вышке проходили.

– Было дело, конечно, только всего не запомнишь, сдал экзамен и забыл. Не тормози, что дальше?

– По наблюдениям я понял, что в подчинении у него человека четыре, хотя от этого понимания толку мало. Как говорится, у каждого пастуха свои бараны.

– А почему ты про него на совещании не сказал?

– Я же тебе объясняю: серьезных поводов не было. Подумаешь, один из членов делегации предполагаемый сотрудник САВАКа. Это не открытие. Их в делегации как баранов нерезаных. Опять же тема совещания – совершенно другая. К чему вылезать? Просто так брякнуть, что б заметили? Спасибо большое, меня и так Гусейн Гафуров «очень любит»… – Назир многозначительно поднял палец вверх, а глаза устремил в потолок. – Видел, толстый такой? Это Гафуров и есть. Хан, настоящий хан! И мой начальник, – с грустью добавил Назир. – Извини, отвлекся. Стал я с этим иранцем здороваться. В кино видел, как англичане приветствуют друг друга? Вот так и мы. Разве что шляп-котелков у нас нет. Он мне с улыбочкой: «Здравствуйте, уважаемый!» Ну, и я ему: «Здравствуйте, уважаемый!». А сегодня, вроде случайно, встретились у лифтов на нашем этаже. Только впечатление такое, что он меня ждал. Пошел разговор, ни к чему не обязывающий: как зовут, женат – не женат, сколько лет, где учился, где живешь, чем занимаешься и все такое прочее. Естественно, я ему свою легенду гну, он мне – свою. Оба все хорошо понимаем, улыбаемся. В конце разговора он говорит: «Давайте встретимся вечером в восемь часов на этом самом месте, чтобы продолжить наше приятное знакомство». Давайте, говорю.

– Так в чем дело? Встречайся, кто тебе мешает, это же наша работа! Хотя предложение, по-моему, неожиданное.

– Ты что, дорогой? Чтобы сотрудник САВАКа инициативно выходил на контакт с офицером КГБ да еще на чужой территории?! Такого во сне не приснится. Он явно хочет что-то получить от встречи. Мне нужно нормальное место, где можно спокойно пообщаться. Лучше всего это сделать, по-моему, в нашем номере, только, конечно, без участия третьих лиц. Можешь моих начальников загрузить часа на два-три?

– Назир, зачем усложнять? Есть резервный номер, оборудованный техникой, вот там и проведешь встречу!

– Можно, конечно. Только опытный человек сразу поймет, что номер нежилой. А это уже грубовато. Я думаю, он прекрасно понимает, с кем имеет дело, но палку перегибать не нужно. А у себя в комнате – шмотки, фотки – все под рукой! Антураж тоже важен…

– Уговорил. Друзей твоих загрузим, технику дадим и условья создадим… О, стих попер! Хороший знак! Назир, давай, шуруй и в ус не дуй!

– Слушай, какой шуруй, по-русски можешь говорить?

– Не обращай внимания, дорогой! Поговорка такая! Давай, ты – к себе, а я – в штаб, технику для тебя надо получить…

Поздняков явился только в десятом часу. Нижняя челюсть вперед, как у бульдожки, злой, хмурый, водкой несет за километр – подарок еще тот! Сразу стал указания давать: что делать, чего не делать. Потом потребовал отчет за прошедший день. Когда Нестеров рассказал про Назира, Михалыч завелся:

– Ты кто такой, Нестеров? Начальником себя почувствовал? Почему меня в известность не поставил?

– Юрий Михайлович, о чем, собственно, говорить-то? Там еще нет ничего! И где мне вас искать прикажете? – Сергей, прочувствовав ситуацию, перешел на вы.

– Телефон забыл? Сам не можешь найти – дежурному позвони. Говоришь, нет ничего? А что ж ты тогда бакинских оперов из игры вывел, технику дал? Значит, есть что-то! Ты хоть понимаешь, боец, что дал санкцию на проведение оперативного мероприятия с использованием технических средств? А кто у нас, позвольте спросить, по должности товарищ Нестеров? Начальник отделения, отдела, управления? Нет? Он – младший оперуполномоченный! Зато теперь у твоего Назира, если что случится, есть железная отговорка: «Мои действия санкционированы центральным аппаратом!»

Озвученные Поздняковым обвинения и претензии, конечно, были несправедливы, но Сергей знал: когда Михалыч на взводе, поддатый и в расстроенных чувствах, возражать бесполезно. Надо молчать «в тряпочку», глядишь, сам отойдет.

– А если иранец нашего завербует, а тот это скроет? – продолжил Поздняков.

Тут уж Нестеров не мог сдержаться:

– Под техникой?

– Какой техникой? – поперхнулся Поздняков.

– Встреча же пишется!

На этом самом интересном месте диалога и застал их серьезный, сосредоточенный Назир.

– Здравствуйте, Юрий Михайлович!

– Здорово, боец незримого фронта! Что скажешь? – недовольно и агрессивно встретил его Поздняков.

– Сказать есть что. Я и представить не мог, что все может так развернуться… – взволнованно начал Назир. – Мы встретились…

– Ты что-то очень напряженный, боец. – Поздняков моментально сориентировался. – Для начала успокойся. Сядь, приведи кудрявые мысли в порядок, расслабься. Выпить хочешь? Сережа, плесни ему грамм пятьдесят… Замечательно! А теперь рассказывай по порядку.

– Встретились в холле на нашем этаже, зайти к нам в номер он согласился, правда, спросил, один ли я. У меня стол накрыт, так что начали с угощения. Он попросил звать его «Пехлеван». С фарси «богатырь» значит… А в нем, мужики, действительно, что-то такое есть. Росточком, правда, не задался, где-то под метр семьдесят, зато остальное будь здоров. Крепкий, мускулистый. Борьбой занимается, причем, как я понял, на хорошем уровне; на соревнованиях, правда, по возрасту не выступает, но тренируется регулярно… – Первое волнение прошло, и речь Назира стала более спокойной. – Разговор поначалу шел про всякую всячину. Я рассказывал про Баку, как народ у нас живет, про родителей. Он мне – про детей своих, родственников. Беседовали таким манером с полчаса, коньячок пили, фруктиками, шоколадками баловались. Потом, практически без перехода, он говорит:

– Что же, уважаемый, предлагаю перейти к делу. Давайте перестанем играть, тем более непонятно, кто из нас кошка, а кто мышка. Я знаю, что вы из КГБ, а вы знаете, что я из САВАКа. Молчите? Значит – соглашаетесь. Слава Аллаху! Я не ошибся в вас!

Назир говорил, и было заметно, что он заново переживает перипетии встречи с иранцем.

– Потом «Пехлеван» рассказал, что является заместителем начальника отдела по противодействию разведкам социалистических стран Второго департамента САВАК, воинское звание подполковник. Ему сорок один год, женат, трое детей, по национальности азербайджанец…

Поздняков и Нестеров с недоумением посмотрели на Назира.

– Удивляетесь? – Он заметил реакцию. – В Иране ведь не только персы, там и армяне, и курды, и азербайджанцы живут. «Пехлеван», кстати, высказал мысль, что члены их рода, вероятно, могут проживать у нас в Азербайджане. Проверяется, кстати, элементарно, – нашим ребятам в Баку позвонить, они через час все данные выдадут… Так, что дальше? Потом сказал, что в семидесятом году в составе правительственной делегации он под своей фамилией был в Советском Союзе и принимал участие в переговорах, проходивших в Минвнешторге. С советской стороны с делегацией работал некто Александр Жиздарев, который, как считает «Пехлеван», должен его помнить. Они несколько раз говорили на разные темы, в том числе политические, и у него сложилось впечатление, по интересу к своей персоне и направленности вопросов, что Жиздарев – сотрудник КГБ.

Нестеров хотел что-то сказать, но Поздняков перебил:

– Сергей, помолчи! Продолжай, боец!

– Потом он достал из кармана вот этот листочек. Видите, написаны имена и фамилии. Это, как пояснил мой гость, сотрудники резидентур КГБ и ГРУ в Тегеране, по которым САВАК проводит активные мероприятия. Какие именно, гость уточнять не стал, хотя я и спрашивал… А в заключение иранец сказал буквально следующее: «Я прибыл в Советский Союз со специальным заданием и хочу встретиться с руководящим сотрудником КГБ, имеющим на это полномочия. Необходимо обсудить характер моей миссии, условия ее выполнения, а также ряд важных моментов, которые я могу сообщить только при нашей встрече. Понимаю, мое предложение весьма необычное, но жизнь не свод раз и навсегда заведенных правил. Встреча должна состояться послезавтра, не позже. Надеюсь, полутора суток хватит на то, чтобы проверить сведения, которые я сообщил, и принять решение»… На прощанье выпили по чуть-чуть и разошлись. Вот, такая история.

– М-да, ничего себе кроссворд, – протянул Поздняков. – Нестеров, ты, как санкционировавший это мероприятие, плесни коньячку.

Сам Поздняков пить не стал. Пока Сергей с Назиром посасывали лимон, он напряженно раздумывал, и его челюсть бульдожки ритмично двигалась то вправо, то влево.

– Вот что, орлы, соколы и беркуты! Слушай порядок действий. Времени очень и очень мало, а работы хренова туча, поэтому максимально концентрируемся и делаем все по следующему плану. Назир, возьми ключ у Сергея от резервного номера, иди, включай запись встречи и пиши подробный отчет. Просто, без адреса, отчет о встрече с объектом изучения «ПЕХЛЕВАН». Понял? Давай!

Азербайджанец вышел. Поздняков продолжил:

– Ты, Сергей, берешь бумагу и пишешь черновик рапорта на имя заместителя начальника штаба по оперативному обеспечению международных спортивных студенческих игр в Москве… и так далее. Бумагу, ручку взял? Пиши, Тургенев! Преамбула такая: «Во исполнение поручения от такого-то числа номер такой-то, группа оперативных сотрудников Управления контрразведки КГБ СССР и Управления контрразведки КГБ Азербайджанской ССР в интересах внешней политической разведки осуществляет изучение ряда функционеров иранской делегации с целью установления личного контакта с последующей передачей представителям ПГУ КГБ СССР…»

Вступительная часть далась Михалычу без всяких усилий.

– Дальше: «В результате разработанных мероприятий старшему оперуполномоченному такому-то удалось осуществить знакомство с заместителем руководителя делегации таким-то. В ходе состоявшейся встречи названному сотруднику КГБ Аз. ССР удалось получить следующую информацию…» И во всех подробностях излагаешь всю историю хорошим русским оперативным языком, как ты умеешь. В конце формулируешь следующие предложения: работу с иранцем, включая проведение личных встреч, продолжить; осуществить срочную проверку сообщенных «Пехлеваном» сведений с целью определения их ценности и достоверности. Последняя фраза: «Просим согласия…» Меня – в подписанты, себя – в исполнители. Сделаешь черновик – и бегом вниз, в штаб, там отпечатаешь, приложишь отчет Назира – и мне на подпись.

Сергей смотрел на Позднякова во все глаза, точно не узнавая. Ведь еще полчаса назад это был хлебнувший лишнего мужичок, злой и бестолковый. Куда все делось?

А Михалыч был на коне.

– Задание понял, боец? Трудись! А я – к начальству, в штаб… Серега, – он довольно улыбнулся, – ты молодец, я в тебе не ошибся… – и за дверью запел свою любимую. – «Возьмем винтовки новые, на штык флажки! И с песнею в стрелковые пойдем кружки!»

Отписывались до трех часов ночи, а в девять утра Нестеров с документами был в Управлении. Яков Серафимович Ляпишев, начальник отдела, принял его практически сразу. Посадил на стул у приставного столика и принялся читать документы. Сначала рапорт, потом отчет о встрече. Потом опять рапорт, потом отчет. Он всегда все делал медленно, тщательно, повторяясь по нескольку раз.

Нестеров вспомнил, как однажды, около десяти вечера, закончив тяжелейший во всех отношениях день, шел по коридору в сторону лифта. Вдруг открылась дверь кабинета начальника, вышел Яков Серафимович и, увидев его перед собой, сказал:

– Нестеров! Вы домой?

– Домой, Яков Серафимович.

– А где живете?

– На «Динамо».

– А я на «Соколе». Подождите, пойдем вместе.

«Вот повезло, – подумал тогда Сергей. – На машине шефа – домой, как белый человек».

Яков Серафимович закрыл дверь и аккуратно её опечатал. Постоял несколько секунд, подергал ручку, дверь закрыта. Потом вскрыл печать, открыл кабинет, посмотрел в темное пространство, зажег свет, зашел и внимательно осмотрелся. Проверил корзину для бумаг, закрыты ли окна и форточки, погасил свет, несколько секунд смотрел в темноту кабинета, закрыл его и опечатал. Подергал ручку, подумал… Вдруг снова решительно вскрыл печать, распахнул дверь, зажег свет и пристально осмотрел кабинет с порога, подошел к сейфу, проверил, хорошо ли поставлена печать, подергал ручку и убедился: сейф закрыт. Заглянул под стол, вновь осмотрел окна и форточки. Закрыл дверь, опечатал и вроде хотел уже пойти, но опять развернулся, посмотрел на печать, что-то ему не понравилось, и он на ее месте поставил другую. Все действия производил не торопясь, раздумчиво, так что операция заняла не меньше десяти–пятнадцати минут. Нестеров, теряя терпение, смотрел на непонятные для него манипуляции начальника, но стоял и ждал. Конечно, надо было плюнуть на все, извиниться и поехать на метро, но сдерживала счастливая, редкая возможность за считанные минуты домчаться на машине до родимого дома, чмокнуть маму и наконец-то первый раз за день нормально и вкусненько поесть.

– Ну что, Сергей Владимирович, пошли? – наконец произнес Ляпишев.

Выйдя на улицу, где стояла черная «Волга», начальник повернулся к Нестерову, протянул руку, и сказал безразличным тоном: «Всего доброго, Сергей Владимирович! До завтра!» – сел в машину и уехал. «Козел!» – невольно вырвалось у Нестерова.

Пока Сергей вспоминал былое, Яков Серафимович, закончив «процесс ознакомления с документами», глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть в прорубь, и снял трубку спецсвязи.

– Виктор Петрович, доброе утро! Ляпишев… – На лице почтительная улыбка, как будто заместитель начальника Управления видит его. – Пришли документы по иранцу, когда можно доложить?.. Есть, поднимаюсь, Виктор Петрович, – улыбка с лица исчезла. – Нестеров, будьте в отделе! Если понадобитесь, вызову.

Хуже нет, чем ждать да догонять, и Сергей отправился к ребятам; некоторых он не видел целую неделю. В коридоре встретил взъерошенного, раздосадованного, злого Рубена, который на обычную реплику Нестерова: «Привет! Как дела, дружище?», – чуть ли не с ненавистью посмотрел на него и процедил: «И ты туда же, предатель?»

– Слушай, Сань! – спросил Сергей через минуту своего соседа по кабинету. – Что с Оганесяном? Бросается, как зверь голодный.

– С Рубенчиком? – Муравьев заулыбался. – Ты его жену Галю знаешь? – попытка скопировать армянский акцент явно не удалась, но Сашу смутить было трудно. – Ты никогда не видел Галочку? Много потерял, настоящая писаная русская красавица! Шикарная блондинка, правда, по-моему, крашеная. Волосы до талии, вот такая задница, в армянском вкусе, большущие голубые глаза, шестой размер бюста. Женщина – мечта поэта! О-о-о! Увидишь – не заснешь неделю! И ревнивая страшно! Она Рубену такие сцены устраивает – будь здоров! Сами видели, когда отделом в дом отдыха выезжали.

– Причем здесь его жена?

– Сейчас поймешь. – Саша явно испытывал удовольствие от своего рассказа. – Вчера разыгрывали продовольственный набор: банка красной икры, армянский коньяк, шпроты, сайра, еще какие-то консервы, колбаса сырокопченая, сервелат финский. И Рубен выиграл.

– Так он же на позапрошлой неделе тем же макаром продпаек получил!

– То-то и оно! Ребята ему говорят: будь человеком, отдай заказ Рожкову, у него день рождения в понедельник, тридцать лет мужику. Как бы ни так! Рубена жаба задушила. Взял наборчик и – в портфельчик. Тогда мужики – не знаю, кто именно, – нашли где-то бюстгальтер, причем ношеный и несвежий, и перед концом рабочего дня положили его Оганесянчику в портфель. Что там было у них дома, никто, конечно, не знает, но сегодня с утра он как побитый ходит… Может, действительно побитый? Бродит по кабинетам и умоляет: «Слушайте, будьте людьми, а? Скажите, кто это сделал? Пусть жене позвонит, объяснит, как человек». А Славке говорит: «Слово даю, узнаю, кто эта сука – убью! Он мне семейную жизнь разрушил. Еще бы трусы подкинул, сволочь такая!» Славка ржет втихую. По-моему, он ему и подложил лифчик. А насчет трусов, это Рубен, конечно, зря сказал, идея больно хорошая, обязательно Галя в следующий раз у него в портфеле панталоны найдет!

Как всегда неожиданно, заорал «дымофон» – прямая связь с Назаровым. Александр без промедления взял трубку.

– Муравьев, Виктор Петрович! Нестеров? Здесь, даю.

Сергей выслушал указания руководства, кратко повторил их содержание, попросил время для завершения дел в отделе и повесил трубку.

– Саня, все, дорогой, я полетел.

– Ты же хотел еще что-то сделать?

– Некогда, некогда, Санечка. Пока!

Водитель был тот же, что возил его к Любе раньше.

– Петрович, сможем соколом в Измайлово? Буквально на пять минут – и быстренько-быстренько в МГУ? За час-час двадцать обернемся?

– Не дрейфь, Серега! Бог не выдаст, свинья не съест. Держись, родимец, щас мы с тобой не поедем, а полетим!

По дороге, у метро «Преображенская», две бабульки торговали цветами; у одной георгины в целлофане, а у другой в ведре ромашки и васильки. Серега купил, не торгуясь, полведра ромашек, а немного васильков бабка ему дала как премию. Вот так он и предстал перед своей Любовью: с цветами в руках и счастливейшей улыбкой.

– Ты извини, что без звонка, но совершенно некогда было… Я на минуточку. Это тебе!

– Господи! Ромашки, васильки! Это мои самые любимые цветы!

Она потянулась поцеловать его в щеку. Получилось не очень ловко, мешали костыли, зато это был ее первый настоящий, а не дежурный поцелуй.

– Ну, проходи, Сереж! Хоть чашку чая выпей!

Он усадил Любу на диван в большой комнате, на коленях охапкой лежали ромашки и васильки, глаза были цвета пронзительной весенней зелени. Сергей, встав на колени, взял ее за руки. Для него в эти мгновения не существовало больше ничего и никого.

– Прости, Любаша, я должен ехать. Прости, пожалуйста, мне надо бежать!

Он наклонился и поцеловал ей сначала одну, потом другую руку и вдруг услышал тихое.

– Нестеров, ты сумасшедший?

Голос Любаши Сергей вспоминал всю дорогу от Измайлово до Ленинских гор, на душе было светло и радостно: все получится, ничто не в силах помешать ему, да он может горы свернуть, да он… и много еще всякой подобной ерунды.

А в иранской заварушке волею судьбы, а скорее начальства, он оказался рабочим механизмом операции по разработке «Пехлевана». На него свалилась вся черная работа. Но, с другой стороны, кто-то должен писать задания, отправлять запросы, получать ответы, готовить отчеты, разрабатывать планы? Вот этим кто-то и стал младший оперуполномоченный Нестеров.

Разработка была на контроле у руководства Комитета, а это обеспечивало максимально быстрое решение всех вопросов.

Уже к вечеру штаб-квартира разведки в Ясенево прислала сообщение, что сведения «Пехлевана» о принадлежности указанных им лиц к нашим спецслужбам полностью подтвердились. Особо было отмечено, что один из сотрудников резидентуры КГБ, названный иранцем, выехал за рубеж впервые, находится в стране менее полугода, в мероприятиях, которые могли бы привести к его расшифровке, не участвовал. Каким образом САВАКу стало известно, что он является сотрудником советской разведки, оставалось загадкой. В этой связи высказывалась просьба: по возможности установить источник получения «Пехлеваном» информации.

По собственной инициативе Нестеров разыскал Жиздарева, о котором иранец рассказывал Назиру. Александр Иванович действительно оказался сотрудником Комитета и хорошо помнил «Пехлевана». Как сказал Жиздарев, «интересный мужик, жалко, мало было времени, не удалось нормально законтачить».

Достаточно оперативно сработали в КГБ Азербайджана. Конечно, не за час, как говорил Назир, а в течение дня, но все-таки установили, что родовые корни «Пехлевана» действительно уходят в Азербайджан, и нашли среди его дальней родни людей, которых при необходимости можно будет использовать в разработке.

Таким образом, практически все сказанное иранцем нашло подтверждение; оставался главный вопрос: спецзадание, которое он должен выполнить в Союзе. Решить эту задачу должен был Павел Ефимович Зитин, заместитель начальника отдела, в котором работал Нестеров. Между собой опера его звали Паша.

Сергей нечасто с ним сталкивался напрямую, все-таки между младшим опером и заместителем начальника отдела – дистанция большого размера, но, как полагал Нестеров, больших антиподов, чем Зитин и Ляпишев, их общий начальник, представить было трудно.

Ляпишев пришел в органы из партийных структур, работал секретарем то ли горкома, то ли райкома партии. После курсов по переподготовке руководящего состава ему дали подполковника и назначили заместителем начальника отдела. А через год за неведомые оперсоставу заслуги повысили в должности и звании. Ляпишев слыл жутким перестраховщиком и казался для большинства полузамороженным. Еще одним большим «достоинством» начальника был его почерк, который разбирали всего два человека в отделе: секретарь и Нестеров.

Паша Зитин, напротив, начинал с оперов в пятьдесят щестом, через два года после окончания МГУ. Резкий, прямой, душа нараспашку, он мог врезать правду-матку прямо в лицо, невзирая на чины и звания, за что, как говорили, и пострадал.

Внешне они тоже были, мягко говоря, не похожи.

Яков Серафимович – небольшого росточка, толстенький, кругленький, реденькие волосы, голос тонкий, маловыразительный. Пал Ефимыч – метр восемьдесят с лишним, широкие плечи, серые глаза, черные густые прямые волосы, зачесанные назад, голос как труба иерихонская. Красавец-мужчина, и только. Бабы, глядя на него, так и млели, Сергей сам был свидетелем.

– Михалыч, – поинтересовался Нестеров, – а почему все-таки Пал Ефимыч?

– Паша для этого дела подходит по всем параметрам. Первое, – с этими словами Поздняков поднял указательный палец, – по должности они с «Пехлеваном» равны, оба заместители начальника отдела… – потом он поднял средний палец, и получилась буква V. – Второе: звание у Зитина – полковник, а это на ступень выше, чем у иранца. И третье, – пальцы встали короной, – Пашин английский, как родной русский.

Они сидели в номере, каждый на своей кровати, и Михалыч с удовольствием обрисовывал Сергею Пашину фигуру, делясь попутно соображениями по ситуации, связанной с иранцем.

– Ты, может, не знаешь, но после МГУ он в контрразведку не сразу попал. Его два года готовили как нелегала, с прицелом, по-моему, на Европу. Но что-то там не сложилось, он и пошел по контрразведывательной стезе… – Поздняков, закурив, продолжил: – Самое главное, Паша мужик абсолютно самостоятельный и самодостаточный, не нужны ему ни подсказчики, ни помощники. Никто не знает, как повернется разговор с иранцем, может, надо будет, как говорится, не отходя от кассы принимать решение, а значит, и отвечать за него. Паша в этом отношении кремень, не дрогнет. Ты, Сергей, только начинаешь работать, так вот запомни, боец, что твой оппонент, визави или как там еще, никогда и ни за что не должен заметить хоть каплю твоей растерянности, неуверенности. Ты – офицер КГБ, самой мощной спецслужбы в мире, и пошли все на хрен!

– Возьмем винтовки новые… – запел Нестеров.

– Вот-вот… возьмем. Только что легко на словах, на деле совсем по-другому. Я на своей первой вербовке иностранца чуть не обделался. Не знаю, что уж он там почувствовал: мандраж мой или что еще. Но в какой-то момент уперся, как баран саблерогий, не сдвинешь. Потом угрожать стал: пойду в посольство, напишу жалобу…

– А ты?

– А у меня мысли в башке самые, как говорится, веселые: вот, думаю, пришел твой конец, Поздняков, выпрут тебя из ЧК за профнепригодность как пить дать. Сижу, молчу и на него гляжу…

– И челюстью влево, вправо… – вставил Сергей.

– Ага. Он разошелся, руками размахивает. А я молчу и в глаза ему смотрю, и все. Он вопросы задает: «Ваше звание? Фамилия?» Кричит, нервничает. Я молчу. И вдруг он сник. Как шарик воздушный, сдулся, растерялся, не поймет, что делать. Он ждал от меня внешней реакции, а ее нет. Зато внутри у меня – все ровно наоборот. Такая злость взяла, представить не можешь. Пропади ты пропадом, думаю, хрен ближневосточный, мне все равно терять нечего, я тебе сейчас устрою бой на Голанских высотах! «Двенадцать», – говорю. Он недоуменно: «Что “двенадцать”?» Я встаю, встреча шла в гостиничном номере, встаю, жестом поднимаю его с дивана и говорю: «Двенадцать лет колонии строго режима в Сибири. Как члену террористической организации, ведущей подготовку акций, направленных на ослабление и свержение политического строя в СССР». И пальчиком легонько в грудь его – тырь, он – шмяк, и на диван – хлесть! Я ему тут же бумагу на стол, ручку – пиши отказ, господин хороший! Не хочешь писать отказ? И двенадцать лет лагерей в Сибири не хочешь? Тогда пиши, падла ржавая, что готов оказывать органам государственной безопасности Союза Советских Социалистических Республик помощь в борьбе с мировой террористической угрозой и выбираешь себе такой-то псевдоним, а иначе отсюда прямиком в Лефортово, а там и сибирские просторы не за горами. В общем, подписался под все, что надо было.

– А потом нормально работал?

– Больше чем нормально. Лучший источник. Я тебе вот что скажу, Нестеров: на страхе много не наработаешь. На встречах мы столько времени провели в разговорах и беседах абсолютно на разные темы – будь здоров! Терроризм и экстремизм, конечно, были на одном из первых мест, но помимо этого существуют чисто человеческие отношения. Какие-то вопросы для него трудно или вообще неразрешимы, тогда как для нас это не проблемы. Мы помогали ему и по учебе, и по жизни.

– А если бы он все-таки не испугался и не пошел на сотрудничество?

– Хрен его знает. Хотя руководство, уверен, нашло бы выход и из этой ситуации, в Комитете ведь и не такие задачки решаются… – Поздняков на секунду задумался и вспомнил о проблемах более насущных. – Слушай, ты все подготовил для встречи? Что ж, семь футов им под килем, как говорят флотские. Они теперь и без нас обойдутся. Пойдем «Семнадцать мгновений весны» посмотрим! Мюллер – ну вылитый наш Коротков. Лысина, манеры, голосочек: «А Вас, Штирлиц, попрошу остаться!». Пошли, Серега!

Зитин – «Пехлеван»

На следующий день без предупреждения зашел Зитин.

– Так, чем занимаетесь? Пьянствуете? А что тут у вас в шкафу, а?

Голос строгий и настроение совершенно прозрачно: найти криминал, свидетельствующий о моральном разложении оперативного состава вверенного ему подразделения.

– Хрень какая-то! – Разочарованно протянул Зитин, обнаружив только брюки Нестерова, куртку и китайский термос для чая. – Так, а здесь что? Опять двадцать пять! Слушай, Юр, – обратился он уже спокойно к Позднякову. – Что происходит, а? Чтоб у тебя не было выпить? Да убить не встать!

– Обижаете, Павел Ефимович! Какое пьянство?! Пьем, конечно, но чай! Только чай! Хотите чайку, Пал Ефимыч? Ребята из Баку привезли, классный чай! Только для членов Политбюро… Нестеров, организуй чаек. И лимончик!

– Поздняков, ты меня пугаешь. Не заболел? Ладно, что поделаешь, чай так чай. После вчерашнего мероприятия мы с ребятами из Первого главка хорошо накатили, до сих пор голова не своя и во рту, пардон, помойка… Одну заварку хлещете? А это что за аромат такой? У-у, так это же… – и первый глоток был сделан. – Слушай, нектар… Настоящий нектар! Нестеров, ты чего чайник к себе прижал? Давай, наливай!

Минут через десять скованность от визита начальника прошла, и вскоре, заправленные «чаем», они подошли к главной для Нестерова и Позднякова теме. Инициатором оказался Михалыч, хотя было понятно, что и Зитину хотелось поделиться своими впечатлениями и мыслями от еще будораживших его событий вчерашнего вечера.

– Пал Ефимыч, расскажите, как вчера все прошло.

– Знаешь, Юр, я, честно говоря, впервые сталкиваюсь с такой ситуацией. – Зитин, положил локти на стол, посмотрел на Позднякова и Нестерова, сидевших напротив.

– Конечно, он профессионал, поэтому, с одной стороны, мне было легко с ним, с другой – у нас постоянно проходило соревнование, кто кого переиграет. Познакомились для начала, поговорили на общие темы и приступили к делу. «Пехлеван» выяснил мои полномочия, подтвердил сведения о своем служебном положении… и рассказал крайне любопытные вещи.

Зитин смотрел на подчиненных, но отчего-то видел, в деталях, до последней мелочи, вчерашнюю встречу.

– По его словам, руководство САВАКа при активном участии советнического аппарата ЦРУ разработало многоходовую комбинацию по нейтрализации действий нашей разведки на Ближнем Востоке. Первый этап, быть может, самый главный: сделать грамотную подставу советской контрразведке. Основные условия проведения мероприятия: реальный, острый интерес к объекту с нашей стороны и крайний дефицит времени для организации всесторонней проверки сведений, которые мы получим. Универсиада и «Пехлеван» – что может быть лучше для такого случая? Международные спортивные соревнования – мероприятие временное, а этот человек уже засветился перед советскими спецслужбами. Нестеров, помнишь, как звали того мужика из МВТ?

– Жиздарев Александр Иванович.

– Вот-вот. «Пехлеван» по возвращении из командировки отписался, как положено, и справочка легла в анналы информационно-аналитического отдела. В ней, как сказал иранец, описана ситуация с Жиздаревым. Он сделал предположение, что русский – сотрудник КГБ, работающий в МВТ под прикрытием, заинтересовался его личностью, и только лимит времени не позволил ему более активно начать разработку «интересного иностранца»… – Паша сделал паузу и вдруг воскликнул: – И что вы думаете? Они проверили его информацию и получили подтверждение: Жиздарев – сотрудник КГБ. Возникает вопрос: откуда у них такие возможности и у кого именно, у ЦРУ или САВАКа? Прикиньте, добры молодцы, для этого надо, как минимум, запросить картотеку Главного управления кадров, что ой как не просто. А когда человек под «крышей», там вообще тройные кордоны.

– Может, вы усложняете, Пал Ефимыч? – подал голос Поздняков. – Разведка и контрразведка – мы так или иначе пересекаемся, особенно, когда работаем по одному географическому направлению. Если у них есть источники в Комитете, то по человеку в ведомстве информацию можно получить.

– Возможно, ты и прав, Юра… Черт с ним! Рассказываю дальше. Они, по-моему, слишком хорошо о нас думают. Расчет был такой: получив списки членов делегации, КГБ проверяет всех по учетам, выходит на Жиздарева, контачившего с «Пехлеваном», потом на самого иранца и устанавливает с ним личный контакт, в процессе которого последний должен сделать все, чтобы заинтересовать нас. Для него разработана целая легенда: связи, возможности получения сведений из МИДа, министерства обороны и прочая, прочая. В общем, якобы перспективный, ценный для нас источник информации. И вот тут в их операции происходит прокол. Они не знали, что Жиздарев никому не докладывал про «Пехлевана». Проходит день, второй, третий – и ничего не происходит. Никто к нему не подходит, никому он не интересен!

Поздняков с Нестеровым, слушая, сидели как завороженные.

– Они считали такое развитие событий маловероятным, но тем не менее возможным. Если бы так произошло, «Пехлеван» должен был отказаться от активных действий и без результата возвратиться на родину. Они готовы были ждать следующего подходящего случая, правда, забыли спросить самого исполнителя, устраивает ли его такой вариант… – Паша назидательно поднял указательный палец. – У «Пехлевана» свой расчет и своя арифметика; ему необходимо сотрудничество с нами сейчас, а не через год-два. Разгадка проста: старший сын болен и нужна операция за границей. Есть родственники во Франции, готовые помочь найти хорошего специалиста, договориться с клиникой. Но нужны деньги, и немалые, не менее пятидесяти тысяч долларов. И это только на операцию, а потом еще реабилитация, уход, лекарства… Общую сумму представить трудно. Но пятьдесят тысяч на операцию нужны сейчас, иначе мальчишка погибнет. Поэтому «Пехлеван» решает использовать оперативную игру, затеянную американцами, в своих целях. Он предлагает нам свое сотрудничество. Фактически становится агентом-двойником. Для САВАКа, а значит и для ЦРУ, он выполняет их задания, продвигая нужную информацию. А на деле становится нашим агентом. Он готов предоставить сведения по своему ведомству: структуре, персоналиям. Есть серьезные связи в минобороны Ирана и в канцелярии премьер-министра. Условие одно: сейчас пятьдесят тысяч долларов, потом тоже «зеленые» из расчета, что определенную сумму он должен сдавать своим как подтверждение работы за денежное вознаграждение, а остальное – на лечение сына. Естественно, я ему сразу сказал, что за красивые глаза мы платить не будем, только за ценную информацию. Он ответил, что прекрасно осознает серьезность своих шагов, кому, как не ему, знать, что бывает с предателями, но его жизнь ничто по сравнению с жизнью его сына. «Если, – говорит, – у вас есть дети, вы поймете меня. Передайте вашим коллегам, они не потратят деньги зря. Я постараюсь сохранить свою жизнь, дожить и увидеть, как эти высокомерные, презирающие всех и вся, кроме своей Америки, янки уберутся из Ирана!»

– Пал Ефимыч, а не сказал он, откуда они знают про ребят, которые работают в Тегеране?

– От агента, который сидит или в нашей резидентуре в Тегеране, или в Ясенево. Фамилию не назвал; может, действительно, не знает или не хочет пока говорить… Теперь не у нас голова должна болеть, пусть товарищи-разведчики разбираются и решают, что с ним делать дальше.

– Пал Ефимыч… – Видно было, что Позднякова рассказ Зитина задел за живое. – А вы верите ему?

– Знаешь, Юр! Там, в номере, когда шла встреча, верил, а сейчас, когда вам рассказываю, – не знаю. Повторю: это уже не наше дело. Пусть в Первом главке оценивают, кто он, что он, как с ним работать и работать ли вообще. Пусть колупаются. Я по их просьбе во время встречи всякие там тесты проводил, затем «Пехлеван» еще на микрокассете материалы передал. Нашим доблестным разведчикам есть над чем подумать… А чего мы так просто сидим? Нестеров, ты что, нюх потерял? Давай по полтинничку, и я пошел. Работать надо… Ты меня слышишь, Нестеров? О чем задумался, детина?

– Знаете, Пал Ефимыч, а что если рассказанное «Пехлеваном» про сына, про свой инициативный выход на нас – легенда, четко выстроенная линия поведения, которую отработали американцы? Главное ведь, чтобы мы поверили. Времени для его доскональной проверки у нас нет, выведем мы на него нашего сотрудника в Тегеране, а это как раз то, что им надо.

– Чего-чего? – протянул Зитин.

– Есть другой вариант, – продолжил Сергей. – Нет никакого задания американцев и САВАКа. «Пехлеван» хочет стать тройным агентом. Если мы соглашаемся с ним работать, отбираем подписку и выдаем деньги, он, возвратившись в страну, выходит на американцев, минуя свое руководство, и сообщает, что на него с вербовочным предложением вышли русские. Учитывая ситуацию, он вынужден был дать согласие, и русские, мол, отработали с ним способы связи в Тегеране. За свое признание и согласие работать на США «Пехлеван» постарается сделать так, чтобы и с американцев получить деньги. Так что в перспективе он будет давать информацию и КГБ, и ЦРУ, и САВАКу. Всем сестрам по серьгам!

– Поздняков, – голос у Зитина был строгий. – Ты где его взял, такого умного? Он нам все мозги запудрит! Нестеров, слышал, что я сказал: пусть в разведке думают! А вообще молодец! Ты ведь эту кашу заварил? Вот я и говорю: молодец! – И, направляясь к двери, Зитин спросил: – Юрий Михайлович, он у тебя до сих пор в младших операх ходит? Скажи Короткову, пусть не зажимает способные кадры!

В Измайлово

– Что за грусть-печаль, Любанчик? Не куксись, пожалуйста, расскажи, что случилось.

Они сидели у нее в комнате, и он пытался понять, что произошло.

– Сереженька, все кончилось… – Губы её дрожали, в глазах собирались слезы. – Сегодня была у врача. Сняли гипс, посмотрели и сказали, что уже никогда не смогу ходить, как раньше. Мышцы отрафировались… Зачем я тебе нужна – калека?

Слезы полились ручьем, она всхлипывала, как ребенок.

Сергей, взяв ее лицо в ладони, стал целовать глаза, щеки, нос, губы, бормоча: «Ничего они не понимают, доктора эти! Разработаем мы твою ножку, посмотришь!» Он тут же оказался на коленях и плавными движениями стал массировать больную ногу, которая действительно была тоньше здоровой.

– Прошу тебя, не слушай никого. Все будет хорошо, обещаю! Ты мне нужна. Я никогда не обманываю женщин, тем более таких замечательных девочек, как Любочка Китаева! Не занимайся саботажем! Знаешь, что делала Всероссийская чрезвычайная комиссия с саботажниками? И хорошо, что не знаешь, – он продолжал массировать ногу, как будто занимался этим профессионально. – Любаш, хочу познакомить тебя с моими родственниками. С мамой, конечно… Где папа, честно говоря, не знаю и знать не хочу, так что вместо отца будет мой дядя, он как раз в отпуске… ну и братуха старший. Ты как, готова?

– Нестеров, ты ненормальный! – Слезы еще не просохли, но Люба уже не плакала. – Какие родственники? Ты что, хочешь, чтобы я их на костылях встречала?

– А что? Какая есть – такая и есть. Не успеем ногу разработать до свадьбы, значит, будем так жениться.

– Как? Чтобы я на свадьбе с палкой была? Ну, уж нет, ни за что!

– По всему видно, – рассмеялся он, – дело на поправку идет! Впервые ты согласилась со мной, что у нас будет свадьба. Во-вторых, что я слышу? Любочка хочет к свадьбе выздороветь, чтобы танцевать со мной первый вальс?! Значит, так оно и будет! Желание пациента – залог выздоровления!

– Нестеров, откуда ты взялся на мою голову?..

И они стали целоваться, забыв, что в соседней комнате сидят родители и наверняка прислушиваются, что происходит в комнате дочери.

Отстранившись, чтобы ситуация не вышла из-под контроля, Люба сказала, задыхаясь и поправляя кофточку:

– Все, все, Сереж… Что у тебя на работе? Все в порядке?

– А что там может быть?

– Не знаю, но мне кажется, у тебя что-то произошло. Или это секрет и нельзя никому рассказывать?

– В принципе, ничего особенного не случилось. Просто в очередной раз я стал объектом воспитания нашего начальника отделения, любимого и несравненного Борис Максимыча Короткова, будь он неладен. Я тебе не рассказывал про Короткова? Не может быть! Это же выдающийся человек, уникум! Второго такого во всем Комитете нет! Как у нас говорят: «Кто прошел Короткова, тому никто не страшен»… Пропади он пропадом! – Нестеров не заметил, как завелся. – Знаешь, как он нас воспитывает, как учит отрабатывать документы? Приносишь на подпись исполненные запросы, а это вот такая пачка ежедневно, – Сергей показал пальцами расстояние сантиметров в пять. – Поднимет Борис Максимович голову и скажет: «Оставь, я позвоню». Голос спокойный, но противный, ужас. Сколько времени пройдет, десять минут или час, неизвестно, бывает по-разному. Потом вызывает, и, как только заходишь, уже понимаешь, что будет.

– Это как?

– Видишь ли, у него вот такая лысина… – Нестеров на своей голове пальцем очертил полукруг. – А вокруг венчиком седые волосы, а в середине лысины три волосинки на перекосинки! Если быть точным, то пять, я считал. Так вот, если он в спокойном состоянии, эти волосики у него на лысинке лежат себе тихонечко, будто спят. Сие означает, что все нормально; документы возьмешь и пойдешь себе дальше. Но если волосики стоят, то жди какой-нибудь гадости. Например, он возвращает всю пачку документов неподписанной и говорит тихим, противнейшим голосом: «Исправь ошибки – потом приходи»… Представляешь, это же тридцать – сорок документов! И где искать ошибки, если он пометок не сделал? Я однажды часа три просидел, не мог найти! Чуть с ума не сошел, пока Сашка не пришел. Он прочитал бумаги, которые я подготовил, и нашел ДВЕ! пропущенных запятых и ОДНУ! орфографическую ошибку во всех сорока с чем-то документах. Даже не ошибку, а опечатку… Бред какой-то! Садист! Что в этих ошибках криминального, не понимаю! – Нестеров был на ногах. Натура артистическая, он, рассказывая, одновременно представлял все в лицах. Люба и подумать не могла, что у него такие способности. А она в этом знала толк: еще в средней школе занималась в театральной студии МХАТа и в институте играла в команде КВН.

Сергей так вошел в роль, что ничего не замечал вокруг.

– Но самая страшная – это третья стадия. Волосики стоят… – Пальцами Нестеров изобразил процесс. – Он, сидя на стуле, начинает медленно, не повышая тона, говорить что-нибудь в таком роде: «Какие оценки у вас были по русскому языку? Вы давно окончили среднюю школу? Вам никто не говорил, что вы абсолютно безграмотный человек? Нет? Так, я вам это говорю!» По мере того как он говорит, у него над ушами торчком встают седые волосы, краснеет лицо, глаза наливаются кровью, багровеет лысина! Одновременно Коротков медленно встает и последние слова не произносит, а выкрикивает так, что кровь в жилах стынет! И тебя охватывает ужас, чувствуешь себя лилипутом перед великаном, кроликом перед удавом!

– Сереж, ты, по-моему, впечатлительный. Рисуешь фантастические картины! Вы что там, писаниной занимаетесь? А я думала, шпионов ловите… – Поскольку Сергей успел плотно устроиться рядом с ней на диване, она сказала: – Сереж, убери руки, пожалуйста. Ты что, совсем без этого не можешь? Давай спокойно поговорим, прошу тебя… Нет, правда, КГБ чем занимается? Ловит шпионов, в кино ведь так показывают!

– В кино много чего показывают. Врут и не краснеют. Конечно, писанина – дело десятое, но необходимое. Главное для нас, как ты говоришь, ловить шпионов. И не только их… – Нестеров, притиснувшись, попытался вернуть часть утраченных позиций. – Ладно тебе, жадина, дай хоть ручки подержать!

Удовлетворив свое скромное желание, он продолжил:

– У нас в отделе – дела на любой вкус: от антисоветской агитации и пропаганды до валюты и наркотиков. А насчет моей впечатлительности… Так я ведь не одинок. У нас почти все отделение впечатлительное… – Сергей задумался, что-то решая для себя. – Дело прошлое, расскажу один случай… – Он встал, чтобы видеть ее лицо и наблюдать за реакцией. – В начале этого года в районе общежитий Университета дружбы народов на Миклухо-Маклая стали торговать наркотиками. Милиция задержала несколько человек, но партии были маленькими, да и с допросами особо не получалось, потому что задержанные были студентами-иностранцами, черные, желтые и прочая живность, «твоя моя не понимай». Не успели мы принять дело к производству, как такой же вид наркоты был обнаружен сразу в нескольких районах Москвы. Распространяли заразу наши подопечные, студенты-иностранцы из УДНа. Дело поручили Сане Муравьеву, моему сокамернику…

– Какому такому сокамернику? – воскликнула Люба.

– Соседу по кабинету, – уточнил Нестеров, – и Борьке Сомову. Куратором – Борис Максимыч. Практически все отделение так или иначе было задействовано. В конце концов, вышли на организатора, одного латиноса; с моей подачи дали ему простенькую кличку «Амиго». И вот почти финал – захват с поличным…

Сергей входил в роль.

– Дело происходит на Цветном бульваре, напротив цирка. «Амиго» в машине с русским водителем передает посреднику упаковку наркоты, тот ему деньги, и тут мы блокируем авто. Я вынимаю ключ зажигания, вытаскиваю шофера, наружка крутит «Амиго» и посредника. Прохожие останавливаются, смотрят и не понимают, что происходит. Мы распихиваем взятых по оперативным машинам, и через несколько минут ошалевший латинос оказывается в отделении милиции на стуле перед Коротковым. И тот начал мягко, тихо и вкрадчиво: «Как вас зовут? Сколько вам лет? Как же вы оказались в такой неприглядной ситуации?» Дурачок купился, решив, что перед ним мягкотелый дядька, расслабился и с наглым видом заявляет: «Требую пригласить представителя нашего посольства!» Тут Коротков стал медленно подниматься… Любочка, в течение нескольких секунд произошло полное перевоплощение, ты такого ни в одном театре не увидишь! Глаза круглые, лицо, лысина красные, седые волосы торчком: «Кого?! Представителя чего?! Да ты, мразь такая, еще смеешь голос подавать?! Приехал в нашу страну, гадишь да еще защитников себе ищешь?! Ты уголовник! Твое место знаешь где? В камере! На параше!!» И в полный голос, с громовыми раскатами: «Ах ты, змееныш! Воля тебе надоела, в тюрьму захотел, на нары?! В Сибирь, в снега полетишь, засранец! Сгниешь у нас!! Десять лет лагерей хочешь?!! Чего молчишь, хочешь?!» «Амиго» трясется весь. Вжался в стул, неотрывно смотрит на Короткова и, как под гипнозом, головой мотает: «Н-е-е-ет!» – «Ах, нет! Тогда бери ручку, пиши! Пиши, сволота поганая! Пиши, что я скажу!» В общем, написал «Амиго» чистосердечное и собственноручное признание, сдал всю свою сеть, каналы поставки и так далее, и тому подобное. Не обошлось без неожиданностей: написал наш «наркобарон», что через соотечественника, работающего в посольстве, поддерживал связь с американским дипломатом, – как потом выяснилось, сотрудником ЦРУ.

Нестеров видел, какое впечатление произвел на Любу рассказ. Она смотрела, как завороженная.

– Мало того, что признание написал, он Борису Максимовичу еще и подписку дал о будущем сотрудничестве с правоохранительными органами Советского Союза… Что улыбаешься? Я чистую правду рассказываю, честное слово! А ты говоришь, кто такой Коротков… Коротков – это ого-го! Сила!

– Сережа, у тебя точно артистические способности: заслушаешься и засмотришься!

– Да какой там талант? Самодеятельность.

– Ладно, не скромничай. Наши ребята мне про тебя много чего рассказали. А чем закончилась эта история?

– Конец был не такой, как в плохих книжках и фильмах, дескать, мы умные, они дураки. Н-е-е-т! Эта латиноамериканская собака почти час, как пьяная, шаталась по городу без цели и причины. Глаза ненормальные, будто обкурился… а потом вдруг преобразился, собрался. Лицо стало жесткое, целеустремленное; по крайней мере, так описывали ребята из наружки…

– Это кто? Извини, я ничего не понимаю в вашей терминологии.

– Наружное наблюдение, слежка… Так вот, практически профессионально он стал проверяться. Вычислил наших, сделал три коротких звонка, которые засечь не смогли, и растворился, исчез. Ушел, пес! Потом, конечно, установили, что в тот же день он встретился со всеми своими подельниками, после чего они сменили адреса. Сам из общежития исчез и уже на следующий день оказался за границей. Еще через три дня радиостанция «Свобода» сделала заявление, что органы госбезопасности Советского Союза совершили грубую провокацию в отношении гражданина такого-то государства: подбросив наркотики, гэбэшники пытались завербовать его и вынудили написать обязательство сотрудничать с ними против Соединенных Штатов и все такое прочее.

– Сереж, ты никогда мне ничего подобного не рассказывал. А разве вам можно говорить о своих служебных делах?

– Конечно, нет. Только ведь я не всякому Якову рассказываю, правильно? Ты же моя будущая жена и должна знать, чем занимается твой будущий муж. Кроме того, может, я все придумал, а?

И они рассмеялись.

– Сколько сейчас времени?.. Извини, мне надо позвонить на работу, – сказал Сергей, набирая номер Позднякова. – Михалыч, привет. Нестеров!

По мере того как он слушал, веселость уходила с лица; коротким «да» он подтверждал услышанное.

– Хорошо, выезжаю… Я? В Измайлово… Ничего, такси поймаю, минут через тридцать буду.

– Что-то случилось? – Люба забеспокоилась.

– Ничего страшного, обычная рабочая ситуация, мне надо срочно в Управление.

– Но сегодня суббота, выходной!

– Такая у нас работа, Любовь моя. Ни сна, ни отдыха измученной душе… Привыкай, будущая жена чекиста. Я тебе позвоню, и мы договоримся, когда я приеду со своими любимыми родственниками. Пока, пока! Я побежал!

Краснодарская история

Нестеров хотя и успел к назначенному времени, но все равно на совещании у Позднякова оказался последним.

– Юрмихалыч, здравствуйте! Всем пламенный привет!

– Здорово! Знакомься, наш коллега из Краснодара.

– Нестеров, Сергей.

– Андрей Прокопов.

– Так, все в сборе, начнем. Слово старшему оперуполномоченному УКГБ по Краснодарскому краю Прокопову Андрею Васильевичу.

– Тридцатого августа, – начал тот, – в Краснодаре в восемь часов тридцать две минуты, в самый час пик, в городском маршрутном автобусе приведено в действие взрывное устройство большой мощности. Шесть человек погибли на месте, еще трое в больнице, шестнадцать человек легко и тяжело раненных. В ходе проведения первичных оперативно-розыскных мероприятий установлено, что бомба с часовым механизмом сделана из компонентов, имеющихся в открытой продаже. Для многократного усиления поражающих факторов взрывное устройство начинили болтами, гвоздями и металлическими шариками. Все хозяйство упаковали в обычную дерматиновую сумку, каких у нас тысячи. По нашим расчетам, преступник вошел на конечной остановке и занял сидячее место в середине салона у окна, сумку с бомбой засунул под сиденье ближе к проходу. Потом, когда люди набились, как сельди в бочке, – а это произошло уже через две, максимум три остановки, – преступник, включив часовой механизм, выбрался из автобуса, оставив сумку. Вскоре произошел взрыв… – Прокопов тяжело вздохнул, заново переживая события тех дней. – Ребята рассказывали, что картина ужасная: оторванные конечности, кровища, кишки по асфальту, крики, стоны… Сотрудники, кто сразу на место происшествия выехал, были в шоке, некоторые теряли сознание. Ничего подобного у нас никогда не было.

Оперработники, находившиеся в кабинете Позднякова, были поражены. Ни радио, ни телевидение ничего подобного не сообщали. По ориентировкам, с которыми знакомился оперсостав, тоже ничего не проходило.

Прокопов, не делая пауз, продолжил:

– По горячим следам в поиске преступников задействовали все имеющиеся силы и средства и в Управлении, и в ГУВД. Безрезультатно. Стали искать среди недовольных, диссидентов – ноль. Уголовники – ноль. Когда получили результаты экспертизы, пошли по «химикам» – тоже ничего. Потом начальник службы контрразведки полковник Васильев, «Старик» наш, предложил посмотреть по дурдомам и психдиспансерам. На совещании у начальника Управления он так и сказал: «Нормальному человеку в голову прийти не может задумать и совершить подобное. Надо, товарищи, среди психов искать». И точно. Нашли мы человечка, состоящего на учете, пиромана такого. Стали изучать, и вот к чему пришли… – Он заглянул в тетрадочку, которую вытащил из кармана. – Климович Олег Георгиевич, пятидесятого года рождения, родился в Краснодаре в семье военнослужащего, учился в Киевском суворовском училище, отчислен по состоянию здоровья с признаками психического расстройства. Незаконченное высшее образование, обучался на химическом факультете Краснодарского университета, два года назад чуть весь дом не взорвал, опыты, видите ли, проводил. Сразу после взрыва автобуса выехал из города в неизвестном направлении. По данным агентуры, у него есть дальние родственники в одной из станиц. Наши сотрудники в настоящее время осуществляют поисковые мероприятия.

Прокопов нахмурил лоб, что-то вспоминая.

– В ходе негласного осмотра квартиры нашли отдельные компоненты, из которых была приготовлена бомба, а также лабораторное оборудование, чертежи и расчеты по изготовлению взрывного устройства. Все, конечно, запротоколировали как результаты обыска. Соседи Климовича рассказали, что в июле к нему приезжал друг из Москвы. Жара была страшная, а они сидели за закрытыми дверями и окнами, что-то обсуждая. Нам удалось установить этого гостя… – Прокопов перевернул страничку блокнота. – Капсалов Ильяс Рауфович, сорок девятого года рождения, уроженец Ташкента, отец – бывший военнослужащий, вместе с женой проживает там же. Учился Капсалов с Климовичем в одном взводе в киевском суворовском училище. С мозгами у него тоже было не все в порядке. Сейчас – аспирант МГУ. Ориентировку мы вам дали. Скорее всего, он причастен к изготовлению взрывного устройства, поскольку чертежи и расчеты сделаны не Климовичем, что подтверждено результатами графической и почерковедческой экспертиз. Моя задача: с вашей помощью найти Капсалова, осуществить его задержание и доставить в Краснодар для проведения последующих следственных действий.

– Спасибо, Андрей… Вопросы есть? Кто у нас работал по ориентировке из Краснодара? – спросил Поздняков, оглядев присутствующих. – Семушкин? Давай, Володя, расскажи, что накопал.

– Не так много, как хотелось бы, Юрий Михайлович. – Семушкин посмотрел свои заметки. – Капсалов, аспирант второго года обучения очного отделения физического факультета, который закончил в тысяча девятьсот семьдесят втором году с красным дипломом. В деканате его характеризуют с положительной стороны, тихушник такой, исполнительный, вежливый. Ни с кем близких отношений не поддерживает, весь в учебе, у него даже девушки, насколько известно, нет. Научный руководитель, профессор Целиковский, считает его очень способным человеком. Потом, когда я профессора разговорил, он вспомнил, что Капсалов производит несколько странное впечатление: замкнутый, малоразговорчивый, отстраненный от реального мира. Целиковский сказал буквально следующее: «У меня впечатление, что с головой у него не все в порядке».

– А что он еще скажет сотруднику КГБ, когда сами ОРГАНЫ! проявляют интерес к его аспиранту?! Надо же бедному еврею подстраховаться! – Встрял Саша Муравьев, который не очень-то жаловал заносчивого Семушкина и при всяком удобном случае старался его подколоть.

– Не надо, Александр Николаевич, из меня дурака делать. Я представился ему сотрудником Минвуза.

– Ты на себя в зеркало давно смотрел? – включился Нестеров, тоже «любящий» Семушкина. – Где ты видел таких сотрудников Минвуза? У тебя прямо на лбу – три буквы. Слава богу, не те, что на заборах пишут.

Внешность у Володи действительно была замечательная. Ярко-рыжий, волос в кольцах «мелким бесом», лицо, руки в веснушках, носик маленький, «пимпочкой». Росточком тоже не задался. Исходя из своего общего портрета, и чтоб придать солидности в общении с людьми, особенно незнакомыми, Семушкин напускал на себя серьезный и значительный вид, разговаривая со всеми, кроме начальства, свысока, покровительственным тоном, хмуря при этом свои тоненькие бровки.

– Юрий Михайлович! – Умоляющим голосом призвал он на помощь руководство.

– Так, шутники, заканчиваем! Продолжай, Владимир Александрович.

– Капсалов в общежитии на Шверника не живет, хотя и значится там. По данным, которые я получил, снимает комнату где-то в районе Сокола. Точного адреса не знает никто. Так что где его искать – неизвестно.

– Это все?

– Есть ещё момент… Капсалов заходил в деканат три дня назад, оформил отпуск на месяц по семейным обстоятельствам. Сказал, что на следующей неделе полетит в Ташкент.

– Действительно, негусто… – Поздняков задумался, а потом продолжил: – Семушкин, ты предупредил в деканате, чтобы в случае его появления они сразу звонили нам? А фото взял? Нет? Чтоб завтра же фото Капсалова было! Хотя завтра его не будет: завтра воскресенье и деканат закрыт. Зато есть сегодня, которое суббота. Так что езжай-ка в МГУ, возьми фото, размножишь, сделаешь экземпляров тридцать–тридцать пять.

Следующее указание было обращено к Муравьеву и Кирсанову:

– Александр Николаевич, Петр! Работайте по общежитию, может, кто-нибудь знает его московский адрес. Отправляйтесь прямо сейчас.

Следующим был Нестеров:

– Сергей, в понедельник возьмешь стажера, пойдете в Центральные кассы Аэрофлота, я сегодня же договорюсь с Московским управлением, чтобы вас там приняли. Будете по корешкам билетов искать Капсалова. Нам надо знать рейс, которым он хочет улететь в Ташкент, а там, как говорится, дело техники. Других вариантов выйти на этого урода у нас пока нет… Предупреждаю, бойцы, дело на контроле у зампреда Комитета. Что этот псих, не дай Бог, ещё может натворить, никто не знает. Он самолетом летит… а если этот придурок его рванет? Посему кровь из носу, но Капсалова мы должны взять до самолета! Вопросы? Как всегда, вопросов нет. По коням!

Все встали, в том числе и Прокопов.

– Андрей, ты, где остановился, в «Пекине»? – спросил Поздняков. – В Москве раньше был? Сереж, возьми пока шефство над Прокоповым. Лады? Ну, давайте, давайте! Потом состыкуемся.

Поручение шефа было не в тягость. Нестерову Прокопов сразу приглянулся.

– Андрей Васильевич, давайте зайдем к дежурному, отметим пропуск, а потом решим, что дальше делать.

– Сергей, извините, не знаю как вас по батюшке, давайте на «ты»? А то с этой дипломатией, кривись она коленом, много не наработаешь.

– Да без проблем! Так что, какие пожелания?

– Слушай, а далеко Петровский пассаж? Жена мне тут список написала, хорошо рука не отсохла, вон, аж на двух листках! Сказала, чтоб я обязательно в ГУМ, это я сам знаю, где он находится, потом Петровский пассаж и ЦУМ. Я ей говорю: «Светочка, миленькая моя, я ведь в служебную командировку еду, а не по магазинам мотаться». Ничего, говорит, водку меньше жрать будешь… Сам-то женат? И правильно, куда торопиться.

Тем временем они по Кузнецкому мосту практически дошли до ЦУМа, осталось дорогу перейти, и тут Нестеров вспомнил о первом законе гостеприимства.

– Андрей, ты обедал сегодня?

– Перекусил немного, – неубедительно промямлил краснодарец.

– Понятно. Вот кафе, мы тут с мужиками порой закусываем, но сейчас надо будет его использовать по прямому назначению. Всё, возражения не принимаются, давай, заходи. Смотри, вон столик в углу свободный, иди, садись, пока не заняли, а я пивка принесу…

Первая кружка прошла залпом, и разговор завязался.

– Сереж, ты давно в Управлении?

– Больше года, я второй факультет Вышки окончил. А ты?

– А я в Минске, на двухгодичных учился. После срочной в Краснодарский университет поступил, на последнем курсе предложили в органы, потом Минск и обратно домой. Я ж местный, с Кубани; родители, мама с папой, в станице под Тихорецком живут. Зову их в Краснодар, так ты что! Ни в какую! У нас, мол, хозяйство, кура-птица, живность всякая, язви ее в коленку! А у мамы руки больные, летом-то ничего, но зимой беда! Пальцы сжать не может. И боли страшные. Батя говорит, днем она виду не подает, а ночью, во сне, стонет и плачет. Говорю: «Мама, давайте я вас врачам покажу, что ж вы мучаетесь, разве так можно?» Бесполезно. «У вас своя жизнь, – говорит, – ты на ответственной работе, мы тебе и Светочке мешать только будем»… Бесполезно разговаривать… А ты-то как? Родители живы?

– Мама. Я с мамой живу. Родители разошлись, когда мне было тринадцать. Сначала жили втроем в одной комнате в коммуналке: мама, старший брат и я. Потом брат женился, получил квартиру и уехал, а я остался с мамой.

– Вот оно как! Язви меня в коленку! Я-то подумал: «Сынок какого-нибудь крупного начальника»… Чего улыбаешься? А что я должен думать? Парень молодой, работает в центральном аппарате, начальство к нему с уважением, вывод какой? Блатной, как пить дать, блатной. Сереж, не обижайся! Чего дурная голова не придумает? Давай лучше еще по пивку, я возьму.

Их разговор прервал голос Михалыча:

– …Нет, Слав, я тебе говорил, что они здесь; куда они денутся с нашей подводной лодки? Молодец, Нестеров, не обманул ожиданий старших товарищей… Андрей, сиди! Мест хватит… Та-а-к, чем угощаем гостя? Пивом? Понятно! Пиво без водки – это для разводки!

Услышав слова Позднякова, Нестеров подумал: «Не попадет сегодня Прокопов ни в ЦУМ, ни в Пассаж». И был не прав. Часа через два, перед самым закрытием, в Петровский пассаж они все-таки попали. Все вместе. Правда, ничего не купили, поскольку в состоянии, в котором находились, никак не могли договориться по расцветкам на отдельные изделия, заказанные Светланой, женой Прокопова. Общим голосованием решили перенести поход Андрея по магазинам на понедельник, а все ранее принятое залакировать красненьким…

Воскресенье прошло для Нестерова в постоянной борьбе с головной болью. А уже в понедельник, с десяти утра, они с Лукашевым, стажером, начали «шерстить» билеты в кассах Аэрофлота.

Когда девчонки, работающие там, принесли им пачки, сшитые суровыми нитками, Нестерову чуть плохо не стало. Во-первых, количество, ну, и качество тоже. Разбирать эти каракули?! Врагу не пожелаешь такого счастья… Через пару часов внимание стало притупляться, работа двигалась крайне медленно. К тому же активно действовали внешние рассеивающие внимание факторы: молоденькие симпатичные блондинки, брюнетки и особенно одна рыженькая, веселая, в коротенькой юбочке. Все они с завидной регулярностью мелькали перед глазами, туда-сюда, туда-сюда. Ножки, ручки, кофточки, бретелечки… Как тут можно работать нормальному человеку?!

Нестеров, чтобы ускорить процесс, стал изобретать всякие методы совершенствования неблагодарного труда: по первой букве фамилии; по номеру паспорта. Потом плюнули и вернулись к первоначальному варианту: к полной проверке фамилии и паспортных данных. Совершенно ошалевшие, к шести часам они вернулись в Управление. Оказалось, теперь вся надежда на них: нигде никаких зацепок, чтобы выйти на Капсалова, так и не нашли.

Второй день тоже прошел впустую. Только на третий, уже в состоянии отчаянности и безнадежности, Нестеров услышал от Лукашева с сомнением в голосе: «Серега, я, кажется, нашел!» Трижды проверили, все сходится – он! Вылет – завтра, в шестнадцать пятнадцать из Внуково. Бегом рванули в Управление, времени оставалось меньше суток. Поздняков вызвал еще двоих, стали прикидывать, где ждать и брать Капсалова. Получалось, самый ожидаемый вариант – аэровокзал на Ленинградском проспекте. Подготовили план проведения операции: две бригады наружки, Поздняков и с ним три опера работают на аэровокзале; еще одна бригада и два опера в режиме ожидания подстраховывают в аэропорту Внуково.

Доложили заместителю начальника Управления, который после переговоров по «кремлевке» «обрадовал»: дали только одну бригаду наружки в составе шести сотрудников на двух машинах. Начальник своей рукой внес исправления в документ и поставил утверждающую подпись. План перекраивали на ходу.

За два часа до отправления автобуса к ташкентскому рейсу они приехали на Ленинградский проспект, расположились, распределили сектора наблюдения и роли при захвате Капсалова. Однако прошло два с половиной часа, а объект не появился. По условному знаку Позднякова все собрались в центре зала.

– Дальше ждать бесполезно. Давайте во Внуково, там только Сомов и стажер, вдвоем они ничего не сделают. Всех возьмешь? – спросил он, обращаясь к старшему бригады.

– Возьмем. Плотненько будет, но ничего, не маленькие… Погнали, мужики!

«Жигули» – «копейки» с форсированным движком по Москве двигались в рваном ритме, рывками, то слева, то справа, обходя транспорт. Иногда до борта обгоняемой машины оставался сантиметр и того меньше, но водители не успевали даже испугаться – ненормальные «копейки» были уже далеко впереди. Дважды проскочили на «красный», а на «желтый» – вообще без счета. Несколько раз наперерез бросались гаишники, тогда водители включали проблесковые маячки, спрятанные под решеткой радиатора, и они сразу же понимающе «снимали» претензии. Уже на подъезде к Внуково, там, где тягучий длинный подъем, машины стали сходу обходить грузовик. Вышли на встречку, и Нестеров, сидевший во второй машине на переднем сидении, с ужасом увидел идущий под горку на скорости лоб в лоб панелевоз. Что сделал водитель, Сергей так и не понял: «копейка» будто подпрыгнула и как ракета рванула вперед, чудом пролетев между грузовиками. Когда остановились на стоянке у здания аэропорта, Нестеров отметил, что от пота у него промокла не только рубаха на спине, но и брюки на заднице. Однако рассусоливать было некогда. В первую очередь нашли своих, потом уже познакомились с опером из внуковского транспортного отдела, одетым в форму гражданской авиации. Выяснилось, что отправление рейса на Ташкент отложили на два часа по метеоусловиям, а что будет дальше с погодой – пока не понятно.

Народу во Внуково, как всегда, было много. Люди сидели и лежали на скамейках, газонах. Поздняков собрал оперработников на автостоянке перед залом прилета.

– Значится так, бойцы! Вот как сейчас стоите – разбиваетесь на пары, отсчет от Воробьева. Первая двойка – площадь перед залом вылета, вторая – стоянка такси и рейсовых автобусов. Третья кто? Нестеров, Лукашев – вы в скверик рядом с вокзалом. К каждой паре на прямой видимости – по сотруднику наружного наблюдения. Фотографии у всех есть? Задача одна: найти! Опять повторяю: найти! Как только засекли, один оповещает сотрудника наружного наблюдения, а второй ведет Капсалова и служит для всех ориентиром.

Михалыч повернулся к оперработнику из транспортного отдела.

– Ваша задача – проверить и убедиться, что это Капсалов. Лучше всего посмотреть документы: паспорт, билет…

– А как я это сделаю? – раздраженно перебил Позднякова транспортник. – Я, между прочим, не милиционер. С какой стати он должен мне документы показывать?

– Хрен тебя знает, как! Я еще за тебя думать должен? – У Михалыча был такой вид, будто он прямо сейчас, не отходя от кассы, двинет транспортника в челюсть. – Не понимаешь, так объясню для тугодумов. Если к психу ненормальному, сумасшедшему, у которого в сумке или чемодане бомба, подойдет милиционер и попросит предъявить документы, что сделает псих? Не догадываетесь, господин хороший? Рванет все к ядрене фене, и привет вашей тете! Ему терять нечего.

Поздняков перед лицом несговорчивого опера руками продемонстрировал, что произойдет.

– Дорогой вы наш, не переживайте! – Тон Михалыча изменился и стал жестким, официальным. – Не в силах выполнить поставленную задачу? Нет вопросов – давайте переоденемся… Вот у Воробьева подходящий размерчик, он вас и заменит.

– Еще чего! Я уж сам… придумаю что-нибудь, – забормотал опер-транспортник.

– Придумайте, дорогой, придумайте! – Поздняков через силу улыбнулся, а для тех, кто его знал, было понятно, что этого человека он из списка бойцов вычеркнул навсегда. – Итак, после того как убедились, что это Капсалов, подаете условный знак: платком вытираете пот со лба. Ясно? Платок есть? Есть, хорошо… Капсалова берем в кольцо. Первыми блокируют его руки сотрудники наружки, остальные забирают вещи, и так в кольце ведем его в первый корпус. Все понятно? Тогда, вперед, разошлись!

Нестеров с Лукашевым нашли в скверике скамейку с хорошим обзором, удобную для наблюдения, немного потеснили сидящих, устроились и с удовольствием закурили. Надо было хоть немного передохнуть от недавней гонки. К тому же денек выдался замечательный, даже не верилось, что конец сентября. На небе – ни облачка, солнце жарит вовсю, градусов тридцать, наверное.

Минут пять ловили кайф, стало жарковато.

– Борь, – позвал Сергей Лукашева, – видишь, справа палатку? Будь другом, сходи, водички принеси, пожалуйста. А я пока подежурю.

– Тебе лимонад, минералку?

– Минералку, если будет.

Нестеров вновь осмотрелся, никого похожего на Капсалова поблизости не было. Стал изучать пассажиров, сидящих и лежащих в сквере на скамейках и газонах: кто спал, кто ел, кто глазел по сторонам. Ничего особенного, обычная вокзальная картина.

«Интересно, куда Бориска запропастился? Его только за смертью посылать», – подумал Нестеров, посмотрев на часы, и внезапно услышал у своего уха голос Лукашева:

– Серега, сиди спокойно! Не дергайся! Я его нашел! Медленно поворачивайся влево. Видишь, по дорожке идет?

– Вижу, наружку предупредил?

– Конечно! Смотри, наши подтягиваются!

– Вижу, вижу… А где этот козел, летчик-самолетчик?

– Да вот он, миленький, шкандыбает.

Сергей, не спеша, оценил диспозицию: слева, на расстоянии метров десяти от них, шел человек азиатской наружности, худенький, с чемоданом в руке и дорожной сумкой средних размеров на ремне через плечо; с противоположной стороны, метров за тридцать, ему навстречу семенил транспортник. Вид у него, как показалось Нестерову, был несколько испуганный. Наверное, в этот момент он лихорадочно думал, как всё-таки исхитриться и проверить документы у предполагаемого Капсалова. В состоянии крайней задумчивости и видимой растерянности, не доходя до объекта проверки, он достал из бокового кармана брюк носовой платок и стал вытирать пот со лба и шеи.

«Что ж ты делаешь, сволочь? – едва не сказал вслух Нестеров. – Еще документы не посмотрел, а уже условный сигнал подаешь? Вот козлетон, ядрена рашпиль!»

В это время из динамиков пошло объявление, что по погодным условиям вылет самолетов, следующих рейсами в такие-то города, в том числе Бухару и Ташкент, задерживается. Услышав объявление, Капсалов остановился, поставил на землю чемодан, полез в карман пиджака, достал билет и стал его изучать. Потом поднял голову и, увидев «представителя Аэрофлота», идущего навстречу, бросился к нему, возбужденно жестикулируя и что-то спрашивая. Оперативник внешне снисходительно, как бы делая одолжение, посмотрел билет, потом попросил показать паспорт и, наконец, подал настоящий долгожданный условный сигнал. Капсалов мгновенно был блокирован сотрудниками наружного наблюдения, которые схватили его за руки; тут же оперативники сжали их двойным кольцом, максимально снижая возможность поражения людей в случае взрыва. Таким ядром вся группа прошла на второй этаж административного корпуса.

В выделенной для этого случая комнате на отшибе здания аэровокзала уже ждал специалист по взрывным устройствам, мужик в возрасте где-то за пятьдесят. Поздняков, видимо, раньше с ним сталкивался, поскольку называл по-свойски Петровичем.

С Капсаловым зашли человек шесть, в том числе Нестеров с Лукашевым. Быстро провели личный досмотр. Задержанный стоял бледный, как полотно, вопросов не задавал. Создавалось впечатление, что он находится в шоковом состоянии: глаза горят, руки и губы дрожат, что-то безостановочно бормочет.

– Так, лишние вышли! – скомандовал спец. – Жить надоело, герои? И подальше по коридору. Вещи нашего пассажира поставили на стол – и скрылись за горизонт.

Внешний вид и интонация голоса «сапера» требовали беспрекословного подчинения. Здесь самым главным был он. Посчитав, что его приказ будет выполнен, он повернулся к Капсалову и блокирующим его сотрудникам.

– Вещи ваши? Идите сюда…

Все вышли из комнаты, лишь Нестеров с Лукашевым, не сговариваясь, остались у дверей и следили за происходящим: интересно же… Петрович их не видел, он стоял к ним спиной у стола, на котором лежали чемодан и сумка.

– Что в чемодане?

– Подарки родственникам: платок маме…

– Понятно, понятно, – нетерпеливо перебил Петрович Капсалова. – А в сумке?

– Рубашки, полотенце, брюки…

– Ты чего из себя дурочку делаешь? Или ты из меня дурака лепишь? Ты, сучонок, не понимаешь, о чем я спрашиваю? Не понимаешь? Смотри, падла лагерная! Ребята, подведите его ближе к столу. Помирать – так вместе!

Петрович, осмотрев чемодан внешне, положил руки на замки и застыл на мгновение. В тягучей тишине щелчок открывшегося замка показался пушечным выстрелом. На рубашке Петровича проступили ручейки пота, бегущие по позвоночнику. Через секунду наступила очередь второго замка… Затем, глубоко вздохнув, он сложил губы трубочкой, медленно выпустил воздух и потихонечку, миллиметр за миллиметром, открыл крышку. Осторожно, вещь за вещью, стал выкладывать на стол содержимое. Потом в том же порядке начал работать с сумкой. Капсалов уже пришел в себя и, наблюдая за действиями кагэбэшника, издевательски, с чувством превосходства улыбался. Со стороны было видно: он прекрасно понимает, что происходит.

Когда Петрович закончил работу, его рубашку можно было выжимать.

– Ну, слава Богу! Чисто! – Он с облегчением вздохнул, повернулся к двери и увидел стоящих с извиняющимися улыбками Лукашева и Нестерова. – Ах, вы… – Повторить многоэтажный с коленцами мат, где перечислялись ближние и дальние родственники, а также их друзья и знакомые, условия отдыха и труда, в которых они должны существовать все вместе и порознь, не смог бы никто.

Серега и Борис, как ошпаренные, выскочили из комнаты. Вслед за ними в коридоре появился усталый, постаревший на несколько лет Петрович. Подошедшему Позднякову он сообщил результаты осмотра багажа и не поскупился добавить пару ласковых в адрес Нестерова и Лукашева.

– С вами разберемся в Управлении, при разборе полетов. А тебе, Петрович, спасибо. По результатам операции буду просить руководство о твоем поощрении.

– Это хорошо, конечно, Юра. Но, по-моему, твоя славная инициатива обречена на провал. Не знаю, как у вас, но в нашем Управлении за отсутствие результатов не награждают. А переживания и затраты нервной энергии – неотъемлемая часть нашей работы, как говорит мой начальник, ни разу, падла, не выезжавший на разминирование… Вот если б я хоть пять граммов взрывчатки обнаружил или детонатор какой, тогда другое дело, ты бы мог что-нибудь сочинить про мой героизм. А так, – он безнадежно махнул рукой, – много движений и все без достижений… Бутылку поставишь, и будем в расчете!

– Иди в баню, Петрович! Твой пессимизм убивает все живое на километр вокруг! Мое дело написать, а там уж как карта ляжет. – Поздняков повернулся и достаточно жестко сказал Нестерову: – Ждите меня здесь, герои. Я пошел в отдел, надо доложить руководству. Никуда и никому без моей команды не отлучаться.

Он вернулся минут через пятнадцать улыбающийся, довольный, в приподнятом настроении.

– Все нормально, мужики, дело за малым. Сдаем нашего дорогого в КПЗ местной милиции, соответствующие распоряжения они, наверняка, получили, и сегодня же его передадут в следственный отдел Комитета. Коллеги со спецтранспортом и конвоем должны быть во Внуково примерно через два с половиной часа. Отсюда его доставят в Лефортово для проведения первичных следственных мероприятий. Муравьев! Моренов! Остаетесь здесь, по факту передачи Капсалова по телефону доложите оперативному дежурному по Управлению, потом свободны. Остальные – в Москву.

Оперсостав с облегчением вздохнул.

– Петрович, ты на своем транспорте? Пару человек моих возьмешь? Отлично! Золотой ты души человек! За мной уже две бутылки.

Сергей вместе со всеми уже разворачивался к выходу, когда его остановил голос Позднякова.

– Нестеров, ты со мной! Как приехали на «жигулях», так и уедем. Спокойно, не дергайся. На этот раз без риска для жизни, – и, наклонившись, вполголоса добавил: – Поехали, дурила. Андрюха Прокопов ждет! Обмыть же надо это дело!

Кадровый вопрос

Затренькал телефон внутренней связи и Нестеров, сняв трубку, услышал голос кадровика.

– Сергей Владимирович, привет! Это Волосов. Как сам? Вот и замечательно, зайди, будь ласка, разговор есть.

Поднимаясь на девятый этаж, Нестеров перебирал возможные причины вызова, но ничего толкового на ум не шло. А под ложечкой сосало, и предчувствие было нехорошим. Кадровики без повода не беспокоят: то в биографии не там запятую поставил, то какая-нибудь жалоба на тебя пришла. Да мало ли что еще?

– Здравствуйте, Сергей Иванович! Вызывали?

– Это начальство вызывает, а я приглашаю, – доброжелательно улыбнулся Волосов. – Садись, тезка, рассказывай, как жизнь молодая!

Нестерова насторожил чрезмерно «ласковый» голос, но делать нечего, надо подыгрывать.

– Да все нормально! Что не так, Сергей Иванович? Чем провинился младший оперуполномоченный лейтенант Нестеров?

– Так уж обязательно и провинился? Есть один превентивный вопрос, но мы его с тобой обсудим чуток погодя. Взбодрить тебя, что ли? Уж больно ты напряженный. – Кадровик с хитрецой посмотрел на Нестерова. – Готовься, Сергей Владимирович, скоро будешь для мужиков «поляну» накрывать! Представление на должность оперуполномоченного подготовили, сегодня буду докладывать начальнику Управления. Может, даже в праздничный приказ к Дню Чекиста попадешь. Доволен?

– Да вы что? Конечно. Спасибо, Сергей Иванович!

Нестеров действительно по-настоящему обрадовался. Ведь еще после Универсиады обещали повысить в должности, только обещалки затянулись.

– Ты не меня – Позднякова и Зитина лучше благодари, они прессовали вашего Короткова. «Любит» он тебя, Сережа! Ох, как «любит»! Правда, не понятно, за что… – Волосов помолчал секунду. – Рапорт твой до меня дошел. Свадьба, в принципе, дело хорошее. Хотя, в народе говорят, хорошим делом брак не назовут. Это я так, в шутку. Как безвинно пострадавший. Женишься-то как? По любви или по необходимости? – Заметив, как изменилось выражение лица Нестерова, кадровик шутливо поднял руки. – Понял! Значит, по любви. Давно невесту знаешь?

– Года два, если не больше. – Нестерову с самого начала не нравился этот разговор, и Волосов ему сегодня тоже не нравился, уж больно добреньким был.

– А родителей её знаешь? Что за люди, чем занимаются?

– Обыкновенные, простые люди! Работают на авиационном заводе. Отец мастер цеха, мать то ли токарь, то ли фрезеровщик, не помню точно. А что, собственно, случилось?

– Пока ничего. Ты же еще не женился! – Волосов улыбнулся, будто сказал что-то веселое, а продолжил совсем другим тоном: – Слушай, а ты родственников жены по оперативным учетам проверял? Нет? Это ты, браток, по молодости лет промашку дал. – Глаза кадровика стали холодными, в голосе зазвучала жесткость и бескомпромиссность. – Так вот, Сергей Владимирович, у отца твоей невесты серьезная судимость. В тридцать втором году он осужден за совершение контрреволюционных действий на десять лет. Подчеркиваю, контрреволюционных действий; срок отбывал в лагере в Амурской области. Что-нибудь знаешь об этом?

Сергей был в замешательстве.

– Ничего не знаю. Я с Любиным отцом толком ни разу и не разговаривал. Люба мне тоже ничего не рассказывала, может, сама ничего не знает. – Он не понимал, как надо вести себя в подобной ситуации. – Слушайте, Сергей Иванович, какой он в баню контрреволюционер, нормальный мужик, настоящий работяга! Если даже что-то было, какое это может иметь значение?! Сорок лет прошло! Любы еще на свете не было!

– Ты успокойся, Сергей Владимирович! Не кипятись! Чего взбеленился? Пойми, большой разницы в сроках, когда это произошло, действительно нет, если учитывать серьезность статьи, по которой был осужден и отбывал наказание твой будущий тесть. Контрреволюционные деяния за давностью лет не спишешь. Дело совсем в другом. Ты знаешь правило: наличие судимостей у близких родственников недопустимо для сотрудника КГБ, тем более занимающегося оперативной работой. Правда, в этом случае речь идет об отце твоей будущей жены, который формально не может считаться близким родственником. Зато статья у него какая! Поверь мне, сколько начальников – столько мнений и подходов. Ты только начинаешь работу в органах, зачем тебе этот геморрой, клякса в формуляре? Женишься, и бумажка ляжет в личное дело. Из органов тебя, может, и не уволят, хотя я бы зарекаться не стал, но осложнений наживешь, это точно. Могут убрать с оперативной работы, перевести в хозяйственное управление куда-нибудь, портянки считать. А если оставят, то каждый раз, когда будет вставать вопрос о твоем перемещении, назначении, повышении, награждении, будут брать личное дело Нестерова и взвешивать все, с учетом, конечно, и данного негативного обстоятельства. Оно вам надо, как говорят в Одессе? У тебя прекрасное будущее, вся жизнь впереди, а ты хочешь жениться на дочери человека с уголовным прошлым. Разве это нормально?

Сергей молчал, придавленный свалившейся на него новостью. Он знал о жестких правилах, применяемых к родственному окружению чекистов, но никогда не предполагал, что хоть каким-то боком это коснется его самого. Все, что говорил кадровик, доходило до его сознания с небольшим опозданием.

– Вы это о чем? – Нестеров с трудом верил в реальность происходящего, он отказывался понять, чего от него, в конце концов, добиваются. – Вы хотите сказать, что мне не надо жениться?

– Этого я тебе как раз не говорил.

Волосов чувствовал растерянность молодого человека. А от этого состояния до принятия нужного решения всего один шаг. Надо дожать ситуацию, но так, чтобы молодой опер сам сделал надлежащий вывод.

– Жениться надо, кто б спорил. Только важно правильно определиться: на ком и когда. Ты, Нестеров, парень умный и сам сообразишь, как должен поступить.

Наступило молчание. Волосов смотрел на лейтенантика с абсолютным спокойствием; он был уверен, что Нестеров все сделает так, как ему, кадровику, будет нужно. Вернее не ему, конечно, а интересам службы.

Сергей сидел на стуле, повернувшись немного боком к Волосову. Голова опущена, глаза устремлены в нижнюю часть стены, руки, сжатые в замок, локтями упирались в колени. Так прошла почти минута. Кадровик его не торопил. Потом Нестеров распрямился, в упор посмотрел в глаза собеседнику и, уцепившись за последнюю сказанную Волосовым фразу, ответил:

– Уже сообразил. Следуя вашему доброму совету, Сергей Иванович, я, конечно же, женюсь. Фамилия, имя, отчество невесты и назначенная дата свадьбы указаны в моем рапорте. Разрешите идти, товарищ подполковник?

Нестеров встал.

– Что ж, Сергей Владимирович, идите.

Дверь кабинета с небольшим, но совершенно ненужным для этого случая хлопком закрылась, и Волосов остался один.

– Дурак ты, Нестеров! – Сказал он вслух, глядя ему вслед.

Из нижнего ящика стола достал пепельницу, закрыл кабинет на ключ и, вопреки всем инструкциям и приказам по пожарной безопасности, закурил, что делал в исключительных случаях. Мысли его текли в одном направлении. Основываясь на своем печальном опыте общения с женским полом, он считал, что Нестеров совершает громадную, непоправимую ошибку.

Волосов набрал внутренний номер Позднякова.

– Михалыч! Привет еще раз! Разговаривал с твоим подопечным. Тяжелый случай, доложу тебе. У парня крыша точно поехала. Не понимает или не хочет понять, что этой женитьбой ставит жирный крест на своем будущем… – И он по порядку стал растолковывать Позднякову ситуацию: – Планировалось, что в следующем году Нестерова направят на работу в Первый главк. А если Сереженька твой женится в таком раскладе, как сейчас, и его не уволят, хотя это очень даже может быть, то кто ж его в разведку с тестем – политическим уголовником возьмет? У нас, в Управлении, перспектив для него тоже не будет, вот уж Коротков обрадуется! А что? Появится фактически легальная причина тормозить и гнобить Нестерова по полной программе. И ничем ты своему молодцу не поможешь, разве что вместе будете водку пить… – Волосов поморщился, слушая, как Поздняков пытается возражать, и перебил: – Брось из себя девочку строить! Не хуже меня знаешь, как в таких случаях бывает. Работают люди год за годом, других повышают, награждают, а они все работают и работают и ни хрена не получают! И от безысходности начинают пить горькую, спиваются. Не так, что ли? Так. А ты ему еще в этом поможешь по доброте душевной. Поможешь, поможешь! И все из-за кого? Из-за бабы, прости Господи! – Волосов тяжело и искренне вздохнул, он уже во второй раз женился и, кажется, придется опять разводиться. – Все, извини, разбирайся со своим Нестеровым сам, а мне надо к докладу подготовиться. Кстати, по нему тоже доложу. Ну, давай! И тебе не хворать!

Положив трубку, Волосов затушил сигарету и поймал себя на мысли, что не на шутку разозлился, а вот чем его задела ситуация с Нестеровым, так и не понял.

Через два часа он заканчивал свой доклад у начальника Управления.

– У вас все, Сергей Иванович? – спросил тот.

– Последнее, Кирилл Борисович. Третьим отделом подготовлено представление на должность оперуполномоченного на Нестерова Сергея Владимировича.

– Есть какие-то проблемы?

– Нестеров подал рапорт о предстоящем в феврале следующего года заключении брака с Китаевой Любовью Григорьевной. В соответствии с действующим порядком нами осуществлена проверка Китаевой и ее близких родственников. Компрометирующих материалов в отношении самой Китаевой не получено. Вместе с тем в результате проверочных мероприятий установлено, что отец предполагаемой невесты, Китаев Григорий Кириллович, в тысяча девятьсот тридцать втором году был осужден по статье пятьдесят восемь прим, часть первая, УК РСФСР на десять лет лишения свободы и отбывал срок в одном из лагерей на территории Амурской области.

– Что это за статья? Напомните, пожалуйста!

Волосов предвидел вопрос и зачитал заранее подготовленный текст, выдержку из Уголовного кодекса 1926 года.

– Статья пятьдесят восемь прим. «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных или автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции».

– Пятьдесят восемь прим… что-то знакомое. Продолжайте.

– Я решил доложить по данной ситуации, поскольку неизвестно, что стоит за этой судимостью, это первое. И, кроме того, как вы знаете, есть договоренность с Первым главком об откомандировании Нестерова в распоряжение разведки в случае его положительной характеристики и наличии для нас равноценной замены. Три дня назад мы получили по этому поводу напоминание кадрового аппарата ПГУ в связи с предстоящим завершением командировки планируемой замены Нестерова. Однако, если Нестеров женится на дочери бывшего заключенного, осужденного по политической статье, мы можем оказаться в неловкой ситуации, не приняв мер к недопущению…

– Понятно, понятно! – Перебил генерал, в голосе звучало нескрываемое раздражение. – Слушайте, вы нормальным языком разговаривать можете? Ну, что это такое? «Предполагаемая невеста», «не приняв мер к недопущению»…

Начальник Управления был явно недоволен неожиданно создавшейся ситуацией.

– Сами с Нестеровым говорили? Он знает о прошлом отца своей девушки?

– Два часа назад по моей инициативе проведена беседа с Нестеровым. Он якобы не в курсе, что отец невесты с уголовным прошлым. Я недвусмысленно дал понять, что такого рода брак может осложнить ему дальнейшее прохождение службы.

– Какова реакция?

– Отрицательная, Кирилл Борисович. Нестеров понимает возможные негативные последствия своего шага, но отказываться от своего решения не намерен.

– Интересно… А вы что по этому поводу думаете? Может, Нестерову все равно, где служить, что делать, чем заниматься?

Волосов ответил почти сразу:

– Не похоже, Кирилл Борисович. Он потомственный чекист: отец в органах с тридцать первого года, старший брат, дядя по линии матери – все работают в Комитете. Товарищи характеризуют его с положительной стороны. В парне присутствует смесь романтизма с идеализмом, но, в принципе, человек вроде правильный…

– Правильный, говорите? Это хорошо… – Генерал нажал кнопку вызова начальника информационно-аналитического отдела. – Станислав Михайлович, сейчас к тебе зайдет Волосов и даст установочные данные на человека, который в тридцать втором году был осужден на десять лет. Я тебя попрошу, подключи наши возможности, оперативно свяжитесь с Минюстом и МВД, поднимите архивы, может, сохранилось уголовное дело. Мне нужна полная объективная информация. Нынешний период тоже не упустите… Справку доложите вместе с Волосовым в четверг, семнадцатого декабря, в пятнадцать часов. – Генерал, сделав короткую заметку в календаре, продолжил: – По материалу, который ты отдал сегодня, поговорим через час. Я позвоню. Пока все, – и, обращаясь к Волосову, завершил встречу. – С представлением на Нестерова пока подождем. Всего доброго, Сергей Иванович!

Поздним вечером того же дня Сергей с Любой шли из Театра Эстрады к метро «Библиотека им. Ленина», находясь в состоянии совершенного восторга от выступления Аллы Пугачевой. Она пела все второе отделение. Собственно, народ-то на нее и шел, а что там будет в начале, мало кого интересовало. Именно поэтому, особенно в первых рядах, были свободные места. Зато ко второму отделению, в перерыв, в театр прикатил весь московский артистический бомонд, в зал набилось столько зрителей, что сидели и стояли в проходах и перед сценой.

Каждая песня была маленьким спектаклем и хорошо подготовленной импровизацией. Так проникновенно, с таким чувством не пел никто из артистов, выступавших на эстраде.

Они были потрясены, как, наверное, и весь зал, когда на одной из песен вдруг отключился микрофон, а Пугачева лишь усилила голос и так легко допела до конца, словно пела без микрофонной техники всю жизнь. Зрители вскочили восхищенные, пораженные, завороженные и, стоя, аплодировали и кричали: «Браво!» Да, это было потрясающее зрелище!

Нестеров находился в странном состоянии. Одна его половинка была с Любой и вместе с ней восторгалась Пугачевой, а вторая – искала ответы на мучающие вопросы: «Что же будет дальше? Неужели вот так и закончится, толком не начавшись, моя карьера в ЧК? Что я скажу дядьке, брату, маме? Кому нужна такая система – через сорок лет вспоминать, что было? Почему надо людям жизнь калечить?!»

– Сережка! Ты со мной? У тебя сейчас такое странное выражение лица… я даже не знаю, как его описать. Жесткое, что ли… Отрешенное! Неприятности на работе?

– Да нет, солнышко, не обращай внимание. Так, мелочь всякая.

– Мелочь? – Она встала перед ним и взяла за лацканы пальто, будто собралась тряхнуть как следует. – Ты почему глаза прячешь? Ну-ка, посмотри на меня… Понятно! – протянула Люба последнее слово. – Не умеешь ты врать, Нестеров! По крайней мере, мне. Давай рассказывай, что случилось? Говори, пожалуйста, не молчи.

– Я не молчу, только рассказывать, в принципе, нечего.

Секунду или две она смотрела ему в лицо, потом отпустила его пальто.

– Что ж, не хочешь, не говори. Только знаешь, я врунов с детства не люблю. А ты врун, самый настоящий.

Сергей хотел ее обнять и обернуть все в шутку.

– Руки убери! Я сказала: убери руки!

Люба сделала резкое движение, освобождаясь от его объятий.

– Ведь ты сам мне говорил, что единственный человек, от которого у тебя нет секретов, это я. Говорил? Что мы должны полностью доверять друг другу, потому что иначе ничего не получится. Говорил? А сам что делаешь? Мы еще не поженились, а ты мне уже врешь. Я же вижу, не слепая, случилось что-то серьезное! Если ты мне врешь сейчас, что тогда дальше будет?

В глазах ее стояли слезы, но она сумела себя сдержать.

– А ничего не будет. Не хочу начинать нашу жизнь со лжи.

Люба решительно повернулась и пошла быстрым шагом, не оборачиваясь и высоко держа голову.

Сергей, догнав ее, схватил за плечи, стал целовать соленые от слез глаза.

– Любушка! Прости меня, пожалуйста, прости дурака! Не хотел тебя во все это вмешивать. Что ж ты у меня такая резкая? Сразу развернулась и пошла, королевна… Ну, все, все, успокойся!

Она начала улыбаться сквозь слезы.

– Все тебе расскажу, Любимочка моя! Только не здесь. Поехали ко мне, мама у дядьки, так что нам никто не помешает.

Дорогой он вспоминал ничего не значащие истории, забавные случаи, происходившие с ним и его друзьями. Люба слушала, но было видно, внутренне она напряжена и находится в ожидании того, что должно произойти, и, может, изменит всю ее жизнь.

Соседи большой еврейской семьей были дома и проявили «скромный» интерес к Любиной персоне. Пока Нестеров и его гостья снимали пальто и обувь в прихожей, каждый из них под тем или иным предлогом выходил в коридор и здоровался. Как же, разве можно такое пропустить? В кои-то веки Сережа привел девицу домой не глубокой ночью!

Любе было не по себе от такого любопытства, но она старалась не подавать вида. Нестеров, заметив «хитрые» соседские маневры, прошептал ей на ухо: «Не обращай на них внимания. Ты самая замечательная девушка в мире!»

Потом был чай с сушками и его рассказ о событиях дня: беседе с кадровиком; встрече с Михалычем, который ненавязчиво пытался наставить его на «путь истинный»; изучении всяких приказов и инструкций в попытке понять серьезность ситуации; разговорах с ребятами из отдела. А еще, чтобы хоть как-то разрядить ситуацию, он покрасовался перед ней в парадной шинели и фуражке, отдавая честь под козырек и маршируя, как на плацу.

Люба слушала молча, не перебивая, задумчиво улыбаясь, потом попросила показать семейный альбом. Внимательно рассматривала фотографии отца в форме майора НКВД, дяди – офицера пограничника, старшего брата, когда он еще был слушателем Высшей школы КГБ.

– Знаешь, Сереж! Папа рассказывал, что был на Дальнем Востоке, строил железную дорогу, его даже грамотой наградили, но как он там оказался, я, честно говоря, не знаю. Не представляю, какое преступление мог совершить мой отец. Конечно, человек он горячий, а как выпьет, может и натворить чего-нибудь. Но это мой отец. И этим все сказано. А еще я знаю, что папа копейки чужой не возьмет.

Она замолчала. Нестеров понимал, что нельзя ее сейчас перебивать.

– Сереженька, ты только не обижайся. Послушай меня спокойно…

Люба взяла его за руку.

– У тебя такая семья, прямо целая династия, ты безумно любишь свою работу и ребят. Когда рассказываешь о них, глаза такие довольные, счастливые. Разве ты сможешь без них и своей любимой работы? А я так понимаю, что, если ты на мне женишься, тебя из Комитета могут уволить. Так? Раз молчишь, значит, я права, могут. Что тогда будет? Подумай: женишься на мне, уйдешь с работы и, наверное, никогда не простишь мне этого… – Она никак не могла справиться с волнением. – Сережа, я поначалу легко ко всему относилась, думала, посмеемся, дурака поваляем и забудем. Но ты же сумасшедший. Ты невероятный сумасшедший! Я и не заметила, как влюбилась в тебя, глупая… Знаю, что не должна говорить этого, не должна…

Он поднял ее, как пушинку, на руки и стал целовать глаза, губы, пряди волос. Стены пошли хороводом, они потеряли чувство времени и пространства… Когда раздался стук в дверь и голос соседки позвал его к телефону, они очнулись на кровати, накрытые почему-то его парадной шинелью…

Ни тогда, ни после Сергей так и не узнал, что судьба его решилась семнадцатого декабря на совещании в кабинете начальника Управления.

– Рассказывайте, Станислав Михайлович. – Кирилл Борисович сразу дал слово начальнику информационно-аналитического отдела.

– Обобщив материалы, которые удалось найти в архивах, мы получили следующую картину… – И Станислав Михайлович открыл папку, на которой золотом было выведено «Для доклада». – Китаев Григорий Кириллович, тысяча девятьсот двенадцатого года рождения, из крестьян, уроженец деревни Волчок Моршанского района Тамбовской области, образование незаконченное среднее, беспартийный. В возрасте шестнадцати лет ушел из дома и перебрался в Москву. В июле тысяча девятьсот двадцать девятого года через биржу труда завербован на строительство Мавзолея на Красной площади, прошел спецпроверку, в материалах ОГПУ сведений компрометирующего характера не содержится. На спецобъекте работал вплоть до октября тысяча девятьсот тридцатого, на заключительном этапе строительства использовался для проведения отделочных работ во внутренних помещениях. Затем в течение полутора лет работал каменщиком на строительстве жилых домов и объектов промышленного назначения. В ноябре тысяча девятьсот тридцать второго года Китаев, работая продавцом булочной номер четырнадцать на Тверской улице, сейчас улица Горького, вместе с двумя рабочими получил на хлебопекарне продукцию, которую доставил к месту назначения. При приемке хлеба администрацией булочной выявлена недостача в количестве двух буханок, что послужило основанием для информирования правоохранительных органов по факту хищения кооперативной собственности.

Он перевернул страницу и обратился непосредственно к начальнику Управления.

– Кирилл Борисович, хочу отметить, что в это время началась широкая компания борьбы с расхитителями. В отношении лиц, уличенных в хищении государственного или кооперативного имущества, применялись санкции закона от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности», так называемый закон о колосках. В Уголовном кодексе РСФСР деяния, совершенные в рамках названного мной нормативного акта, квалифицировались по статье пятьдесят восемь прим как контрреволюционные действия, направленные на подрыв основ рабоче-крестьянской власти. В соответствии с положениями этого закона в качестве судебной репрессии за хищение, воровство колхозного и кооперативного имущества применялась высшая мера социальной защиты – расстрел с конфискацией всего имущества и при смягчающих обстоятельствах расстрел заменялся лишением свободы на срок не ниже десяти лет также с конфискацией.

Волосов с интересом и завистью наблюдал за главным информационщиком Управления. Для него, да и многих других, оставалось загадкой, как тому удавалось делать доклады, практически не пользуясь подготовленным материалом. Вот и сейчас он заглянул в свои записи лишь в самом начале своего сообщения.

Станислав Михайлович тем временем бросил взгляд на начало второй страницы и продолжил:

– Сигнал по факту хищения поступил в районный отдел ОГПУ. Дело было рассмотрено – от возбуждения до вынесения приговора – в течение десяти дней. Тогда законом были определены такие сроки, не более пятнадцати дней. В этом случае в процессе следствия рабочие, бывшие с Китаевым, свою вину и причастность к хищению категорически отрицали и указали, что неоднократно видели, как Китаев в конце рабочего дня собирал и прятал обрезки и остатки от разрезанного за смену хлеба. В своих показаниях они утверждали, что именно Китаев, используя свое положение старшего при получении и транспортировке хлеба, совершил преступление, ответственность за которое он пытается возложить на них.

Начальник Управления что-то пометил в своем блокноте.

– В ходе проведения очной ставки подозреваемый признал, что действительно собирал остатки хлеба, которые отдавал беспризорникам, постоянно находившимся около булочной, однако свою причастность к хищению двух буханок категорически отрицал. Несмотря на последнее обстоятельство, судебным решением на основании показаний свидетелей и частичного признания своей вины Китаев был признан виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей пятьдесят восемь прим УК РСФСР, и, учитывая смягчающие вину обстоятельства – преступление совершено впервые, размер хищения незначительный – приговорен к десяти годам лишения свободы с конфискацией имущества.

На этих словах голос Станислава Михайловича почти незаметно дрогнул.

– В декабре тысяча девятьсот тридцать второго года осужденный этапируется в исправительно-трудовой лагерь номер пятнадцать, дробь, сто тридцать девять двести семьдесят шесть, расположенный в Амурской области, на строительство Байкало-Амурской магистрали, где работал рабочим, звеньевым, затем мастером участка. В феврале тридцать восьмого досрочно освободился и перебрался в Узбекистан…

Начальник Управления опять сделал в блокноте пометку.

– После освобождения, тридцать восьмой–тридцать девятый годы, работал на стройках Ферганы. В конце тридцать девятого Китаев женится и переезжает к родственникам жены в Москву. Устраивается токарем на Машиностроительный завод имени «Двадцать пятого Октября». С началом Великой Отечественной войны завод перепрофилируют на выпуск авиадвигателей для истребительной авиации, рабочие и служащие получают бронь и освобождаются от призыва в армию. Зимой сорок первого года завод эвакуируют в Киров. В Москву производство возвращается уже в сорок четвертом. После войны, в сорок седьмом году, Китаев разводится с первой женой и женится вторично на Сабалиной Анне Семеновне. В мае сорок восьмого у них родилась дочь, Китаева Любовь Григорьевна…

Еще один листочек отложен в левую сторону и осталась последняя страничка.

– Китаев до настоящего времени работает на предприятии, куда был принят еще до войны. Называется оно сейчас «Маяк» и относится к особо режимным объектам, выпускающим продукцию военного и двойного назначения, входит в систему Министерства среднего машиностроения СССР и находится в оперативном обеспечении Четвертого Управления КГБ. Китаев имеет третью форму допуска к работе с секретными материалами, неоднократно проверялся органами КГБ. Компрометирующих материалов на него не имеется, характеризуется положительно, ударник коммунистического труда, портрет – на Доске почета.

– Образцово-показательный рабочий, – в голосе начальника Управления звучала легкая ирония.

– В общем-то, да, Кирилл Борисович. Хотя был один сигнал… – докладывающий сделал короткую паузу.

– По данным Первомайского райотдела КГБ, Китаев в своем окружении в резких выражениях, проще говоря, матом, – Станислав Михайлович улыбнулся, – критиковал руководство завода «Маяк» за бесхозяйственность, неумение руководить людьми и распоряжаться народным достоянием и наработанным опытом, агитировал за возвращение к сталинским методам наведения дисциплины на производстве. Ну, и так далее. Проявил себя как закоренелый сталинист. Сигнал проверили, политической составляющей не нашли и закрыли…

– Станислав Михайлович, – начальник Управления посмотрел в заметки, которые делал по ходу доклада. – Вы сказали, что уже в начале тридцать восьмого года Китаев был освобожден. Это фактически половина срока. Удалось выяснить основания, по которым он был освобожден?

– Кирилл Борисович, Китаев был одним из первых заключенных, которых потом в массовом порядке стали использовать на строительстве БАМа. Лагерь, где он отбывал заключение, входил в систему БАМЛАГа ГУЛАГ НКВД. Поскольку строительство проходило в особо тяжелых природных и климатических условиях, то для заключенных, перевыполнявших установленные нормы, на первых этапах прокладки трассы по ходатайству администрации для стимулирования производственной деятельности была введена система зачетов… – Начальник информотдела заглянул в свои бумаги и уточнил: – Три дня работы за четыре дня срока. По информации УКГБ по Амурской области, в архивных материалах имеются сведения, что к Китаеву и еще четверым заключенным было применено положение о зачете рабочих дней, а также нормы зачета, введенные в начале тысяча девятьсот тридцать пятого года двести сорок первым приказом НКВД. В соответствии с этим документом, заключенным, работавшим в ИТЛ БАМЛАГа, день работы засчитывался за два дня заключения, то есть год шел за два. В июне тридцать девятого существовавшую систему зачетов и условно-досрочного освобождения отменили… – Станислав Михайлович на секунду замолчал, потом продолжил, видимо, приняв для себя какое-то решение: – Извините за отступление, Кирилл Борисович, но, по-моему, это может быть интересно.

Он взял в руки последнюю страницу доклада.

– Мои сотрудники показали мне стенограмму заседания Президиума Верховного Совета СССР от двадцать пятого августа тысяча девятьсот тридцать восьмого года, где обсуждался вопрос о досрочном освобождении заключенных, отличившихся на строительстве вторых путей железнодорожной линии Карымская-Хабаровск. На этом заседании Иосиф Виссарионович высказался следующим образом, цитирую: «Правильно ли вы предложили представить им список на освобождение этих заключенных? Они уходят с работы. Нельзя ли придумать какую-нибудь другую форму оценки их работы: награды и т. д.? Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо. Будут освобождаться лучшие люди, а оставаться худшие. Нельзя ли повернуть дело по-другому, чтобы люди эти оставались на работе: награды давать, ордена, может быть. А то мы их освободим, вернутся они к себе, снюхаются с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться. Может быть, так сказать, досрочно их сделать свободными от наказания с тем, чтобы они оставались на строительстве как вольнонаемные? А старое решение нам не подходит. Давайте сегодня не утверждать этого проекта, а поручим Наркомвнуделу придумать другие средства, которые заставили бы людей остаться на месте, чтобы не было толчка к их отъезду. Семью нужно дать им привезти и режим для них изменить несколько; может быть, их вольнонаемными считать. Это, как говорилось, добровольно-принудительный заем, так и здесь: добровольно-принудительное оставление».

Станислав Михайлович положил листок в папку.

– Вот с этого времени, принимая во внимание предложение товарища Сталина, практика условно-досрочного освобождения постепенно стала сходить на нет. А еще через год, пятнадцатого июня тысяча девятьсот тридцать девятого года, появился секретный указ Президиума Верховного Совета СССР, номер ВС тридцать С, «О лагерях НКВД», в соответствии с которым органам суда и прокуратуры предписывалось прекратить рассмотрение дел по условно-досрочному освобождению, а Наркомату внутренних дел – практику зачетов одного рабочего дня за два дня срока отбытия наказания.

Станислав Михайлович закрыл папку.

– Так что, можно сказать, в этом плане обстоятельства для Китаева сложились благоприятно.

– Да уж куда благоприятней! – Усмехнулся генерал. – Пять с лишним лет лагерей за крошки хлеба и две буханки… – и он добавил: – Которые, скорее всего, Китаев и не брал.

Начальник Управления встал и вышел из-за стола; офицеры, как по команде, тоже поднялись.

– Спасибо, Станислав Михайлович. Хороший, обстоятельный доклад, а с учетом дефицита времени, вдвойне хороший. Не перестаешь меня удивлять. Еще раз спасибо.

Потом повернулся к Волосову.

– Сергей Иванович, справку по Китаеву – в личное дело Нестерова вместе с материалами проверки родственников невесты. Представление на него у вас с собой? Давайте сюда, и пригласите Нестерова ко мне на семнадцать пятнадцать. После встречи, если все пройдет нормально, я подпишу.

«Саблин» и «Архипелаг Гулаг»

«Саблин» позвонил примерно в час дня и запросился на встречу.

«Интересно, – думал Сергей, – что могло случиться? К чему такая срочность? Наверное, опять что-то накопал».

Нестеров вспомнил, как достался ему этот агент.

Дело на него пришло из Управления военной контрразведки. «Саблин» служил срочную службу в комитетской войсковой части, занимающейся пеленгацией радиостанций, нелегально работающих на территории СССР, и перехватом радийных сообщений разведцентров противника со своей агентурой. Через год службы он подал рапорт с просьбой оказать содействие в поступлении в Высшую школу КГБ. «Прошение», естественно, оказалось на столе у работника особого отдела, который по заведенному порядку встретился с кандидатом в чекисты. Парень ему понравился, толковый, мозги работают в правильном направлении – значит, можно и помочь такому хлопцу. Но, с другой стороны, у оперработника есть еще и план по вербовочной работе, так почему не совместить приятное с полезным? Пока суд да дело, товарищу сержанту было предложено послужить Родине в качестве негласного помощника органов государственной безопасности, на что тот согласился и выбрал себе псевдоним «Саблин».

К чести работника Управления военной контрразведки, слово свое он сдержал: перед демобилизацией агента оформил на него документы для поступления в Высшую школу. Вот только сам «Саблин» подкачал, не прошел медицинскую комиссию: после суточного дежурства у него подскочило давление, а когда через день его стали вторично экзаменовать, сработал эффект «белого халата». Так что вместо чекистской школы оказался он в гражданском вузе.

«Саблин» напоминал Сергею сотрудника Комитета, работающего под прикрытием: настолько грамотно и конспиративно вел себя; на хорошем уровне готовил сообщения о проделанной работе. Создавалось впечатление, что он с удовольствием жил своей второй, скрытой от чужих глаз, жизнью. И еще, чего не отнять, был фарт: с завидной и необъяснимой регулярностью «Саблин» оказывался в центре различных оперативно интересных ситуаций.

После восстановления связи на первой же встрече он рассказал Нестерову, что в общежитии его соседом по комнате оказался египтянин по имени Хасан, лет двадцати пяти, будущий студент факультета экономики и права. Объясняются они друг с другом с трудом, главным образом, на примитивной смеси русского с английским. В начале октября «Саблин», в перерыве между занятиями забежав к себе в общагу, застал соседа в обществе трех арабов, что-то горячо обсуждавших. На столе не было ни чая, ни угощения, только бумаги, похожие на документы, и несколько брошюр на арабском языке. Походило на собрание какое-то или заседание. Когда «Саблин» вошел, арабы прервали свой разговор, а Хасан постарался незаметно убрать бумаги с видного места. Вид у иностранцев был растерянный, ситуация казалась неестественной, но в спешке «Саблин» не придал этому особого значения, хотя в памяти зарубка осталась.

Через несколько дней, устроив генеральную уборку в комнате, на задней внутренней стороне прикроватной тумбочки Хасана агент обнаружил конверт, в котором находилось несколько листов бумаги с машинописным текстом на арабском языке и двумя печатями. Ему показалось, что именно их он видел на столе у Хасана во время недавнего собрания.

Взвесив обстоятельства, «Саблин» решил, что находка может быть интересна для сотрудников Комитета госбезопасности, которые, как предупреждал особист, обязательно должны выйти с ним на связь. Он понимал, что просто изъять документы нельзя, это насторожило бы иностранца, поэтому постарался скопировать арабские письмена, а то, что получилось, сохранил.

На взгляд Нестерова, изображенное было очень похоже на арабское письмо, кроме того, на отдельном листе были нарисованы оттиски печатей, однако понять, что там на самом деле, мог, конечно, только специалист. Сергей испытывал большие сомнения, что кто-нибудь, вообще, сможет разобрать эти «завитушки», однако, на всякий случай, показал их Димке Старшинову, главному отдельскому арабисту… Оказалось, что «Саблин» срисовал инструктивное письмо исполкома организации «Черный сентябрь», известной всем по проведению террористической акции на Олимпиаде в Мюнхене. Парадокс ситуации заключался в том, что до этого времени никаких сообщений или ориентировок о деятельности эмиссаров «Черного сентября» на территории Союза не было.

Но это были еще цветочки…

Треньканье звонка у входной двери прервало размышления Нестерова. Он машинально посмотрел на часы: пятнадцать тридцать, как всегда без опозданий.

– Вячеслав, привет. Проходи.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! Нарушил ваши планы?

– Есть немножко, но ты же без серьезного повода не стал бы меня дергать. Правильно?

– Конечно, Сергей Владимирович! Вот, смотрите… – Агент расстегнул молнию своей сумки и достал самодельную книгу, на первой странице которой значилось: «Александр Солженицын. Ахипелаг ГУЛАГ. Часть 1-я. Издательство “ИМКА-Пресс”. Париж».

– Так, и что это такое?

– Как мне объяснили, во Франции только что вышла книга Солженицына о сталинских репрессиях тридцатых годов. В Союзе ее еще нет, то есть официально нет. Нелегально завезли несколько экземпляров, которые бродят по рукам. На нашем курсе в соседней группе учится мой земляк Завадский Миша. Деловой такой парень, у него все время какие-то фарцовые заморочки, что-то покупает, что-то продает. Он и предложил мне «поработать», так сказать, на совместное благо, найти покупателя на книжку за тридцать процентов.

– А стоимость книжки?

– Сорок пять рублей.

– У него с мозгами все в порядке? Кое-кто за месяц такие деньги зарабатывает! Кстати, он что, еврей?

– Честно говоря, не знаю. Внешне вроде не похож, а там, кто их знает этих Завадских? А по цене… Я ему намекал, что продать будет трудно, кто, мол, такие деньги за какую-то хрень отвалит? Но Мишка уперся, как баран. «Ты ничего не понимаешь, – говорит, – за такую вещь можно вообще в два раза больше получить. Не хочешь заработать, не надо. Другого найду!» Пришлось браться, что б не нашел другого, – улыбнулся «Саблин».

– Значит, говоришь, хочет заработать… Тридцать рублей с книжки. Пятнадцать тебе идет, я правильно понял?

«Саблин» кивнул, соглашаясь.

– А лет пять колонии заработать не хочет? Это же семидесятая статья уголовного кодекса – «Антисоветская агитация и пропаганда»!

– Я тоже так подумал, поэтому сразу к вам. Не хватало, чтобы меня по случаю с этим товаром загребли. А что касается Мишки, по-моему, он об этом даже не задумывается. У него мозги в другую сторону повернуты: джинсы, рубашечки, «шузня» всякая. Купить – продать, вот его стихия. Мне кажется, книга для него лишь очередной товар.

– Хорошо, Вячеслав, твое мнение мне понятно. Давай, садись и пиши, что рассказал.

Нестеров взял в руки самодельное издание. Похоже, при изготовлении использовали ксерокс.

– Кстати, много у него этих книжечек? И где он их делает или у кого берет, тоже не забудь написать.

– Не, Сергей Владимирович! Чего не знаю, того не знаю. Мишка своих источников не сдает, так что…

– Ладно, пиши что знаешь.

Сергей, закурив, отошел к окну, приоткрыл форточку, чтобы дым уходил на улицу, а то хозяйка ругается, когда в квартире курят.

«Вот и твой шанс, Нестеров. Будут тебе грамоты, ордена и медали, – подумал он. – Это же антисоветчина, уголовное дело, как пить дать! В отделе ничего похожего нет. Начнем ковать железо, пока горячо. Быстренько план мероприятий по проверке сигнала сварганим, потом дело оперативной разработки заведем – и оп-оп, мальчонка, крути дырку на погонах!»

Он начал представлять, как будет докладывать материал Короткову, и перед ним забрезжила надежда, что с этого момента их отношения изменятся к лучшему: «Наконец-то перестанет гнобить меня, упырь болотный. А то все время шпыняет: “Плохо работаешь с агентурой! Не занимаешься воспитательной работой! Недостаточно целенаправленно формируешь и ставишь задания перед подсобным аппаратом!” Ничего, теперь я ему покажу, как я работаю с агентурой».

В таких мыслях прошло минут двадцать, пока «Саблин» излагал свой рассказ на бумаге.

– Готово, Сергей Владимирович.

– Так-с, посмотрим. – Нестеров пробежал сообщение глазами. – Нормально, ничего добавлять не будем. Книгу я беру себе.

– А деньги?

– Думаешь, я сорок пять рублей в кармане ношу? Хотя почему сорок пять? Ты же должен ему вернуть тридцать.

– Э, нет, Сергей Владимирович! Вы давайте, пожалуйста, всю денежку, а то я не в роли буду.

– Ладно, будет тебе сорок пять. – Нестеров еще не знал, как будет списывать деньги, но был уверен, что с задачкой справится. – Завтра позвонишь, договоримся, где встретимся. Я тебе деньги передам, и проговорим, как дальше действовать будем. А теперь марш-марш и разбежались.

Через полчаса Сергей был в здании на площади. По коридору шел – как птица летел. Встретил своего куратора по стажировке в отделе Супортина Алексея Ивановича, тот был в пальто и шапке, наверное, направлялся на какое-нибудь мероприятие. Поздоровались, бывший наставник задержал его руку и, посмотрев на Нестерова, сказал: «Торопишься, Сережа. Вижу, торопишься. Смотри, повнимательней будь! Спешка, она еще никого до добра не доводила». И пошел себе дальше с папкой под мышкой. Нестеров, конечно, отшутился вслед, но замечание Алексея Ивановича пропустить не мог, занозой осталось в голове.

Несмотря на внешнюю медлительность, Алексей Иванович никогда и никуда не опаздывал. Его проницательности, житейской и оперативной мудрости мог позавидовать любой из сотрудников. Он не стремился выбиться в начальники, но, несмотря на невысокую должность и майорское звание, был для всех непререкаемым авторитетом, в том числе и для руководства отдела. Отчасти возможно потому, что был одним из немногих, награжденных знаком «Почетный сотрудник госбезопасности», который в чекистской среде ценится не меньше, чем орден. К Сережке он с первого момента знакомства относился по-отечески, – что Нестеров, выросший без отца, ценил. С другой стороны, у самого Алексея Ивановича детей не было, поэтому, наверное, здесь был случай, когда симпатии оказались взаимными.

Нестеров соколом влетел в кабинет. Саня Муравьев оторвался от своих документов и с нескрываемой иронией посмотрел на него.

– Что, Серега, «Саблин» опять сенсацию в клюве принес?

Нестеров молча, с достоинством, не торопясь, достал из папки «Архипелаг «ГУЛАГ» и протянул Муравчику.

– Шо цэ такэ? Ничего себе!

От удивления брови Муравьева поднялись дугой, а глаза стали круглыми, как у филина. Но он, быстро взяв себя в руки, деловито полистал самодельное издание, пару страниц посмотрел на просвет.

– Слушай, Серый, ты хоть знаешь, что это такое? Я уверен, в Управлении еще нет ни одного экземпляра. Вчера только по ориентировке проходило, что в Париже издали книгу Солженицына, но никаких сведений, что она распространяется в Москве, не было… Сергунь, когда будешь начальству докладывать? Надеюсь, не сегодня? Дай мне на ночь, почитать, а? Будь человеком! Коротков же отберет, как пить дать!

Он прижал книжку к груди, как сокровище.

– Нет, сам подумай: тебе надо провести установочные мероприятия, на это уйдет время, а сейчас уже пять и ты все равно ничего не успеешь. Доложишь завтра, ничего не случится, мир не рухнет!

В это время в кабинет зашел Коротков.

– Что это у тебя, Александр Николаевич? – Сказал он, заметив в руках Воробьева книгу. – Твое?

– Нет, Борис Максимович, Нестеров только что со встречи принес.

– Ладно, разберемся. Бери все материалы и заходи, Сергей Владимирович.

Кабинеты рядом, и времени на раздумья не осталось. Нестеров подробно рассказал о встрече с «Саблиным»; Коротков тем временем читал агентурное сообщение, потом стал по диагонали просматривать «Архипелаг».

Излагая свои соображения, Сергей питал надежду, что заслужил хотя бы одобрения: добыть такой материал – не фунт изюма съесть. Однако Коротков молчал, мало того, за все время доклада ни разу не посмотрел на Нестерова. Не меняя угрюмо-кислого выражения лица, он взял с правой стороны стола Уголовный кодекс, полистал и раскрыл на нужной странице.

– Так, вот она, статья семидесятая – «Антисоветская агитация и пропаганда»… И что она нам говорит? Слушай, Нестеров, слушай!

Борис Максимович с выражением зачитал:

– «Агитация и пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления Советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы… – На последних словах он поднял вверх указательный палец, и голос его пошел вверх: – наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылкой на срок от двух до пяти лет».

Он посмотрел на Сергея и протянул с сарказмом:

– Да-а. Ты у нас прямо первооткрыватель. То «Черный сентябрь» найдешь, то фальшивомонетчиков, теперь вот антисоветский центр в университете раскопал. Те два сигнала мы на отработку в другие подразделения отправили, а с этим надо будет самим разбираться. Справишься? Может, Муравьева подключить? Не хочешь, по глазам твоим вижу, не хочешь… А головку свою умненькую не сломаешь? Ну-ну.

Коротков и не думал скрывать, что сомневается в возможностях Нестерова объективно разобраться в перипетиях этого дела, но палки в колеса вставлять не стал.

– Хорошо. Зайди сейчас к Риктеву, он поможет побыстрее получить установочные данные на Завадского плюс сведения по близким родственникам; всех проверишь по учетам с пометкой «Срочно». Это первое. Второе: подготовишь рапорт на заведение дела оперативной проверки и, как приложение, план первоочередных оперативных мероприятий. Документы доложишь завтра, к десяти. Все ясно? Действуй!

– Борис Максимович, а книга?

– Что книга?

– Книгу я могу взять? Она идет как приложение к агентурному сообщению, а его еще оформить нужно.

– Сообщение «Саблина» возьми и оформляй, как положено, а книгу оставь. Слушай, что ты опять умничаешь? Иди, куда я тебя послал, умник!

Нестеров, несколько расстроенный, ведь ему, как и Муравьеву, хотелось почитать и понять, чего такого «насочинял» этот Солженицын, пошел к Риктеву, где увидел такую картину: за столом – Славка с телефонной трубкой в руках, рядом – Рубен Оганесян, еще человек пять толпятся в кабинете с непонятной целью.

– Рубен, прошу, выручи! – проникновенным голосом говорит Славка. – Я сейчас наберу номер, а ты попроси Светлану. Я сам не могу, там подруга жены работает, она знает мой голос. Ты мужик или не мужик? Тебе что, трудно два слова сказать? – В голосе Риктева звучала откровенная обида.

Рубен, конечно, знал, что Славка – любитель всяких розыгрышей, но здесь все вроде бы было чисто. Потом жены – они такие ревнивые! Одна его Галя чего стоит.

– Ладно, давай. – Он взял трубку и со своим ярким армянским акцентом стал спрашивать. – Алло! Это Светлана? Алло! Вы что молчите? Светлану можно? Светлану мне нужно! – И вдруг, услышав голос, побледнел и бросил трубку на стол, будто у него в руке оказалась ядовитая змея.

Все находившиеся в кабинете услышали доносившийся из трубки женский крик:

– Совсем из ума выжил, бабник проклятый?! На работе у меня Свету завел, да? Свету ему надо! Я тебе покажу Свету! Ты у меня света белого не увидишь со своей Светой! – И пошли короткие гудки.

Ребята еле сдерживали смех. Единственный, кому было не до веселья, Рубен. Он сидел бледный на стуле, вытирая носовым платком пот со лба, и сам себе говорил: «Она же не пустит меня домой. Где я ночевать буду?» Потом поднялся, посмотрел на всех, с горечью махнул рукой и, не сказав ни слова, вышел из кабинета.

Наступила неловкая тишина, в которой громким показался чей-то тихий голос:

– Что-то мы не то сделали, мужики.

Как бы там ни было, через десять минут у Нестерова были все нужные ему данные…

Девичник

План по Завадскому был готов к половине девятого. Спасибо Сашке, помог, светлая голова, без него Нестеров вообще бы до первых петухов копался.

Сергей вышел из Управления, закурил.

«Ну, и куда? Домой? Куда ж еще? Люба на своем девичнике в «Антисоветской». Значит, руки в ноги и домой, к маме, очень кушать хочется. Кстати, надо мужиков тоже пригласить, до свадьбы осталось всего ничего, меньше двух месяцев. Сколько человек наберется? Михалыч, Муравьев, Эдик, Славка, Володька…» – Размышления подобного рода продолжились уже в метро.

– Следующая станция «Белорусская», – объявил приятный женский голос.

Его точно толкнул кто-то в спину: выйди на «Белорусской», пройдись пешочком, на девиц посмотри, как они там гуляют в «Антисоветской». Место тоже выбрали: шашлычная! Нет, чтобы интеллигентно, скромно, кафе-мороженое. В шашлычной же мужиков, как собак нерезаных. Вмажут водяры – и по бабам, а они тут как тут, родимые, рядышком. Глядишь, до нехорошего дойдёт…

Он пытался найти оправдание своим действиям, хотя, на самом деле, еще со вчерашнего дня, когда удалось выпытать у Ленки, лучшей Любиной подруги, время и место мероприятия, испытывал непреодолимое желание хоть одним глазком взглянуть на это «девичье собрание». Сергей сам себе не мог объяснить, чего здесь больше: ревности, любопытства или опасения, как бы кто не обидел его Любочку.

К началу десятого Нестеров по Ленинградскому проспекту быстрым шагом дошагал до «Антисоветской». Мороза особого не было, где-то минус пять–шесть с ветерком, так что замерзнуть он не успел.

Из громадных окон шашлычной, лишенных каких-либо занавесей и портьер, на тротуар падал достаточно яркий свет от люстр и настенных светильников, на которые не поскупилась дирекция заведения. Все, что происходило внутри, с улицы было видно как на ладони. В то же время наблюдающий, если не подходил близко к окнам, оставался невидимым для гуляющих в шашлычной.

Нестеров, прислонившись спиной к дереву у края тротуара, присмотрелся. Девчонки сидели за столиком рядом с окном, так что нашел он их сразу. Четыре подружки – одна другой краше. В глаза бросалась Леночка Заславская. Пару месяцев назад журнал «Огонек» разместил на обложке ее портрет и на последней странице сносочку сделал: фотография «Русская красавица», автор Крутицкий Г. М. А Ленка, между прочим, чистокровная еврейка, по папиной линии у нее в роду одни раввины. Вот уж она поиздевалась над девчонками: «Так кто из нас еврейка? Я или вы?». Это все, конечно, шуточки, но если не знать Леночку лично и ее родословную, то с обложки журнала на фоне зимнего, запорошенного снегом леса, в белой шали тонкой вязки, большими, прекрасными карими очами на тебя смотрит настоящая русская красавица!

Рядом с ней Татьяна Иванова. Блондинка, причем натуральная, длинные волосы собраны на голове какой-то невообразимой корзиной сложной конструкции. Голубые невинные глаза как будто говорят окружающим мужчинам: «Ах, я так одинока! Кто спасет меня в этом огромном и страшном мире?» Или что-нибудь в этом роде. Каждый из поклонников, а их у нее с десяток разных возрастов и положений придумывал свою легенду иссушающей любви. Правда, обладатели пылких чувств в основном были из числа домогателей до ее роскошного тела. А вот соискатели на звание жениха почему-то не торопились. Танечка пару раз обожглась и поэтому всех своих поклонников держала на определенной дистанции. Сливаться не позволяла, но и не гнала, оставляя для жаждущих свет мерцающей надежды…

Ее полной противоположностью была Галка Рассказова, сидевшая напротив. Красавица – не красавица, но безумно привлекательная девушка с отчаянностью искательницы приключений во всем своем облике. Она не утруждала себя глубокими моральными и философскими проблемами, жила, что называется, одним днем. Находились люди высокой морали, считавшие ее поведение легкомысленностью, граничащей с распутством, однако подавляющее большинство ребят и девчонок принимали ее такой, какая она есть: веселой, бесшабашной, безгранично доброй, органически не способной на ложь и притворство. Тем более что она никогда не вела себя вызывающе, и ее поведение было естественным. А мужики? Что мужики? У каждого свои слабости.

Рядом с Галкой, ближе к проходу, сидела Любочка. Нестеров поймал себя на мысли, что до сих пор так и не смог понять, чем она его так приворожила. Невольно вспомнились слова мамы: «Вон, какие у нее глазищи зеленые. Колдунья, прости меня, Господи! Околдовала она тебя, сыночек! Ты, кроме нее, теперь никого и видеть не хочешь, даже мать родную. А что в ней хорошего? Одно слово – колдунья!»

«Кто знает, может и права мама? – Пронеслось в Сережкиной голове. – Взять хоть сегодняшнюю картинку: девчонки одна другой краше, а мужики только на нее пялятся… А чего это официант им бутылку шампанского принес, у них еще вино не допито? Понятно… Презент вон с того столика, за которым четверо парней в одинаковых клубных пиджаках… Вот, козлы, руками машут… Какая-то эмблема на нагрудном кармане… отсюда не разобрать».

Возмущение Нестерова нарастало.

«Девчонки, вы обалдели? Будете пить шампанское на красное вино? Да вам по мозгам так вдарит, мало не покажется!.. Дурочки, пьют! И еще этим униформистам глазки строят, улыбочки делают… Мужикам этого только и надо, чтобы перейти к активным действиям. Хорошо, хоть танцев нет… Ладно: Галка – здесь все понятно, она сейчас еще пуговички на кофточке расстегивать будет. Но моя-то куда?! Тоже мне, Мэрилин Монро советское!»

Сергей потерял счет времени и в возбуждении, которое его охватило, не замечал своего состояния, хотя на самом деле морозец медленно, но уверенно делал свое дело: ноги в легких ботиночках были как деревянные.

…А в шашлычной от визуальных контактов перешли в вербальным, стали перекидываться репликами. Потом один из парней встал, чтобы подойти к столику девушек… Мамочки родные! Да в нем за два метра роста! Это же баскетболисты… точно, баскетболисты! Из сборной, наверное, то-то у них пиджаки одинаковые.

– Спортсмены не пьют, спортсмены не пьют! – бормотал Нестеров. – Пьют, еще как пьют! И закусывают неплохо… По девкам, смотрю, тоже не дураки, – уже со злостью отмечал он. – Не жениться же они собрались… Дело известное, по пьяни любая подойдет… Нет, ты смотри: вот дуры! Смешали красное с шампанским, и теперь им море по колено. Что баскетболисты, что футболисты – без разницы… Любочка! Ты-то куда? Нет, этого я от тебя не ожидал! Что ж ты делаешь, невеста?

Злость и возмущение переполняли. Он несколько раз порывался уйти, но не мог этого сделать: что-то держало его не хуже морского каната.

В ресторации все катилось по накатанной дорожке: закуски съедены и вино выпито, пары определились, пора, как говорится, и честь знать! Компания вышла из шашлычной вся сразу. Девчонки глупо хохотали, а баскетболисты, прилично выпившие, имели сытые, довольные и дурацкие физиономии. Сергей, сделав из темноты несколько шагов, оказался прямо перед ними.

– Ты? – От удивления Любины глаза стали еще больше. – Ты что здесь делаешь?

– Как ты можешь… я все видел…

Он никак не мог сформулировать, что хотел сказать, да еще губы, замерзшие на морозе, плохо слушались. Но ему казалось, что она предала его, предала их любовь.

– Ты следил за мной? Нестеров, это низко, подло и отвратительно! Ты следил за мной, как за преступницей! Не доверяешь, да? Зачем тогда свадьба, кольца? Господи, я, наверное, с ума сошла, поверила тебе. Как последняя дура, поверила… Знаешь что? Я не желаю связывать свою жизнь с таким, как ты. Я разрываю нашу помолвку. Все, ты свободен. Иди на все четыре стороны! – И, повернувшись к спутнику-баскетболисту, скомандовала: – Пошли!

Они направились к метро. Он – два метра с чем-то. И она – ему по пояс. Смешно, конечно, только Сергею было не до смеха. Для него мир рухнул. Все кончено! Но ведь Люба не права, сто раз не права. И что, от этого легче? Да пропади все пропадом!

Ему было так плохо, горько и обидно, как никогда в жизни.

Прошло три недели. Наступило воскресенье.

Нестерову, неприкаянной душе, дома делать было нечего, разве что слушать свою повеселевшую маму. Идти куда-нибудь вроде киношки или театра не хотелось, и он уехал на работу. Что поделаешь? Коротков ясно дал понять: в понедельник, в крайнем случае, во вторник, заключение по делу Завадского должно быть готово.

В отделе никого не было, что только радовало: телефоны не звонят, люди не шастают, начальство не достает. Идеальная ситуация: сиди спокойно и думай.

Он снова перечитал дело Завадского, которому дал псевдоним «Ренегат», с вопросом, заданным самому себе: «Так что же остается в сухом осадке?». Получалось следующее:

«Завадский Михаил Борисович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, еврей, уроженец города Херсона, член ВЛКСМ, образование среднее, обучался в школе с углубленным изучением английского языка, характеризуется положительно, был заместителем секретаря школьного комитета ВЛКСМ, школу закончил с золотой медалью. Там же учатся его двое младших братьев и сестра.

Отец, Завадский Борис Моисеевич, тысяча девятьсот тридцатого года рождения, еврей, член КПСС, заведующий городским управлением сети общественного питания, не судим, компрометирующих материалов в процессе проверки не получено, в агентурной сети не состоит, доверенным лицом не является, характеризуется положительно, имеет государственные награды и ведомственные поощрения.

Мать, Завадская Софья Иосифовна, тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, еврейка, домохозяйка, по оперативным учетам не проходит.

Из агентурного сообщения источника «Киров»: «М. Завадского знают многие на факультете, как иностранцы, так и наши студенты. Очень общительный, энергичный, целеустремленный. Хорошо знает английский, что снимает проблему языкового барьера. Михаил всем известен как нужный человек в том смысле, что, если тебе что-нибудь нужно, обращайся к Завадскому, и он достанет. Очень любит деньги, принесет любой дефицит. Связей много, политикой не интересуется. Непонятно, как он успевает учиться. Такое впечатление, что постоянно крутится в различных коммерческих проектах. Говорят, работает с большими деньгами, хотя по внешнему виду не скажешь. Одевается просто, неброско, однако вещи больше дорогие, о чем понимают и знают немногие. В быту никаких излишеств не допускает».

В деле было еще четыре сообщения, в том числе от агента-иностранца, и все источники отмечали аполитичность «Ренегата», ярко выраженное стремление к личному обогащению. Наружное наблюдение, которое велось в течение десяти дней, фиксировало его многочисленные контакты с фарцовщиками, спекулянтами, цеховиками – объектами заинтересованности родной советской милиции. Но ни одного человека, проходящего по делам об антисоветской агитации и пропаганде, не было. Наружке не удалось определить место, где «Ренегат» изготавливал или заказывал изготовление копий «Архипелага». Только в одной сводке отмечалось немотивированное посещение им одного из московских НИИ, где есть копировально-множительное бюро. Проверкой установлено, что его заведующая носит фамилию Завадская. Не исключено, что родственница. Интересно, можно ли такое бюро использовать с целью создания копий книги?

Нестеров, сделав пометку: «КМБ, Завадская – «Ренегат», райотдел», – встал, открыл форточку окна, выходившего во внутренний двор, и закурил. Он знал, что его мучает. Чем дальше шла разработка, тем яснее Нестеров понимал, что «Ренегат» никакой не антисоветчик. Нет у него умысла на совершение действий по подрыву Советской власти, а есть только одно страстное желание: хапнуть побольше денег. Помнится, на лекции по уголовному праву потрясающий преподаватель, профессор МГУ, доктор юридических наук Голованов говорил:

– Товарищи слушатели! Инкриминируя субъекту статью семидесятую, самое главное, вы должны установить, есть умысел в его действиях или нет. Нет умысла – не ваше это дело, товарищи. Хотя можете, конечно, а в некоторых случаях будете обязаны, доказывать, что субъект непременно должен был предвидеть наступление негативных последствий в результате своих действий. Но это дело очень непростое. Как провести грань: мог или не мог, – и где она проходит, эта тонкая, часто совсем незаметная линия раздела?

Нестеров не заметил, как догорела сигарета.

«И что теперь? – эадал он себе вопрос. – Закрывать дело, а этого барыгу профилактировать, чтоб неповадно было? Скандал будет, и еще какой! Как там Борис Максимович говорит: “Открыть дело – много ума не надо, ты попробуй его закрыть”… Или продолжать с перспективой возбуждения уголовного дела? А что? Формальные признаки налицо, и я буду на хорошем счету у руководства. Ребята не будут злиться, а то в прошлую пятницу чуть не сцепились…»

В пельменной у Политехнического их было пятеро. Когда пошла третья бутылка, он не выдержал:

– Мужики, что делать? Раскручивать «Ренегата» дальше совесть не позволяет. Ясно же, как божий день, никакой он не антисоветчик. Чистой воды спекулянт. Закрывать – страшновато. Коротков меня тогда вообще с дерьмом смешает.

– А причем здесь Коротков? – Михалыч выставил нижнюю челюсть вперед как знак к началу драки. – Борис Максимычу, конечно, счастья мало от того, что в годовом отчете одним реализованным делом меньше, но ничего, переживет. И мы переживем, хотя не без потерь. Мы ж думали, ты – боец. Но, наверное, ошиблись. Сначала прокукарекал: «Антисоветский центр, антисоветский центр!». Пол-отделения на него пахало и до сих пор пашет в усиленном режиме, а как дело доходит до продолжения с финальной фразой: «Встать, суд идет!» – в кусты? Очко сыграло? Ответственности боишься? Или жалко стало? Кого? Дерьмо всякое? Не мы, так менты его посадят. И сто раз правы будут…

– Ну, чего ты несешь, Михалыч? – перебил его Нестеров. – Причем здесь жалость? Хотя ты прав. Жалость есть… А тебе самому не жалко будет, если человек сядет за преступление, которое не совершал, да еще по статье из раздела «Государственные преступления»?

– Серега! А ты почему за всех все решаешь? – Вклинился в разговор Володька Моренов. – И за руководство отдела, и за следствие, и за судебные органы. Не много ли на себя берешь, дружище? У тебя, по-моему, головокружение какое-то. Остановись, парниша. Все не в ногу, один ты правильно шагаешь?

– Вы что? Не понимаете, о чем речь? Да ведь так можно человеку судьбу сломать!

И тут вступил, икая, уже прилично набравшийся Дима Старшинов:

– Нестеров, он у нас – гуманист, а мы – па-ла-чи! Ик! У нас руки по локоть в крови, а он людей любит, он хороший… Ик!

Всех привел к согласию Боря Сомов, который, разливая по стаканам, сказал:

– Братцы, чего на Серегу набросились? Он хотел посоветоваться с нами, а получил разбор персонального дела. Бросьте выступать, в конце концов! Все в свое время придем к одному знаменателю. Давайте лучше вмажем за нашу нелегкую чекистскую долю!

Выпили, закусили, посудили-порядили, взяли еще одну, но задушевной обстановки не было. Черные кошки все-таки прошмыгнули…

Голова у Нестерова трещала всю субботу. Только к воскресенью, уже на работе отошел, а осадок на душе от субботнего разговора остался.

«Так что же делать?» – в который раз спрашивал себя Сергей.

В коридоре послышались шаги, кто-то приближался; дверь, наконец, приоткрылась, и в кабинет заглянул Алексей Иванович.

– Сережа, привет! – Наставник был искренне рад. – Иду, смотрю: дверь приоткрыта. Кто там такой трудолюбивый, думаю? Чего не отдыхается? Я – на дежурстве, мне простительно, а тебе, дорогой мой, с невестой надо быть в выходной, а не на работе.

Алексей Иванович, видимо, заподозрил что-то.

– Кстати, у тебя все в порядке? В последнее время с трудом стал узнавать тебя. Худющий, кожа да кости. Злой, нервный… Ну-ка, давай рассказывай, что у тебя стряслось.

Алексей Иванович явился Сергею, как добрый волшебник из сказки. За всеми своими переживаниями, и служебными, и личными, он забыл, что есть человек, которому можно открыться. И Нестеров без утайки рассказал все, что наболело: и про «Ренегата», источник конфликта с ребятами и с самим собой; и про разрыв с Любой, из-за чего он последнюю неделю ни спать, ни есть не может.

Алексей Иванович, в свойственной ему манере, был нетороплив и раздумчив.

– Знаешь, никто тебе помочь не сможет, поскольку все, что произошло и происходит, твоих рук дело. – Он поудобнее устроился на жестком стуле и стал раскладывать события на составляющие. – Смотри. Тебе принесли сигнал о распространении антисоветской литературы. Сигнал важный, но есть целый ряд неясных моментов; ты, как понимаю, до сих пор во многом разобраться не в силах. Что ты делаешь? Вместо того чтобы, не торопясь, вникнуть в саму суть вопроса, сразу занимаешь обвинительную позицию по отношению к неизвестному тебе человеку. Как его, Завадский? Ты какую ему кличку дал? «Ренегат». А кто такой ренегат? Человек, изменивший своим убеждениям и перешедший на сторону противника, – другими словами, предатель и враг. А как же ты его в изменники определил, если не изучил, не понял побудительных мотивов поведения? Мало этого, своим отношением еще на первых этапах развития ситуации ты и ребят, и Короткова соответствующим образом настроил. А теперь даешь задний ход?

Нестеров опустил глаза.

– Как будешь выходить из положения, дело твое, но не иди по легкому пути. Ты крепкий парень, многое можешь выдержать, поступай так, чтобы мог потом в глаза людям спокойно смотреть, и помни: жизнь человеку испортить легко, особенно в нашей конторе и с нашими возможностями. А вот исправить ошибку, признать свою неправоту – этого у нас не любят… Хотя кто и где это любит?

Алексей Иванович встал, прошелся по кабинету и приступил к разбору следующей ситуации.

– С девушкой своей тоже намудрил, будь здоров. Она предупреждала, что устраивает девичник? Ты ее отпустил? Так чего же ты хочешь? Знаешь, что на мальчишнике ребята делают? Правильно: выпьют так, что мама не горюй, и к девчонкам пристают, и жених при этом должен быть в первых рядах. А на девичнике, думаешь, по-другому? Нет, брат, то же самое. И куда ты тогда поперся? Если уверен в ней, зачем контролируешь?

Наставник подошел к Сергею и легонько стукнул его по лбу.

– Хоть теперь понял, голова садовая, сколько проблем создал и себе, и другим? Сергей, будь мужиком, в конце концов. Ну-ка, встряхнись! Не сиди сиднем, завязанные узлы сами не развяжутся. Действуй, действуй, дорогой! – Алексей Иванович посмотрел на часы. – Э-э, что-то засиделся я у тебя, пора на дежурство. Давай лапу, Сергей Владимирович.

И Алексей Иванович вышел, плотно прикрыв дверь.

Несколько секунд Нестеров сидел неподвижно. Потом резко встал, сделав плечами движение, будто сбросил с себя тяжкий груз, сложил бумаги в сейф и набрал Любин номер. Никто не ответил. Оставалась единственная возможность узнать, где она, через Леночку Заславскую, застать которую дома в воскресенье, впрочем, было нереально. Однако ему повезло, «русская красавица» сама взяла трубку. Для начала отчитала Нестерова как следует, сравнив с определенным длинноухим животным с длинным хвостом, но тем не менее сказала то, что он хотел услышать:

– Да нет ее в Москве, они всем КБ уехали в дом отдыха… Какой? Откуда я знаю, как он называется? Они и меня приглашали, но я не смогла, у меня тут семейный переполох, проблемы с братом… Встречаться мы должны были на Белорусском вокзале в девять тридцать, потому что в десять идет электричка… Да, не знаю я, до какой станции! Люба говорила, там спортивная база то ли штангистов, то ли олимпийцев, они у меня все на одно лицо!

Больше Нестерову выжать из нее ничего не удалось, но и за это, как говорится, спасибо.

Сергей поднялся к дежурному по Управлению. На «вахте» был Петров, ходивший лет десять в оперативных дежурных. Он сразу сказал, что по Белорусской ветке есть только одна база олимпийского резерва – тяжелоатлетов – в районе станции Усово.

– Петров, откуда ты знаешь?

– От верблюда. Поработаешь с мое, еще не то узнаешь. Оперативный дежурный должен обладать максимальным объемом знаний по всем направлениям и быть готовым в любое время сообщить необходимую руководству информацию. Вот так, молодой! Понял? Если тебе нужно в Усово, расписание справа в коридоре.

Нестеров, пораженный немыслимой осведомленностью капитана Петрова, в недоумении пошел к двери, и вдруг услышал:

– Сергей! Ты что, поверил? Вот чудило! Да у меня дача в Усово рядом с базой!

В коридоре на стене Нестеров нашел расписание движения электричек по всем направлениям и схему железных дорог.

Действительно, с Белорусского вокзала есть утренняя электричка на Усово в десять ноль две. Это совпадало с тем, что говорила Леночка. Круг поиска сузился. Усово – конечная станция, к тому же ветка-одноколейка, а это повышает шансы встретить ее прямо там.

«Выезжают всегда после обеда, – рассуждал Нестеров. – Посмотрим, точно, есть такой поезд на Москву, в пятнадцать двадцать семь, а следующий уже в двадцать ноль одна, но это поздновато. Значит, остается – пятнадцать двадцать семь. Теперь для меня: ближайшая электричка на Усово в тринадцать тридцать пять… Обалдеть! Сейчас уже двадцать пять минут первого! Мне же, кровь из носу, надо успеть! Они с этой электричкой в Москву будут возвращаться».

На вокзале у грузин за бешеные деньги Сергей купил красные гвоздики и завернул их в «Московский комсомолец». Бегом рванул на платформу, вскочил в отходившую электричку. В Усово он был без пяти три. На платформе в ожидании поезда на Москву стояло человек пять мужиков и теток с какими-то баулами, корзинами. И Сергей Нестеров. С гвоздиками в газетке.

На пригорок, метров за сто пятьдесят, выехали и остановились три автобуса с надписью на борту «Турист»; из дверей посыпалась молодежь. Китаева с подружками вышла из второго автобуса, стали разбирать вещи, потом она, подняв голову, посмотрела в сторону железнодорожного полотна.

– Девчонки, везет же некоторым, кого-то встречают. Посмотрите, как красиво! По белому снегу идет молодой человек с красными цветами…

Татьяна Иванова тоже посмотрела в сторону платформы и совершенно буднично сказала:

– Люб, ты хоть очки носи, что ли. Это ж Нестеров твой идет.

Сердце ее упало и разбилось на мелкие кусочки, она и сама теперь видела, что к ним навстречу идет ее Сереженька.

– Все, девочки! – прошептали губы. – Я погибла. Наверное, это – судьба!

В вагоне Нестеров сидел в окружении ее подружек, травил анекдоты, рассказывал смешные истории. Все хохотали и веселились, а Люба с цветами на коленях смотрела на него и тихо улыбалась.

«Господи! Откуда ты взялся на мою голову! – думала она. – Видно, никуда мне от тебя не деться, если даже здесь меня нашел… Да и не хочу я никуда пропадать и тебя никуда и никогда не отпущу».

Зима 1976 года. Семушкин

Нестеров шел от Бульварного кольца по улице Дзержинского к зданию Комитета и на ходу прикидывал, что надо сделать из обязательной программы, чтобы часикам к десяти вечера все-таки оказаться дома.

Народу на работе осталось немного. Руководство, как ни странно, уехало, а на месте секретаря с видом большого начальника сидел Семушкин, дежуривший по отделу. Увидев Сергея, он недовольно фыркнул.

– Ты б еще полпервого ночи пришел.

«Вот засранец, – подумал Нестеров. – Какое твое собачье дело, Семушкин, когда мне приходить и уходить? Лучше сиди и не питюкай, Наполеон недобитый!»

В кабинете, обложившись бумагами, работал Муравчик.

– Сань, привет! Опять эпистолярное творчество? Мы пишем, пишем, пишем… – пропел Нестеров на манер детской песенки. – Эх, «собрать бы книги все и сжечь»!

– Шутки шутить изволите, Сергей Владимирович! Сам знаешь, без этого нам никуда.

Муравьев посмотрел в документ, который писал, и пришлепнул его ладонью.

– Надо передохнуть… Как дома, как сынуля?

– Замечательный мужичок! От горшка два вершка, башкенция вот такая здоровая! Еще не говорит, но понимает абсолютно все.

Нестеров сел на край своего стола.

– Приехала к Любаше Лида, лучшая ее подруга. Сидят, ля-ля разводят, наследник тут же на ковре в машинки играет, потом Лидуня говорит: «Люб! В горле что-то пересохло, у тебя вода кипяченая холодная есть? Будь дружком, дай, пожалуйста». Нельзя же отказать в такой малости самой лучшей из подруг, и Любочка спокойно транслирует ее просьбу: «Олежик! Сходи на кухню, возьми на раковине большую синюю кружку, поставь на стол, там же стоит чайник, из него нальешь половинку и принесешь тете Лиде». Тот молча встает и выходит из гостиной. Задушевная подруга недоуменно спрашивает: «Ты с кем сейчас разговаривала? Хочешь сказать, что он действительно принесет воды? Люб, ты меня разыгрываешь? Да он до стола не дотянется». «Не волнуйся, стул подставит и достанет. Что ты переживаешь? Сейчас увидим». Пока судили-рядили, смотрят в дверях стоит Олежка. Нижнюю губку прикусил от усердия, в двух руках зажата синяя кружка с водичкой. Подошел и аккуратненько протянул ее тете Лиде. Та – в шоке. – Сергей сиял от счастья, как начищенный пятак. – Жалко мало видимся: ухожу на работу, он еще спит; прихожу – он уже спит. Я у него как легенда: вроде есть, но вроде и нет.

– Не ты один, у меня та же песня. Домой попал вчера только в одиннадцать, девчонки спят, сел ужинать на кухне. Ставит моя Ирина передо мной макароны с мясом и чуть не плачет: «Саша, у тебя совесть есть, в конце концов? Я тут гуляю с Леночкой и Стешенькой и слышу, как тетки на скамейке говорят: «Господи! Какая жалость! Такая молодая, красивая женщина, двое детей и без мужа». Надоело мне видеть тебя только по ночам. Хоть в выходные можешь с девчонками позаниматься?» И что я ей скажу? Где они, Серега, наши выходные?

– Где-где? В Караганде, у тетки на плите!

Не успели отзвучать последние слова, как распахнулась дверь, и образовался взбудораженный Боб Сомов.

– Слушайте, будет хоть какая-то управа на Семушкина или нет?! Что ж он всех воспитывает, указания раздает, командир недорезанный! Вы представляете, этот рыжик хренов, без году неделя в Комитете, стал меня учить, как правильно дела подшивать, как квартальные планы готовить! Димке сделал замечание, что тот оформляет документ с нарушениями положений инструкции по делопроизводству. И все это с таким выпендрежем… сил нет смотреть и слушать. Ребята, надо Семушкина проучить так, чтоб на всю жизнь запомнил, Спиноза кудрявая!

Нестерову идея понравилась,

– Нет проблем, я – за! Саня, ты как?

– Ты мою любовь к этому задаваке знаешь. Я готов, в разумных пределах, конечно. Что делать-то?

– Спокойствие, только спокойствие! – Нестеров почувствовал себя в ударе. – За свою жизнь я уже поставил три спектакля по собственным сценариям, один в средней школе и два – в Высшей. Это будет четвертый. Надеюсь, не последний. Кто еще живой в отделении?

– Старшинов.

– Четверо… Нормально, больше и не нужно. Зови сюда Диму… – Сергей ненадолго задумался, что-то припоминая. – У нас же сейчас мероприятие какое-то в Воронеже? Да? Спасибо, Александр Николаевич, ты, как всегда, в курсе событий. – Нестерова охватил творческий порыв. – Итак, в Воронеже проходит Всесоюзное совещание представителей землячеств стран латиноамериканского континента. Мы имитируем угон пассажирского самолета участниками этого мероприятия – гражданами Боливии и Чили, членами леворадикальной группировки… пусть будет «Амигос пур либертад» – «Друзья свободы». При этом угон самолета, следующего рейсом Аэрофлота из Воронежа во Франкфурт-на-Майне, произойдет с целью передачи террористическим организациям Ближнего Востока материалов особой важности, похищенных из сейфа начальника нашего отдела Ляпишева. В этой ситуации руководство КГБ СССР через дежурную оперативную службу потребует от нас в лице ответственного дежурного Семушкина принять неотложные меры и остановить проклятых террористов.

– Серый, ты обалдел? Когда это из Воронежа самолеты за рубеж летали? У них только кукурузники. И как можно что-нибудь украсть у нашего Ляпишева из сейфа?

– Слушайте, ребята, вы какие-то скучные, зашоренные. Ложь должна быть чудовищной, только тогда в нее можно поверить. Слушайте меня… – Сергей начал режиссировать. – Боб, открой двери в нашем кабинете и в вашем, напротив. Прямая видимость есть? Отлично! Распределяем роли следующим образом: я – един в двух лицах.

Начинался театр одного актера.

– Первое мое лицо – помощник ответственного дежурного по Комитету государственной безопасности СССР майор Крячков, который действует, то есть звонит по телефону оперативной связи по вашей отмашке из кабинета напротив. Второе лицо – это я сам в своем любимом кабинете, вместе с вами обрабатываю Семушкина.

Тут же Нестеров распределил и другие роли. Сначала – Муравьеву.

– Саша, ты на своем месте и следишь за тем, чтобы наш объект не уходил от ответственности. Он же дежурный!

Подняв палец и глаза для большей значимости, он продолжил:

– В соответствии с положениями инструкции по несению дежурства в подразделениях КГБ СССР, в отсутствии руководства и невозможности осуществления связи с ним, дежурный является старшим начальником и должен принимать решения самостоятельно. В меру компетенции, конечно. Но Семушкин, думаю, про компетенцию не помнит. Александр Николаевич, не давай ему возможности связаться с нашими командирами.

Потом Старшинову:

– Дима, Дмитрий Сергеевич, родимый! Ты – у себя, твой аппарат оперативной связи будет телефоном помощника ответственного дежурного КГБ майора Крячкова и других дежурных любых родов войск и соединений. Ты принимаешь звонки. Можешь ничего не говорить и только слушать, но лучше все-таки поддерживать разговор. И еще. По сигналу Боба сам звонишь на мой номер оперативной связи.

И, наконец, Сомову:

– Боря, стоишь в проеме двери и передаешь сигналы Старшинову: звони или бери трубку и слушай. Но главная твоя задача – способствовать принятию Семушкиным самого неправильного решения из всех неправильных.

Нестеров всех захватил своей азартностью.

– Мужики, сценария, как такового, нет, действие построено на сплошной импровизации, главные роли я беру на себя, вы подыгрывайте. Может, конечно, ничего и не получится, но вряд ли. Семушкин должен купиться, никуда не денется. По местам!

Первую команду Сергей дал Муравьеву и Сомову:

– Саша, звонишь Семушкину и приглашаешь его на мой аппарат оперсвязи для разговора с дежурным по Комитету. Я – напротив. Боб, как только он придет, и Саня ему скажет о звонке, даешь сигнал, чтоб я, как майор Крячков, позвонил ему по оперативной связи и дал вводную. А дальше… Бог не выдаст, свинья не съест. Как поет наш Михалыч: «Возьмем винтовки новые!»

Муравьев по открытой линии набрал номер секретариата:

– Владимир Александрович, Муравьев… Давай срочно к нам, тебя дежурный по Комитету спрашивает.

– Пусть мне сюда перезвонит, я на месте, – исполненным достоинства голосом ответил Семушкин.

– А у тебя оперативная связь есть, аппарат ОС стоит?

Семушкин поперхнулся: он же сидел на месте секретаря отдела, какая там может быть спецсвязь?

– Не-а…

– Володь! Кончай мякину жевать, пулей сюда, если еще хочешь работать в Управлении. С ответственным дежурным по Комитету не шутят.

Через пятнадцать секунд Семушкин был в кабинете Муравьева и Нестерова.

– Что случилось-то? Почему меня?

– Никого из руководства нет, так что ты у нас самый старший начальник.

Зазвенела тревожно оперативная связь, Семушкин взял трубку:

– Слушаю.

– Это кто такой слушает? – Голос был грубый и требовательный. – Вы что, на даче отдыхаете или на курорте? Представляться не учили? С вами говорит старший помощник ответственного дежурного КГБ СССР майор Крячков. С кем имею дело?

– Дежурный по отделу оперуполномоченный старший лейтенант Семушкин! – Голос у Володи почему-то сел.

– Товарищ дежурный, доложите о местонахождении руководства подразделения!

– Заместитель начальника отдела полковник Зитин – в отпуске, начальник отдела полковник Ляпишев в девятнадцать часов отбыл домой.

– Кто из вас лжет, вы или Ляпишев? – услышал Семушкин в трубке и присел. – Жена вашего начальника заявила, что дома его нет, раньше одиннадцати он никогда не приходит. Он так и сказал, что едет домой?

– Никак нет. Он не говорил, я подумал, что…

– То есть это ваши домыслы? Вы хоть понимаете, что сообщили недостоверные сведения и тем самым дезинформируете руководство Комитета государственной безопасности? – Семушкин стал бледным, рыжие веснушки еще ярче проступили на лице. – Учитесь правильно и четко формулировать свои мысли, товарищ старший лейтенант.

– Так точно, товарищ майор! – Семушкин вскочил по стойке «смирно» с крепко зажатой в руке телефонной трубкой.

– Слушайте и фиксируйте.

Семушкин, схватив ручку и первый, попавший под руку лист бумаги, склонился над столом Нестерова.

– В восемнадцать ноль пять из Воронежа вылетел пассажирский лайнер ТУ сто тридцать четыре, выполняющий рейс Аэрофлота три единицы, двойка. Воронеж – Франкфурт-на-Майне, вопросы есть?

– Никак нет! Все понятно, три единицы двойка, Воронеж – Франкфурт-на-Майне.

– Хорошо… – в растяжку сказал «майор Крячков» и энергично продолжил: – По данным паспортного и пограничного контроля, иностранных граждан среди пассажиров рейса не было. Тем не менее после набора высоты командир корабля сообщил диспетчеру, что на борту находятся граждане Боливии и Чили, боевики организации «Амигос пур либертад». – Иностранные слова псевдо-Крячков произнес, запинаясь, почти по слогам. – Кстати, мне сказали, что в переводе это означает то ли «Борцы за свободу», то ли «Друзья свободы». Ваше мнение?

Семушкин, глубоко вздохнув, рубанул напрямки:

– У меня нет своего мнения на этот счет, товарищ майор, так как у меня английский, а это испанский язык.

Муравьев с Сомовым переглянулись: чтоб у Семушкина не было своего мнения? Да скорее реки потекут вспять!

– Плохо, товарищ дежурный, что вы не знаете испанского, очень плохо!

На лбу Семушкина «нарисовались» бисеринки пота. Однако «Крячков» ответной реакции на высказанное им порицание не ждал.

– Боевики заявили, что на борту самолета имеется значительное количество взрывчатки, которую они приведут в действие, если не будет выполнено их главное требование: посадить самолет в аэропорту Триполи. – «Оперативный дежурный» откашлялся. – Мы вынуждены уступить террористам, чтобы выиграть время и разработать мероприятия по нейтрализации преступников. Сейчас авиалайнер, сопровождаемый средствами слежения противовоздушной обороны, движется в сторону Азербайджана… Вы что молчите, Семушкин? Заснули?

– Никак нет, товарищ Крячков! – Владимир вытянулся в струну.

– Фиксируете?

– Фиксирую, товарищ майор!

– Фиксируйте дальше. Один из пассажиров самолета, агент УКГБ по Воронежской области «Чалый», передал второму пилоту следующую информацию…

Семушкин строчил по листу, как заведенный.

– Проникшие на борт боливийцы и чилийцы являются делегатами Всесоюзного совещания иностранных учащихся – представителей землячеств стран Латиноамериканского континента. Из разговора, который проходил между ними перед посадкой, агенту «Чалому» удалось понять, что в распоряжении иностранцев оказались документы особой важности, хранившиеся в сейфе полковника Ляпишева, вашего начальника, а также списки агентуры, используемой в работе по иностранным учащимся, с раскрытием установочных данных: имен, фамилий, должностного положения, домашних адресов и телефонов. Все материалы боливийцы и чилийцы разделили между собой… – И, как выстрел, из трубки рявкнул «Крячков»: – Семушкин!

– А?

– Какое еще «а»? Вы понимаете, о чем идет речь?

– Так точно, товарищ майор, понимаю! – отчеканил взмокший Семушкин и добавил шепотом: – Ох…ть можно!

Но Крячков, благодаря сверхчувствительности аппаратуры, услышал:

– Вы что, нецензурно выражаетесь на службе?

– Простите, товарищ майор, вырвалось…

– Бог простит. А вас я взял на заметку. Понятно?

– Понятно, – ответил убитый старший лейтенант.

– Ваша задача: установить характер материалов с грифом «Особой важности», которые могли находиться в сейфе Ляпишева. Еще лучше, если ты все-таки найдешь своего начальника, Семушкин. Понял? – Последнее прозвучало с угрозой.

– Понял!

– В течение пяти минут разработайте и сообщите предложения по комплексному решению возникшей проблемы. Учтите, если у Ляпишева действительно были материалы «Особой важности» и они окажутся за границей, мало вам не покажется. Не то, что погоны и звездочки – головы полетят!

По всему было ясно, что «дежурный по Комитету» не шутит. Какие тут могут быть шутки?

– Ну, все! – решительно сказал Крячков. – Самолет летит, время убегает, жду вашего доклада через пять минут.

– Есть, товарищ майор!

Ошарашенный, с трудом соображающий Семушкин опустился на стул.

– Слышали? – спросил он, затравленно посмотрев на Муравьева и Сомова. – И что делать? Может вы, Александр Николаевич, как старший по должности и званию, возьмете руководство на себя? – Семушкин почему-то перешел на «вы».

– Ни в коем случае, – категорично и искренне ответил Муравьев. – Ты ответственный дежурный, значит старший начальник. Я могу лишь советы давать. Но ответственность за принятые решения лежит на тебе. Так что, уволь.

В кабинет влетел Нестеров:

– Семушкин, ты что делаешь за моим столом? Да еще с таким видом, вроде по тебе трактор проехал? Что случилось, мужики?

Семушкин действительно выглядел не лучшим образом.

– Александр Николаевич, – промямлил он, – может, вы расскажете?

Муравьев, стараясь быть серьезным, коротко, в сжатой форме, описал Нестерову сложившуюся ситуацию. Всклокоченный Семушкин сидел рядом и с отрешенным видом кивал головой в знак согласия.

– Давайте сконцентрируемся. – Нестеров был энергичен и деловит. – Определим порядок действий. Владимир Александрович, очнись, ермилкин корень! Кто у нас начальник, ты или я? Я знаю Крячкова, мужик нормальный, договоримся.

Семушкин встрепенулся, услышав обнадеживающую новость.

– Сейчас главное – не упустить время. Разыскивать Ляпишева бессмысленно, может, колобок наш к любовнице поехал. Надо самим определиться по содержимому его сейфа. Что там может быть? Ну, какие предположения? Семушкин, ты будешь работать? Или тебе мозги снесло? Да не писай в компот, там ягодки! Все пройдет, как с белых яблонь дым!

– Легко тебе говорить! Посмотрел бы я на тебя, будь ты на моем месте.

– Каждый должен быть на своем месте, Вова. Вы пока думайте по содержимому сейфа, а я позвоню Крячкову, узнаю, как там чего… – Сергей по оперативной связи набрал номер. – Гаврилыч, привет! Нестеров. Я тут случайно оказался в отделе, у нас что, проблемы?

Начавшийся разговор, к которому со всей тщательностью прислушивался Семушкин, проходил на высокой эмоциональной волне. Сергей только изредка подавал реплики, но и этого было достаточно, чтобы понять серьезность создавшегося положения и необходимость принятия кардинальных, экстренных мер. Настал момент, когда Нестерову надо было отвечать на поставленный Крячковым вопрос.

– Мужики! Так есть у нас материалы особой важности? – Получив положительный ответ от едва сдерживающего смех Сомова, Нестеров передал его своему собеседнику и обратился с просьбой: – Гаврилыч, будь другом, дай телефончик ответственного дежурного по штабу ПВО Минобороны. Как? Понял, записал. Будь добр, позвони туда, скажи, что мы обратимся к ним за информацией и помощью… Огромное спасибо! Слушай, что тебе дался наш Семушкин? Молодой он еще, необученный! Поговорим при встрече. С меня бутылек!

Нестеров набирал номер по аппарату открытой связи и одновременно говорил Семушкину:

– Что ж ты натворил, Володя? Надо очень постараться, чтобы так достать Гаврилыча. Сказал, что рапортом сообщит руководству Управления о твоей неоперативности, слабой профессиональной подготовке и неумении правильно изложить имеющуюся информацию. Но это все будет, если не удастся распутать, весь этот чертов клубок.

На Семушкина было жалко смотреть. Нестеров наконец дозвонился до «нужного» ему абонента.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Нестеров, Управление контрразведки. Оперативный дежурный Комитета должен был предупредить о моем звонке… Звонил? Отлично. Нас интересует рейс три единицы двойка, который вы отслеживаете… Где? В восьми минутах от границы? А какие варианты?.. Понял, перезвоним.

Нестеров обратился ко всем находившимся в кабинете.

– Ясно? Или ни хрена не ясно? Чтоб не тешили себя иллюзиями, объясняю. И в первую очередь для вас, товарищ оперативный дежурный. Перехватчики не успевают, время подлета к цели с ближайшего аэродрома двенадцать минут. Остаются два варианта: или безнаказанно выпускаем бандитов с материалами особой важности, а мы даже не знаем толком, что это за документы; или даем команду на уничтожение самолета ракетами «земля—воздух». Какие будут мнения? Только короче, пожалуйста.

В ходе сжатой ожесточенной дискуссии верх одержал Боб Сомов, который аргументированно доказал, что самолет выпускать за пределы территории Советского Союза ни в коем случае нельзя, так как это приведет к непредсказуемым последствиям, вплоть до возникновения новой мировой войны с применением оружия массового поражения. Поэтому выход только один – сбить самолет, к чертовой матери.

– Хорошо, – выдавил из себя Семушкин, – что я должен сделать?

– Я набираю номер, – подключился Нестеров, – ты называешь свою фамилию, должность и отдаешь команду.

– Давай… – Семушкин был бледен и решителен. В молчащую телефонную трубку городского телефона он произнес: – Ответственный дежурный по отделу Управления контрразведки КГБ СССР оперуполномоченный старший лейтенант Семушкин… – Глубоко вздохнул и сказал, как на автомате, неживым металлическим голосом: – Цель уничтожить!

Задыхающиеся от смеха Сомов и Муравьев выскользнули из кабинета, оставив Нестерова с Семушкиным одних. Внезапно зазвонил тот же городской телефон, и Владимир судорожно схватил трубку, опередив Сергея.

– Алло! Алло! Это Семушкин! Кто? Юрий Михайлович, хорошо, что вы позвонили. Это Поздняков, – обернулся он на секунду к Нестерову и потом, перескакивая с пятого на десятое, стал рассказывать в трубку про террористов, угон самолета и его уничтожение. Сделав небольшую паузу и выслушав что-то, протянул трубку Сергею. – Тебя.

– Да, Юрий Михайлович.

– Ты что? Совсем обалдел? Немедленно сворачивай эту хрень! Только сделай так, чтоб он ничего не понял. Я с тобой завтра поговорю, шутник долбанный!

Нестеров, положив трубку, задумался, как ему выйти из ситуации. Семушкин расценил возникшую паузу по-своему.

– Сергей, извини, пожалуйста, но я понятия не имею, как он узнал, что ты рядом со мной. Поздняков меня выслушал, потом говорит: «Передай трубку Нестерову». Куда было деваться?

– Да ничего, все в порядке. Надо позвонить в штаб ПВО, узнать, чем дело кончилось.

Вернувшийся в кабинет улыбающийся Муравьев стал свидетелем финала представления.

– Это дежурный по штабу ПВО? Нестеров из Управления контрразведки Комитета. Да, точно, рейс три единицы двойка… Что говорите? – Сергей от удивления привстал. – Как это могло произойти? Сами не понимаете?.. И что теперь?.. Дежурный по КГБ в курсе? Спасибо за помощь, всего доброго.

Семушкин смотрел на него умоляющими глазами,

– Сергей Владимирович, что там? Самолет сбили?

– Слушай, Вова! А ты изменился, по имени отчеству стал обращаться. Похвально, старичок, похвально. Только ты мне сейчас не мешай, ладно? Надо дело до конца довести.

Нестеров опять стал набирать по оперсвязи номер «дежурного по Комитету»:

– Алло, Гаврилыч! Тебе пэвэошники звонили?.. И что?.. Понятно! Дорогой мой человечище, ты меня знаешь, мое слово крепкое… Что предпочитаете, товарищ майор? «Арарат», пять звездочек, договорились…

Сергей, широко улыбнувшись, положил трубку и посмотрел на Семушкина.

– Владимир Александрович, картина следующая, – голос у него теперь был торжественным. – Не успели выполнить твою команду ракетчики, исчезла цель с экранов радаров. Что случилось с самолетом, никто не знает. Пропал он над высокогорным районом Азербайджана, местность практически непроходимая. Теперь, пока не найдут самолет или его обломки, никакие действия производиться не будут. Как говорится, спи спокойно, дорогой товарищ… Ты хоть представляешь, что хотел почти сотню человеческих жизней приговорить? Гаврилыч – а для тебя майор Крячков – обещал не выпячивать твою фигуру, но ты должен ответить благодарностью. Три бутылки «Арарата» пять звездочек…

Семушкин, как китайский болванчик, кивал.

– Молодец! Правильно понимаешь сложившуюся ситуацию.

Пора было опускать занавес.

– Все, дорогой! Сеанс одновременной игры в шахматы закончен. Молчи в тряпочку, не в твоих интересах разговоры разводить. Невинные человеческие жизни губить – геройство никакое. Это, брат, по-другому называется. Так что повторю, молчи грусть, молчи… Устал я с тобой Семушкин, сил нет, пора домой.

Муравьев и Нестеров выпроводили его за дверь, закрыли кабинет и по коридору направились к лифту, вполголоса обсуждая состоявшийся спектакль.

В 10.15 следующего дня в Управлении

Нестеров уже минут десять стоял перед Поздняковым, как провинившейся школьник, а разнос не кончался.

– Ты поступил не просто безответственно. Вести себя, таким образом, все равно что уподобляться индивидуумам, у которых одна извилина, и та под прямым углом! Клоуны расписные, мать вашу так!

Михалыч был разъярен, и на то у него были причины.

– Можешь объяснить, какая вожжа вам под хвост попала, на кой хрен вообще сдался Семушкин? Зачем и кому нужна эта комедия?

Свои слова он сопровождал резкими взмахами кулака правой руки.

– Надеюсь, ты в состоянии понять простейшую вещь: если Семушкин узнает о том, как его разыграли, он такой рапорт накатает, что мало не покажется. Мне в том числе. Три дня назад я на тебя, юноша недозрелый, аттестацию писал. Так вот, в соответствии с этим документом, Сергей Владимирович Нестеров – высокоинтеллектуальный, разносторонне развитый, дисциплинированный работник, способный к выполнению заданий повышенной сложности и риска. И тут, бац! Рапорт Семушкина! Тушите свечи, сливайте воду.

Нестеров хотел оправдаться.

– Молчи, Фигаро хренов! А то, честно, в глаз дам! По-дружески так залеплю, что мама будет плакать.

Нижняя челюсть его ходила туда-сюда, и Нестеров понял: стоит открыть рот, Михалыч точно врежет.

Зазвенел аппарат оперсвязи. Поздняков, хоть и был недоволен, что прервали воспитательный процесс, трубку все-таки взял:

– Да! Здорово, Петров. Нестеров? У меня… Хорошо, сейчас идет. – Он поднял глаза, с сожалением и сочувствием посмотрел на Сергея. – Иди! Начальник Управления вызывает. Доигрался, артист… Здесь я тебе уже ничем не помогу, разве что ругать буду последними словами. Может, и пронесет. Двигай, Сережа.

Последние слова он произнес совсем другим тоном, как будто прощался с тяжело больным.

Через несколько минут бледный от волнения Нестеров был в предбаннике начальника Управления, где командовал все тот же неутомимый и всезнающий капитан Петров. За эти секунды, о чем только он не передумал, ругая себя последними словами, но что сказать генералу в свое оправдание – так и не нашел.

– Кирилл Борисович, – по прямому проводу обратился Петров к начальнику, – Нестеров в приемной… – Выслушав указание, капитан передал его по назначению. – Проходи, Нестеров.

Сергей открыл сперва одну, потом вторую дверь, зашел в кабинет, сделал три шага по ковровой дорожке, остановился и отрапортовал:

– Товарищ генерал-лейтенант! Оперуполномоченный старший лейтенант Нестеров по вашему приказанию прибыл!

Начальник Управления встал из-за стола и рапорт вошедшего выслушал стоя.

– Проходите, Сергей Владимирович! Присаживайтесь.

Он показал на место за приставным столиком.

– Сколько лет вы у нас работаете? Четыре года… Что ж, срок не малый. В органы направлялись по рекомендации разведки?

– Так точно, товарищ генерал!

Нестеров по интонации, манере разговора, направленности вопросов понял, что вызов к руководству не связан, слава Богу, со вчерашними событиями.

– Достаточно имени-отчества, Сергей Владимирович. Скажите, вам нравится работать в нашем коллективе, чему вы научились за это время?

– Кирилл Борисович, я еще, когда был на стажировке, подружился с несколькими сотрудниками. В отделении приняли хорошо, такое чувство возникло, что знаю всех много лет. Ребята, конечно, – оперативники суперкласса, но никакого зазнайства или снисходительности с их стороны не было. В наставники мне определили Алексея Ивановича Супортина. Замечательный человек, никогда не кричал, не возмущался, хотя поводов для этого я, наверное, давал больше чем достаточно. Спокойно разложит все по полочкам – и становится ясно, где я ошибся и как можно исправить ошибку. Когда после Высшей школы распределили на работу в Управление, я обрадовался. Работать с людьми, которых знаешь и уважаешь, – большая удача, по-моему. В плане накопления оперативного опыта очень много, конечно, дала Универсиада…

– Я помню, что за достигнутые положительные результаты вы были награждены Грамотой Председателя… Это хорошо. Женились? Дети есть?

– Да, сыну скоро два года, дочке меньше месяца. Квартиру получили, живем с моей мамой.

– С родителями жены общаетесь?

– Конечно, Кирилл Борисович. Нормальные, хорошие люди: тесть вообще золотой мужик, а теща… – замялся Нестеров.

– Понятно, – улыбнулся генерал, – тещи нам характером не подходят.

Вступительная часть была завершена, и начальник перешел к предмету встречи.

– Сергей Владимирович, за время работы в нашем Управлении вы зарекомендовали себя с положительной стороны. Сегодня я утвердил вашу аттестацию, и для прохождения дальнейшей службы вы направляетесь в Первое главное управление. На ваше место приходит теперь уже бывший сотрудник разведки. Правда, руководство отдела считает, что замена неравноценная. Как работника они его не знают, хотя всем известно, что разведка хорошие кадры не отдает… – Генерал тут же поправился: – Мы, правда, тоже. Но здесь особый случай, и спорить с ними сложно… Что скажете, Сергей Владимирович?

Такого поворота событий Нестеров не ожидал. Надо было немедленно отвечать на вопрос начальника, реагировать адекватно складывающейся ситуации. Но так не получалось: душа хотела одного, рассудок диктовал другое.

«Генерал вопрос задал так, для проформы, – думал он. – Знает, что никуда не денусь, а на самом деле не так все просто, как ему представляется. Здесь у меня все тип-топ, не то, что было раньше. А как будет там, одному Богу известно. Опять же ребята… Где еще таких золотых мужиков найдешь? Может, отказаться?.. Нельзя. Никто не поймет, а неприятностей наживу выше крыши. У них же все решено, договорено и просчитано. Опять-таки, служишь не там, где нравится, а где приказано».

Пауза затянулась, но начальник Управления терпеливо ждал.

Нестеров собрал свои мысли в кулак.

– Извините, Кирилл Борисович. Как-то неожиданно все получилось…

Генерал ободряюще улыбнулся. Он видел реакцию сотрудника: радости или, того больше, восторга от возможности перейти в другое, как считают многие, элитное подразделение у него не было. Значит, парень дорожит работой в Управлении, а это, что ни говори, приятно.

Сергей уже полностью владел собой и четко формулировал свои мысли:

– Первое время у меня было много сложностей, я никак не мог найти себя в работе. Допускал грубейшие, порой совершенно нелепые ошибки. От этого и лезли в голову дурные мысли: туда ли пришел, тем ли делом занимаюсь… ну и много чего другого. Я только сейчас понимаю, сколько времени и сил потратили на меня те же Алексей Иванович, Поздняков, Саша Муравьев, другие ребята… Не знаю, как им удалось выбить дурь из моей головы, сделать так, чтобы, в конце концов, поверил в себя, научился работать по-настоящему. Мне кажется, только сейчас я стал самим собой, появились интересные совершенно реальные разработки… Жалко, конечно, что приходится расставаться и с делами, которые не успел завершить, и с друзьями, но я понимаю необходимость этого шага. Скажите, Кирилл Борисович, в дальнейшем можно будет вернуться в Управление?

Генерал внимательно, испытующе посмотрел на Нестерова.

– Вопрос неожиданный. По крайней мере, у меня в кабинете он звучит впервые. Обычно, кто попал в разведку, обратно не возвращаются. Но нет правил без исключений. Будем рады опять принять вас в свои ряды. Однако задумываться об этом сейчас, по-моему, преждевременно – впереди у вас трудная, интересная работа. Надеюсь, что оперативный опыт, приобретенный в нашем Управлении, поможет достойно решить поставленные перед вами задачи.

Он встал, вышел из-за стола и протянул руку.

– Успехов, Сергей Владимирович, на новом поприще.

С девятого этажа на свой четвертый Нестеров спускался по лестнице пешком, надо было прийти в себя.

Вдруг в голове щелкнуло, и он вспомнил:

«Поздняков, дружище. Ты, небось, извелся там, в своем кабинете. Как же я, скотина неблагодарная, мог забыть про тебя?»

Он прибавил шагу, да так, что фактически перешел на бег.

– Сергей! Сергей Владимирович! Подожди, пожалуйста. Что ты летишь, как ракета? – Это был Семушкин, поджидавший Нестерова в коридоре. Выглядел он не так потерянно, как вчера, но бледность конопатой физиономии и черные круги под глазами говорили о бессонной, беспокойной ночи.

– Чего тебе, дорогой?

У Нестерова не было никакого желания и настроения с ним общаться: и Михалыч ждет, и событие радостное – а тут живой укор стоит…

– Пошли со мной к Позднякову, по дороге расскажешь, что у тебя еще случилось…

– Я принес… – семеня сбоку и заглядывая в лицо, прошептал Семушкин.

– Не понял, – искренне удивился Сергей. – Что принес?

– Коньяк, армянский, пять звездочек, три бутылки, для майора Крячкова.

Они стояли перед кабинетом Позднякова, и Сергей, чьи мысли неслись галопом абсолютно в другом направлении, не мог сообразить, как достойно и без потерь выйти из этой ситуации, но отступать было некуда. Только вперед!

– Ладно, – повернулся он к Семушкину, – сейчас посоветуемся и решим.

Нестеров коротко стукнул в дверь.

– Можно?

Увидев их вдвоем, Поздняков побледнел, челюсть бульдожки слегка отвисла; со странным выражением лица он откинулся на спинку стула. Семушкин с извиняющейся улыбкой кивнул в знак приветствия и занял позицию справа за спиной Нестерова.

– Юрий Михайлович! – Сергей под впечатлением только что состоявшегося разговора с генералом даже не обратил внимания на метаморфозу, что произошла с его другом-начальником. – Может, соберемся сегодня? Повод есть. Пока озвучивать не буду, но стол за мной. Вы не будете возражать, если Володя к нам присоединиться?

Михалыч сглотнул, как будто ему что-то мешало в горле, положил локти на стол и, набычившись, посмотрел на обоих.

– Какие могут быть возражения? – Поздняков отчего-то хрипел, как при ангине. – У нас клуб открыт, сам знаешь… Пусть приходит. Ты иди пока, Владимир Александрович. Нестеров тебе потом все расскажет. Иди, боец.

Как только закрылась дверь, Михалыч, встав, коротко выдохнул:

– Ну?

– Кирилл Борисович объявил, что меня переводят в Первый главк.

– И все?

– Все.

– Нестеров, у тебя с головой в порядке? Космонавт долбанный! Я тут сижу, мысли разные ковыряю, больше про покойников, конечно. Вдруг ты вваливаешься с Семушкиным… Я как увидел вас вместе, меня чуть Кондратий не хватил. Все, думаю, кранты. Это они от генерала пришли, сейчас будут приговор предъявлять.

Сергей никогда не видел его таким взволнованным.

– Вдруг какая-то пьянка-гулянка, Семушкин зачем-то… Гад ты, Нестеров, сволочь натуральная. Живьем в гроб меня загонишь, боец-молодец.

Достав платок, он вытер выступивший от волнения пот.

– Ладно, садись давай.

Они опять оказались по разные концы стола в положении начальник – подчиненный.

Поздняков сгибал-разгибал в пальцах скрепку, стараясь не смотреть в глаза Нестерову.

– Я давно знал, что тебя должны перевести, но думал: обойдется. Не получилось… Рад за тебя… – В голосе, однако, слышалось прямо противоположное. – Значит, решил проставиться по случаю назначения? Нормально, дело хорошее. Только Семушкин здесь причем? Он же не наш человек.

– Михалыч! Я думаю, надо все-таки закрывать вчерашнюю сагу о Форсайтах. Мне кажется, лучше момент трудно подобрать.

Выражение лица у Позднякова было скептическим.

– Выпьем, закусим, настроение создадим и под это дело глаза ему откроем. Опять же коньяк армянский, с ним надо что-то делать…

– Какой коньяк?

– Семушкин притащил. Три бутылки марочного армянского, специально для майора Крячкова.

– Да ты что? Молодец какой! Все-таки он у нас феномен, – улыбнулся Поздняков. – Может, оно все и к лучшему. Сделаешь под коньячок признание, камень с души сбросишь, и на сердце полегчает… Только будь осторожней, Серега. Вовочка хоть и хрупкого телосложения, но стаканом в репу врезать – на это у него силенок хватит… И прав, кстати, будет.

– Не боись, Михалыч. Я постараюсь деликатно, чтобы Вовчик не очень расстроился.

Отвальная

Вечером собрались в том же кафе на Кузнецком мосту, где гуляли когда-то с краснодарцем Прокоповым. Народу было немного, все свои, за исключением, конечно, Семушкина, который поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Но после третьего тоста немного расслабился, хотя напряжение оставалось: Нестеров же обещал, что на мероприятии обязательно будет майор Крячков. Поэтому портфель с коньяком Володя контролировал, неотлучно держал его у правой ноги.

Через часок «офицерского собеседования» Семушкин занервничал, а еще через полчаса совсем замучил вопросами: когда же, наконец, придет Крячков? Нестеров видел, что «клиент» не совсем готов к восприятию информации, по-хорошему, его еще чуток бы подзаправить, но дальше терпеть нытье было невозможно.

– Давай, Володь, ставь коньяк. Гаврилыч сейчас будет.

Семушкин почему-то достал одну бутылку, поставил на стол, открыл, однако разливать не стал. Наверное, решил подождать товарища майора. Нестеров, развернувшись к нему в полкорпуса, заговорил голосом старшего помощника ответственного дежурного КГБ СССР Крячкова.

– Что же это вы, товарищ Семушкин?

Володя завертел головой, пытаясь понять, откуда возник незабываемый, приводящий его в трепет голос.

– Мало того, что выражаетесь при исполнении, так еще и водку жрете? И в немалых количествах, как я вижу.

Последние слова Нестеров произносил уже лицом к Семушкину. Раздался дружный хохот. Веснушчатое Володино лицо налилось кровью, кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки пальцев, изо рта вырывался не связанный между собой набор слов:

– Это ты, да? Я вас… Вы узнаете… Никогда!..

Семушкин сделал движение, порываясь уйти, но его пригвоздил голос Позднякова.

– Стоять, боец! Может, послушаете, Владимир Александрович, старших товарищей?

Юрий Михайлович умел завораживать и приказать мог так, что пойти наперекор не смел никто. К тому же, волею случая, за столом они оказались друг против друга, и Михалыч не преминул воспользоваться этим обстоятельством.

– Смотри на меня, Володя, и слушай. Глаза подними, вот так… Попробую объяснить тебе, что вчера произошло. Если, конечно, ты в состоянии что-либо понимать. Готов к восприятию?

За столом наступило молчание. Семушкин через силу кивнул в знак согласия.

– Владимир Александрович, ты никогда не задумывался, почему с завидной регулярностью становишься объектом всяких шуточек, приколов и прочего? Ничего в твоей головушке не щелкает? Или ты уверен в своей непогрешимости? Судя по всему, так оно и есть.

Поздняков, не отрываясь, смотрел на Семушкина.

– Мы, видать, не знаем, что ты у нас доктор юридических наук, имеешь богатый оперативный опыт, завербовал с десяток иностранцев, награжден высокими государственными наградами. Так, Володя? Неужели не так? Что же ты тогда, профессор кислых щей, весь оперсостав отдела «лечишь»? Какое имеешь на это право? Почему от твоих нравоучений все наши бойцы стонут? Хотя почему только наши? Занудством и заносчивостью ты и других достал. Начальник твой, Плотников, уже не раз оправдывался и извинялся перед другими подразделениями за твое высокомерие, беседы с тобой проводил. Но тебе, дружок, хоть ссы в глаза – все божья роса. Ничто тебя не берет! Как с тобой еще бороться, если не такими методами, что использовали ребята?

Семушкин, сжав губы в тонкую линию, зло, с ненавистью смотрел на Позднякова. А тот, видя его реакцию, ударил из «главного калибра».

– Рапорт хочешь писать? Пиши, дорогой. Только подробно, с деталями. И объясни, заодно, каким рейсом можно долететь из Воронежа во Фракфурт-на-Майне. Там, для твоего сведения, на поле одни «кукурузники» стоят, и никакого пограничного и паспортного контроля нет…

Все смотрели на Семушкина. До него, похоже, стала доходить нелепость ситуации, а Поздняков в более жесткой манере продолжил:

– Семушкин Владимир Александрович, оперуполномоченный центрального аппарата Комитета государственной безопасности СССР, с двумя высшими образованиями. Как вы себе представляете: в какой такой природе могут существовать, вопреки всем правилам конспирации и человеческой логики, сводные списки агентуры, работающей по контингенту иностранных учащихся, да еще с раскрытием всех установочных данных? Не знаете? Пойдем дальше. Сутки прошли, а ты все веришь, что по твоей команде ракетные части противовоздушной обороны страны сбили гражданский самолет с пассажирами. Приказ по городскому телефону отдавали, товарищ маршал Советского Союза? Еще будем перечислять или тебе хватит для определения степени своей профессиональной пригодности?

Семушкин опустил свою рыжую голову. Уши полыхали ярко-красным пламенем, как на морозе. Поздняков, взяв стакан, где плескалась «сотка» водки, примиряющее сказал:

– Володя, не сердись на ребят, лучше на себя обернись. Обижать тебя по-настоящему никто не хотел. Так получилось; в чем-то ты и сам виноват. Давай, брат, лучше шлепнем по маленькой, всепрощающей, сделаем зарубки на память и не будем больше вспоминать об этом.

Водка пошла по своему назначению. Семушкин, без всякой реакции на предложение Позднякова, стоял, опустив голову. Потом медленно обвел взглядом закусывающую опербратию, говорящую ему что-то шутливое и доброе, губы его затряслись и сквозь бессильные слезы, бросившись к выходу, он закричал:

– Да пошли вы…

Он не успел сделать пяти шагов, как со всего маха влетел в здоровенного, как огромный платяной шкаф, милицейского лейтенанта.

– Так, нарушаем, значит? – Голос у мента был недобрый. Правой вытянутой рукой он держал Володю за лацкан пиджака. Семушкин, и так-то не атлетического телосложения, по сравнению с ним казался сущим ребенком.

– Отпустите меня, отпустите немедленно!

Он хотел освободиться, но его попытки выглядели такими беспомощными, что, кроме чувства жалости, ничего другого не вызывали.

– Чего дергаешься, рыжик дохленький? – сказал лейтенант с издевкой и наслаждением, видя, как безуспешно барахтается человек. – Испортил мне аппетит и еще дергаешься, суслик? Щас сдам тебя нашим, они из тебя вмиг картинку сделают. Посидишь, отдохнешь суток пятнадцать, запомнишь, как милицию обижать.

Ближе всех к ним был Нестеров, который с доброжелательной улыбкой шагнул на выручку Семушкину.

– Извините, коллега, вышло недоразумение. Все получилось случайно. Мы приносим свои извинения, отпустите, пожалуйста, нашего товарища, – и Сергей протянул руку к Семушкину.

Лейтенант резким движением отбросил руку Нестерова.

– Коллега? Хрен на грядке тебе коллега. Отойди в сторону, интеллигент вонючий, срань поганая, а то компанию составишь дружку своему.

Он вел себя так, будто царь и бог на этом пространстве.

Сергей изменился в лице: он органически не переносил хамства и грубости.

– Слышь, ты, недоумок в погонах! Я – старший лейтенант КГБ, вот мое удостоверение. Видишь? Буквы знаешь, читать умеешь? Если не оставишь нашего товарища в покое, хорошего для тебя будет мало. Возьмем его силой, а тебе припишем нападение на сотрудника органов госбезопасности. Ты у меня век не отмоешься, даже в ментовке своей поганой. Понял, хрен без грядки?

Чекисты сделали движение вперед, и милиционер сумел оценить превосходство противника.

– Звиняйте, дядьку!

С кривой улыбочкой он отпустил пиджак Семушкина.

– Я ж не знал, что вы из ГЭБЭ. Сразу б сказали, и разговоров бы не было. Я, товарищ старший лейтенант, и науку вашу, и вас очень даже хорошо понял и запомнил. Так что, простите-извините, как говорится. До побачинья!

Милиционер пятился, не сводя с них маленьких злых глаз, потом резко повернулся и вышел из кафе.

– Серега, спасибо… – сказал Семушкин дрогнувшим голосом.

– Да брось, Володь. Это ты меня извини, – Нестеров приобнял его за плечи. – Глупо все получилось. Не сердись, будь другом.

Они вернулись за стол, к пельмешкам и водочке.

– Да ладно… – Семушкин смущенно улыбнулся. – Сергей, а как это у тебя так классно получается на разные голоса говорить? Здорово! Я думал, только артисты в театре или в цирке так могут. Тебе на сцене выступать надо.

– Правильно, Володя, – вступил Михалыч. – Мы его теперь на гастроли отправляем, чтоб зарубежную публику поражал своим талантом. За что и предлагаю выпить! – Внезапно Поздняков изменился в лице, увидев кого-то за спинами Семушкина и Нестерова. – Тьфу ты, мама дорогая! Как говорится, не плачь – прости шального сына. Только этого нам не хватало для полного счастья…

– Что случилось, Юрий Михайлович? – Саша Муравьев, сколько б ни выпил, всегда очень чутко реагировал на обстановку. Тем более, если это касалось руководства.

– Спокойно… Столик у окна, мужик мясо ножом пилит, видишь?

– Знакомый персонаж, встречал я его в наших коридорах.

– Не то слово. Человек из председательской когорты, должности не знаю, но в принадлежности не ошибаюсь… Представляешь, он во всех подробностях наблюдал картинку с милицейским лейтенантом. Да и нас срисовал. Вот попали…

Разговор шел почти шепотом, никто на них внимания не обращал.

– Раскудрявый палисадник, посади туда цветы, – вздохнул Поздняков. – Только бы все обошлось. Ребятам не говори, не расстраивай раньше времени.

– Ясен перец, не буду… А вы не знаете, что у нас за манера пошла: милицейским протоколам верить больше, чем своим сотрудникам? Говорят, неделю или две назад полковник из Первого главка ни за что в ментуру залетел, так его чуть из партии не поперли.

– Муравьев, это ты к чему? Если хочешь узнать, отчего у нас такие порядки, не меня спрашивай. Встань на партсобрании и задай, пожалуйста, свой вопрос парткому КГБ. Будет очень интересно, что ответят наши идейные руководители.

Разговор за столом стал опять принимать общий характер. Кто-то высказался за то, чтобы новую фазу офицерского собрания отметить свежей порцией долгожданного коньяка, и Семушкин, с полным согласием открыв вторую бутылку, начал разливать по стаканам, но не успел.

В очередной раз открылась стеклянная дверь; в кафе зашел подтянутый, щеголеватый, весь с иголочки капитан милиции, а за ним знакомый лейтенант и еще четыре милиционера в полном снаряжении. Все направились к двум сдвинутым столикам команды Позднякова.

– Вы и вы… – капитан по подсказке лейтенанта, стоящего за его плечом, указал на Нестерова и Семушкина. – Встали и прошли с нами.

Увидев, что кто-то пытается возразить, капитан резко добавил:

– Не советую. Мы – при исполнении, а вы находитесь в состоянии алкогольного опьянения, нарушаете общественный порядок, распиваете спиртные напитки, нецензурно выражаетесь. – Капитан выглядел абсолютно спокойным и уверенным в себе. – Лица, на которых я указал, не подчинились законным требованиям представителя власти, допустив в его адрес оскорбления и угрозы физической расправы, что является противоправными деяниями. Поэтому я должен их задержать и доставить для составления протокола и дальнейшего рассмотрения материалов по существу.

Офицер милиции обвел комитетчиков взглядом, проверяя реакцию.

– Будете противодействовать – использую для выполнения поставленной мне задачи все имеющиеся в распоряжении силы и средства, вплоть до применения оружия. Полагаю, однако, не в ваших интересах усугублять ситуацию, учитывая состояние, в котором вы находитесь, – он иронично улыбнулся, завершая свое выступление. – Предлагаю: спокойно покинуть помещение, а указанным мной лицам пройти с нами в отделение. Здесь недалеко.

Численное преимущество было на стороне чекистов, но они понимали, что капитан рассчитал все правильно.

Ситуацию взял в свои руки Поздняков.

– Сомов, расплачиваешься за ужин. Остальным разойтись по домам и быть на телефонах. Я остаюсь с Семушкиным и Нестеровым. Выполнять!

Серьезность положения была более чем понятна. Уже через несколько минут за их столиками никого не осталось, а Поздняков, Семушкин и Нестеров оказались в окружении милиционеров.

Михалыч хорошо понимал, что дело пахнет скандалом с оргвыводами и последствиями. А как по-другому? Коллективная пьянка, конфликт с милицией – серьезный повод для разбирательств по всем линиям. Подключится большой партком: изучат морально-психологическую обстановку в коллективе, оценят роль руководителей, под микроскопом исследуют деятельность секретаря и членов партбюро. Тут же, не отходя от кассы, разберутся с персоналиями: Семушкина, бедного, вообще с дерьмом смешают, как зачинщика; Нестерова переведут не в ПГУ, а куда-нибудь в ХОЗУ портянки считать. Если не выгонят, конечно. Ну, а ему…

Поздняков, взяв под руку капитана, отвел его в сторону и стал что-то доверительно рассказывать, убеждать, просить. Не было случая, чтобы кто-нибудь ему отказал. Но, судя по выражению лица эмвэдэшника, все старания были тщетны. В то же время возвращаться к задержанным и подчиненным капитан почему-то не спешил. Он даже стал поддерживать разговор.

Лейтенант, с которого и началась история, подошел к Нестерову.

– Так кто из нас хрен, старлей? Чего глазки таращишь? Очень я тебя испугался, ути-пуси… Погоди, сука, ты еще у меня наплачешься, долго будешь помнить нашу встречу. Слабачок ты, старлей… Сам-то ничего не стоишь, соплей можно перебить, вот ты за спины дружков и прячешься. А еще, говорят, вас там всяким приемчикам учат. Врут, видать, суки… Засранцы вы все, засранцы! Что зубками скрипишь? Все равно ничего не сделаешь. Плюнуть на тебя и растереть.

Он смачно отхаркнулся и попал на ботинок Сергея, после чего рассмеялся, широко открыв рот и брызгая слюной прямо в лицо Нестерова.

Тот побледнел, зная, что в следующую секунду станет работать на автомате: носком правой ноги – удар в голень, под чашечку; мент согнется и тогда – ладонями по ушам да с размаху коленом в морду… Почему он сдержался, что остановило? Может, присутствие своих? Будь он один, все могло быть по-другому.

В кафе почти никого не осталось. С момента, когда появилась милиция, народ потихоньку рассеивался. Возможные посетители, заглянув и увидев защитников правопорядка, сразу удалялись.

Внезапно раздался спокойный и громкий голос:

– Кто из сотрудников милиции старший?

У дверей стоял невысокого роста мужчина в пальто с меховым воротником и ондатровой шапке, за его плечами возвышались два молодых человека под метр девяносто каждый, похожие друг на друга, как братья-близнецы.

– Капитан Лисовский, ГУВД Москвы, – представился милиционер. – Кто вы такой?

– Полковник Беляев, начальник дежурной службы при Председателе КГБ СССР. Вот мое удостоверение. Нам необходимо переговорить. Пройдите, пожалуйста, сюда.

Он указал на освободившийся в углу кафе столик.

Поздняков с недоумением наблюдал за действиями вошедшего. Это был человек, которого он узнал и рассказал о нем Муравьеву. Когда тот успел выйти и вернуться с сопровождением – непонятно… Или Поздняков потерял счет времени?

В кафе наступило гнетущее молчание, все ждали, что будет дальше.

Разговор длился не более трех минут, после чего комитетчик вытащил блокнот, что-то написал, аккуратно оторвал листок и передал его капитану. Прочитав, тот спрятал написанное в планшет, козырнул и резко скомандовал:

– За мной!

Ничего не понимающие милиционеры вместе с лейтенантом выскочили за дверь.

– Теперь вы, – обратился к Позднякову, Семушкину и Нестерову представившийся полковником Беляевым. – Выходим и следуем по правой стороне Кузнецкого моста к зданию Комитета. Я первым, потом вы, замыкающие – мои сотрудники.

Они вышли из кафе. С противоположной стороны улицы, от ЦУМа, за ними, не скрываясь, в полном составе наблюдали знакомые лица в милицейских погонах. Они же стали их сопровождать, держась невдалеке.

В полном молчании чекисты дошли до приемной КГБ; был уже десятый час вечера. Беляев, нажав кнопку звонка, вызвал охрану. Ему открыли, и все зашли внутрь.

– Вы, – обратился он к молодым людям, сопровождавшим его, – следуйте к месту службы. Остальные за мной, пожалуйста. Кабинет номер два.

Помещение было достаточно свободным, а из обстановки – обычный стол и с десяток стульев.

– Раздевайтесь, присаживайтесь. Можете курить, только не все сразу.

Хозяин не выглядел особенно радушным, но и излишней жесткости, которую они уже отметили при его общении с милиционерами, в голосе не было.

– Ваши удостоверения, пожалуйста. Будем знакомиться. Я Беляев Николай Алексеевич, должность и звание вы слышали.

Посмотрев документы и разложив их в раскрытом виде перед собой, полковник обратился к Позднякову:

– Юрий Михайлович, не помнишь меня? Два года назад зимой в Кратово вместе отдыхали. Ты еще тогда на горке лыжу сломал… Помнишь, конечно. Вижу, что помнишь. И в кафе меня узнал, – улыбнулся Беляев. – Рассказывайте, друзья, по какому поводу собрались, что отмечали и почему места получше и подальше от работы не нашли? Рассказывайте, рассказывайте! Здесь молчать не получится, да и вредно для вас.

Начал Поздняков, затем как-то незаметно все перешло к Нестерову, а тот, натура артистическая, не заметил, как увлекся и стал показывать ситуацию в лицах, временами вызывая улыбку Беляева. Когда повествование дошло до событий в кафе, тот его остановил:

– Стоп, дальше я знаю. Был там, все видел и слышал.

Семушкин и Нестеров удивленно переглянулись.

– Счастье ваше, что о перипетиях состоявшегося сейчас общения с представителями органов внутренних дел я узнаю не из милицейских протоколов. Будь по-другому, на всей вашей карьере в Комитете можно поставить жирнющий крест. Правильно, Юрий Михайлович?

Поздняков согласно кивнул.

– Видите, молодые люди, начальник ваш прекрасно понимает, в какое дерьмо вы вляпались. А теперь скажите, ничего необычного не заметили? Не торопитесь, подумайте спокойно, время есть. Можете высказать любые соображения.

Семушкин, тщетно пытаясь сосредоточиться, беспомощно моргал глазами; Михалыч, закурив очередную сигарету, ушел в себя, а Нестеров невидяще смотрел в глаза Беляева, по деталям вспоминая последние события.

Первым начал Поздняков.

– В том, как все начиналось, ничего особенного не вижу. Менты в последнее время вообще ведут себя по-хамски, с нами в том числе. Особенно те, кто на улицах в форме работает. С оперсоставом нормальные отношения как были, так и остались. Эти же бросаются, словно бешеные. Лейтенант-горилла как раз из этой породы, а Володя ему просто под руку попал. Когда лейтенант уходил, у меня щелкнуло, что надо сматываться, уж больно злобен был, собака… но лень-матушка и русское авось…

– Какое там авось? – перебил холодный голос Беляева. – Водка, Поздняков, водочка виновата, а не лень-матушка, как ты говоришь. Ладно, продолжай.

Михалыч в смущении опустил голову.

– Наверное, вы правы, Николай Алексеевич. Не без этого, конечно. Но главное в другом.

Он замолчал, сосредотачиваясь.

– Казалось бы, получил лейтенант по носу, побежал к своим за подмогой – здесь ничего странного нет, в каждой деревне такой разворот. Вроде как: «Ребята, наших бьют!» А вот откуда капитан взялся? Я таких орлов у них лишь в министерстве видел. Вы бы слышали, как он говорит, какие отточенные формулировочки. И за плечами у него точно не средняя школа милиции, больно грамотный человек… Я пытался его уломать, не устраивать скандала, разойтись полюбовно. Вспомнил Елисеева, заместителя начальника ГУВД, еще пару мужиков, с кем работал и кого знаю. Ничего, ноль эмоций, как будто это не его руководство. Вообще, как он оказался в отделении милиции и почему с нарядом прибежал? Сапожки-то хромовые, в таких зимой по коридорам ходят, а не по снегу за преступниками бегают. Разговаривал со мной тоже странно: и не отказывал, и не соглашался. Ни два, ни полтора.

– Знаете, что я думаю, – подключился Нестеров. – Наверное, он специально тянул. Я вспоминаю, какая у него была напряженная спина. Он разговаривал с вами, Юрий Михайлович, а сам прислушивался, какой у нас с лейтенантом разговор идет… А эта падла, извините, Николай Алексеевич, меня так доставал, вы представить себе не можете! Хамил, обзывал всякими словами, на ботинки плевал, из кожи лез, – фактически умолял, чтобы я ему в рожу заехал. Но теперь я понимаю, специально все было сделано: и наглость его, и оскорбления. Он даже подставился, в расчете, что я ему по яйцам врежу, троглодит хренов! Наверняка, подготовился, что буду бить по мужскому достоинству. Может, успел даже дощечку какую-нибудь, как защиту, поставить. А зря. У меня была другая заготовка. Я бы его так порадовал, будь здоров!

Мысль, к которой он шел, пока рассказывал, сформировалась.

– И вот тогда они бы оттянулись по полной. Для начала отделали бы нас прямо в кафе. В ментовке еще добавили. До утра засунули в обезьянник, и только потом передали бы вам, Николай Алексеевич, в дежурную службу… А что дальше, у меня воображения не хватает.

– Фантазии тут ни к чему, опыт разбирательств происшествий подобного рода уже имеется. – Беляев бросил взгляд на удостоверение, лежавшее перед ним, и продолжил: – В течение недели, Сергей Владимирович, проводится служебное расследование, затем по его результатам исключают вас из партии и поганой метлой выгоняют из органов. Вот так, товарищи офицеры.

– Но мы же не виноваты! – чуть не закричал Семушкин. – Я помню, как эта сволочь схватила меня. Да от него злобой за версту разило! Он убить был готов!

– Володя, успокойся, – вернул его на землю Поздняков. – Что всполошился? Мы же в приемной Комитета, а не в ментовском обезьяннике.

– Правильно, Юрий Михайлович, – поддержал Беляев. Зазвонил телефон, стоящий на столе, он взял трубку, выслушал сообщение и коротко ответил:

– Хорошо, понятно… Спасибо. Пусть подойдет дежурный. – Потом посмотрел на сидящих перед ним офицеров. – В силу сложившихся обстоятельств объяснять вам ничего не буду, принимайте все, как есть. Сейчас вас выведут через запасной выход, и вы окажетесь в метро на платформе станции «Площадь Дзержинского». Завтра подготовите собственноручные отчеты о произошедших событиях, с подробным описанием деталей конфликта с представителями органов внутренних дел. Никаких домыслов и умозаключений, только факты и результаты наблюдений. Вы, Юрий Михайлович, передадите отчеты мне. При написании документов прошу соблюдать правила конспирации с тем, чтобы информация не стала достоянием гласности других лиц, включая коллег по работе. Ни один человек, в том числе руководители отдела, не должен быть в курсе происшедшего. Тем, кто был вместе с вами сегодня, объясните, что сумели договориться с милицией, хотя бы за тот же коньяк. Понятно? Не сможете удержать информацию – пеняйте на себя.

Раздался стук в дверь, и вошел дежурный.

– Проводите товарищей по запасному варианту, – сказал Беляев и, повернувшись к оперработникам, предложил забрать лежащие на столе удостоверения.

Когда все трое были у дверей, Семушкин внезапно остановился и, покраснев, обратился к Беляеву:

– Я вечно попадаю в неловкие ситуации, все смеются надо мной, даже когда хочу сделать что-то от души. Сейчас, наверное, то же самое будет… Ну и пусть! – Он перевел дух. – Николай Алексеевич, товарищ полковник, спасибо за все. Не обижайте меня отказом, пожалуйста, и сами не обижайтесь. Это от чистого сердца. Возьмите, пожалуйста. Хороший, самый лучший коньяк, армянский, пять звездочек…

С этими словами Семушкин, открыв портфель, достал последнюю бутылку и поставил ее на стол перед Беляевым.

Что происходило в душе полковника, сказать трудно. На лице не дрогнул ни один мускул. Он, встав из-за стола, посмотрел на всех троих.

– Идите и не забудьте, что я сказал.

Когда дверь за ними закрылась, он вызвал сотрудника внешней охраны и из сообщения понял, что милицейская «наружка» не случайно оказалась в районе приемной. Ведут наблюдение, вероятно, пытаясь понять, что будут делать дальше с задержанными. Какие мысли бродят у эмвэдэшников в головах, сказать трудно, поэтому он и отправил Позднякова с ребятами от греха подальше по запасному варианту.

«Что происходит? – размышлял Беляев. – Это не первый случай, когда МВД создает провокационные ситуации в отношении сотрудников госбезопасности. Сегодня утром застрелился полковник Нестеренко, заместитель начальника отдела Второго главка. Две недели назад его задержала милиция в метро. Он ехал с дежурства и заснул в вагоне. На конечной – милиционеры, не разбираясь, скрутили его, избили до потери сознания, не дав слова сказать, а когда увидели при обыске удостоверение, насильно влили в него водку и оставили до утра в камере; только потом вызвали дежурную службу Комитета. Все это он описал в предсмертной записке, и оснований ему не верить нет… Я же помню Нестеренко со времен погранучилища, потом еще вместе на соседних заставах на финской служили. Классный мужик… был. Наши тоже непонятную позицию заняли: ему не поверили, а мерилом истины сделали милицейские протоколы… Нестеренко и не выдержал; с женой еще развелся… В общем, все одно к одному…»

Беляев открыл форточку, оторвал кусок газеты, свернул его кульком, ссыпал туда давно погасшие окурки. Делал все машинально, вспоминая, как Председатель после доклада по самоубийству дал поручение провести тщательное, объективное служебное расследование и с горечью отметил, как мало доверяем своим сотрудникам и не ценим драгоценный человеческий материал, которым располагаем. Ему же, Беляеву, приказал провести анализ всех случаев задержания милицией сотрудников органов госбезопасности и выяснить, нет ли эскалации этой тенденции в течение последнего времени.

«Есть над чем подумать, – усмехнулся Беляев, – учитывая, мягко говоря, нелюбовь Министра внутренних дел к нашему Председателю. И тут – надо же! – сегодняшние события… Молодец, конечно, Нестеров. Если б не сдержался, всем было бы плохо. Такое бы дело раздули, что только держись. До вселенского масштаба! Никто не помог бы ребятам. Завтра, как получу рапорта, доложу Председателю. А сейчас – домой. Времени уже первый час, опять Полина ругаться будет».

«Грэг»

Этим вечером Нестеров приехал домой пораньше, еще засветло.

Двор жил обычной жизнью. Колька с Витькой, братья-близнецы, не сильно и не больно валтузили тихого семилетнего Яшу, сына торгпредского шифровальщика. Дворничиха, из местных, метелкой отбрасывала к забору листья с горячего асфальта. Соседки с верхнего и нижнего этажей, Татьяна с Наташкой, игнорируя окружающих, сложив руки под мощными грудями, с упоением перемывали кому-то кости.

«Интересно, – подумал Сергей, пожелав им доброго вечера, – они хоть на обед прерывались? Или с восьми утра так стоят?»

В трехэтажном торгпредском доме жило пять семей. Нестеровых поселили в двухкомнатную квартиру на втором. Правда, слово «поселили» в этом случае вряд ли уместно. Квартира числилась за ведомством, название которого вслух за рубежом не произносилось, стояла пустой и ждала приезда новых жильцов больше полугода: досрочно откомандировали Фомкина, а готовой замены ему не было. Так что, пока в пожарном порядке готовили Нестерова, времени утекло много. В заключительной беседе генерал, обрисовав, какие надежды они на него возлагают, совершенно недвусмысленно дал понять, что, учитывая обстоятельства отъезда Фомкина и образ его поведения, Нестерову надо держать ухо востро. Прав оказался генерал.

Любе Нестеров ничего не стал рассказывать. Хотя, как оказалось, от жены разведчика мало что можно спрятать.

Он поднялся на второй этаж, открыл дверь. В гостиной никого не было, хотя какое-то шевеление в квартире слышалось.

– Любаша, я пришел.

Она выглянула из кухни, держа поднятыми руки, по локоть испачканные в муке:

– Сережка! Извини. Видишь, не могу выйти, все полы извазюкаю. – Жена скрылась на кухне. – Ты что сегодня рано? У меня ужин еще не готов.

– Не беспокойся, я не голодный. А где Олег?

– Его Федоровы забрали, у Жени сегодня день рождения.

– Понятно.

«Это даже хорошо, – подумал он, – можно будет спокойно подготовиться к встрече».

– Любань, у меня сегодня мероприятие в городе, когда вернусь, тогда и поужинаю. Ты не обращай внимания, занимайся своими делами, а мне надо собираться.

Погруженный в себя, он шел в спальню, не замечая, как она вышла на порог кухни и с внезапно вспыхнувшей тревогой посмотрела на него.

Сергей, открыв платяной шкаф, достал свой «боевой» наряд: светлую рубашку на выпуск, темно-коричневые без складок брюки и сандалии. Типичная одежда местного мужского населения, которую совершенно свободно носят западники и не особо жалуют сотрудники совзагранучреждений, особенно посольские. А Нестеров, исходя из задач, которые перед ним поставили в Центре, с самого начала стал надевать эти вещи при вечерних выездах в город. Поначалу кое-кто косился, но прошло время, люди привыкли, и уже совершенно спокойно относились к таким трансформациям. Тем более, когда узнали про любовь Нестеровых к местным ресторанчикам, харчевням и лавкам старьевщиков.

Он стал переодеваться и по мере того, как на нем оказывались брюки, потом рубашка, чувствовал, как все становится другим. Оголяются нервы, напрягаются мускулы, обостряются зрение, слух, обоняние. Куда-то исчезает расслабленный и обессиленный тропической жарой индивидуум и рождается совершенно другой человек: собранный, сильный, сжатый, как пружина, готовый к любым неожиданностям… Нестеров посмотрел на себя в зеркало: черты лица заострились, выступили вперед скулы, сжались в узкую линию губы, напряглись мускулы. Но самое странное – глаза. Они изменили форму, по-азиатски стали раскосыми, и так случалось каждый раз перед выходом на встречу.

«Удивительная штука, – думал он. – Я и представить не мог, что такие чудеса могут происходить. Сказать кому – не поверят».

Время бежало без остановки. На часах – девятнадцать семнадцать.

– Любаша, посмотри, пожалуйста, Ваня на месте?

Она вышла на лестничную площадку. Заметно потемнело. Со второго этажа через открытое окно заглянула во внутренний двор и увидела под светом уличного фонаря, как Лукашов, водитель резидентуры, с какими-то вещами садился за руль Сережкиной машины. Люба вернулась в комнату, прикрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. Каждый раз, когда он уходил на такие «мероприятия», ее охватывала дрожь, от которой не было спасения. Что происходило за два-три часа его отсутствия, она не знала, зато видела потом посеревшее, осунувшееся лицо, мешки под глазами, отсутствующий для окружающих, погруженный в себя взгляд. Он был чужим, отстраненным даже для нее с Олежкой. И хотя уже на следующий день Нестеров становился самим собой, она не могла привыкнуть к его вечерним моционам, как он в шутку их называл. Чувство безотчетного страха за своего Сережку не оставляло ее в эти тягучие длинные часы ни на минуту.

– Иван только что подошел, – сказала она, стараясь выглядеть спокойной. – Ты уже уходишь?

– Пора, солнышко! Не скучай, буду часика через два, два с половиной…

– Сережа, поосторожней, пожалуйста. – В ее глазах были страх и мольба. – Прошу тебя…

Нестеров аккуратно, чтобы не обидеть, развел ее руки.

– Не волнуйся, все будет хорошо, обещаю. Ты ведь знаешь, я девушек, особенно таких, как Любочка Китаева, никогда не обманываю. Если обещаю, что женюсь, то слово свое держу. – Он чмокнул ее в щечку и заторопился вниз.

«Вот женщины в русских селеньях, – сверлило в голове. – По-настоящему и знать ничего не знает, но провожает каждый раз, как на войну. Чутье, что ли, срабатывает?»

Его джип, как положено, стоял «под парами».

– Ваня, привет, дорогой! Сумку не забыл?

– Возьми на переднем сидении. Шляпа рядом с тобой. Все должно быть на месте, проверь на всякий случай. Кротов просил передать, что режим в городе обычный. Но мы все равно покрутимся. В «Асторию» заедем, там Гладышев будет, он нас подстраховывает. А пока посиди, подумай, все равно тебе делать больше нечего, сейчас моя работа.

Машина пошла тихим ходом в открытые ворота, раздвигая светом фар упавшую непроглядную темноту.

Ночь в город приходила почти мгновенно. Не было ни вечеров, ни рассветов. Полутона просто не существовали. Вечерами с удивительной красоты закатами можно было наслаждаться только на берегу моря, где свежесть, легкий ветерок и теплая водичка. А здесь… Времени двадцать пять восьмого, а тьма – хоть глаз выколи.

Нестеров сидел на заднем сидении. Повторил про себя план предстоящей встречи и подумал, что еще ни разу у него не прошло так, как было задумано. Судя по тому, что говорил резидент, у других тоже не лучше. Но, что бы ни случилось, какие бы вводные ни поступили, кровь из носу – ты должен получить информацию, уточнить детали, поставить задание, определить условия связи, проработать вопросы безопасности… и еще два вагона и маленькая тележка того, что надо сделать. Но это – как учили, а в жизни все совсем по-другому. Приходит агент с проблемой, для него самой важной и больной, и пункты твоего плана оказываются на втором или третьем плане. И нет ни помощников, ни подсказчиков, и начальник любимый и мудрый далеко-далеко. И решение, от которого порой судьбы человеческие зависят, ты должен сам принять, и ответственность за все, что нарешал, ляжет только на тебя. Вот какая петрушка, брат. Жизнь такие сюрпризы преподносит, что только держись.

Как, к примеру, начиналась его командировка?

По всем правилам науки, перед отъездом в страну отработал легенду: где учился, где крестился, с кем работал, кого знаешь, друзья, приятели и все такое прочее. Зашифровался, можно сказать, по полной. Приехали, стали знакомиться с соседями, коллегами по работе в Торгпредстве, а ему аккуратно так, ненавязчиво, дают понять: «Мужик! Ты, конечно, можешь врать, поскольку мы понимаем, чей хлеб жуешь, но особенно не завирайся, совесть имей. Мы же хорошо знаем, кто ты и зачем сюда приехал». А куда, брат Тяпкин-Ляпкин, денешься, если твой предшественник, засранец, не раз и не два по пьянке грозился отправить всех на родину за нарушения правил поведения советских граждан за рубежом, нес всякую другую ересь, за что его, в конце концов, и отправили досрочно в Союз. И как после этого, скажите на милость, надо вести себя с соседями, которые пребывают в твердой уверенности, что его, Нестерова, специально приставили следить за их поведением, смотреть, что они едят, сколько пьют, с кем гуляют и спят, что говорят, какие анекдоты рассказывают. Почти полгода пришлось отношения с людьми налаживать, образ врага стирать.

Ситуация с квартирой и машиной – отдельная песня. В Торгпредстве дефицит с жилплощадью и транспортом, а тут у всех на глазах простаивает и то, и другое. Ждали-ждали, вот-вот замена приедет, и дождались… через семь месяцев. А контрразведка, она не дура, все видит и на заметку берет. Будь Нестеров на старом месте, ни за чтобы не оставил без внимания такие детальки. Поневоле генерала вспомнишь с его напутствием. Короче, как говаривала мама: «Все у тебя не как у людей, Сережа».

– Серый, – прервал его воспоминания Лукашов. – Подъезжаем к «Астории».

Машина, завернув за угол, остановилась перед парадным входом в отель.

Нестеров зашел в бар, взял бокал пива, не торопясь огляделся. В зале, в некотором удалении, за столиком сидел Гладышев с каким-то иностранцем. Увидев, кивнул, поприветствовал. «Значит, все спокойно… Что ж, будем двигаться дальше», – отметил Сергей, салютуя в ответ своим пивом.

До встречи еще оставалось время, и Лукашов стал опять нарезать круги по городу. Причем он никогда не повторялся и тем не менее ни разу не сбился с маршрута. На место встречи всегда выходили минута в минуту.

– Сережа! Готовься…

В свете фар обозначилась фигура человека в светлой рубашке с полотняной сумкой через плечо. Верный джип сбросил скорость и катился на нейтралке.

«Кажется, он… – подумал Нестеров, но тут же в ухо зашептал другой голос: – А может, не он?»

Внутри все схватило морозом, холодом, тело и мозг превратились в единый, четко работающий механизм, не было ничего другого, кроме того, что должен сейчас сделать.

Лукашов вырубил дальний свет.

– Ваня, я пошел.

Аккуратно, почти бесшумно, Сергей приоткрыл заднюю дверь, в левую руку взял шляпу и змеёй скользнул на землю. Двигаясь быстрым шагом, одетый, как большинство местных, с сумкой, купленной за гроши на старом рынке в центре города, он приближался к идущему впереди человеку. Машина с погашенными габаритами шла немного впереди. Если это не «Грэг», тогда Нестерову надо будет обратно нырять в свою таратайку и идти дальше по маршруту.

Когда между ними оставалось всего несколько метров, человек остановился, полуобернулся и сделал характерный жест рукой.

– Грэг, его манера, – мелькнуло у Сергея. Хотя сомнения все-таки оставались и растаяли лишь после того, как оба оказались лицом к лицу.

– Здравствуйте, господин Лео.

– Здравствуйте, Серж! Как ваше здоровье, как себя чувствуют родители и дети? Все ли благополучно в вашей семье?

– Вы, как всегда, очень внимательны, господин Лео. Спасибо, у нас все хорошо. Как здоровье вашей супруги?

– Благодарю, но улучшений почти нет…

– Я принес лекарства, которые вы просили. В дозировке, что была указана, должно хватить на полтора месяца.

– Вы спасаете ей жизнь, Серж. Я и не надеялся, что вам удастся достать препараты так быстро. Вы нашли их здесь?

– Нет, что вы, пришлось запрашивать Москву. Это очень дорогие и редкие лекарства, производятся только в Швейцарии. Поймите меня правильно, но ради вашей безопасности я хочу, чтобы вы знали об этом. Должен предупредить, что врач, делавший эти назначения, прекрасно представляет…

– Не волнуйтесь, дорогой Серж. Я хорошо понимаю, что вы хотите сказать. Не беспокойтесь, доктор – близкий родственник моей жены, он прописал эти лекарства потому, что имеет несколько отдаленное представление о моих возможностях за рубежом. Представляет себе, наивный человек, что, работая там, я накопил кучу денег и у меня связи не хуже, чем у нашего министра иностранных дел. Так что с этим все в порядке.

Джип, слабо отрабатывая мотором, ушел вперед и скрылся в темноте. С правой стороны от дороги, в скудном свете редко появляющейся луны, блестел пруд, по берегам которого росли невысокие с густой кроной деревья.

– Давайте здесь остановимся.

Они сошли с обочины и сделали несколько шагов. Нестеров выбрал это место заранее, проверяя маршрут в ночное время. С дороги, из проезжающих машин, участок не просматривался. С противоположного берега пруда едва можно было угадать силуэты людей, а поскольку одеждой и головным убором он ничем не отличался от спутника, опасность визуальной расшифровки исключалась. Они присели под деревом. Говорили на местном диалекте, которым Нестеров овладел настолько, что посольские и торгпредские старожилы только удивлялись.

– Господин Лео, давайте поменяемся сумками. Возьмите, пожалуйста! Здесь лекарства и деньги. Еще раз прошу вас, будьте осторожны. Я никогда себе не прощу, если с вами что-нибудь случится.

Вероятно, в интонациях голоса Нестерова было что-то необычное, поскольку в ответ он услышал слова, выходящие за рамки сложившихся между ними отношений:

– Вы добрый, отзывчивый человек, Серж. Поверьте, я многое видел в своей жизни. Вы открыты сердцем и душой, но я тоже хочу предупредить вас, теперь уже ради вашей безопасности. В нашей стране нельзя вести себя и жить так, как вы это делаете. Вам будет очень трудно, если не удастся изменить сознание и психологию. Надо быть жестче, но не внешне, а внутренне, в самом себе. – В его голосе Нестеров отчетливо слышал неподдельные участие и внимание к собственной персоне. – Поймите, мы исходим из того, что цивилизация, порождением которой стал человек с белым цветом кожи, родилась намного позже. Наши корни гораздо глубже уходят в мировую историю, чем это представляет западная наука. Во многом мы радикально расходимся с вами. Что такое жизнь, смерть, успех, благоденствие, преданность, честь, достоинство и многое другое? Ответы на эти вопросы у нас и у вас будут абсолютно разными. Предки передали нам знания, накопленные веками, и мы храним их, считая своим национальным достоянием. Я знаю, что подавляющее большинство русских, американцев, французов и других представителей Запада считают нас отсталыми в своем развитии. Но, поверьте, так же считаем по отношению к белым и мы. Обмануть белого человека для нас не означает сделать что-то нехорошее. Напротив, только так и должно быть. Но вы, Серж, можете использовать вашу внешнюю доверчивость себе на пользу, но, предупреждаю, будьте немного хитрее и осторожней. – «Грэг» положил свою руку на плечо Нестерова. – Хотя, как всегда, бывают исключения из правил. Я не обману вас.

И он опять вернулся к прежней манере ведения разговора, отработанной в ходе предыдущих встреч.

– В моей сумке, которую вы держите в руках, приготовленный мною рис с мясом, завернутый в банановые листья. Произведение кулинарного искусства. – В интонации послышалась ирония. – В одном из пирогов я спрятал переписанную мною по памяти копию протокола закрытого заседания канцелярии премьер-министра по вопросам получения иностранной экономической помощи, в том числе из СССР и США. В конце я дал некоторые свои комментарии. Хочу добавить, что политика сохранения баланса нашей страны между сверхдержавами, включая Китай, пока остается неизменной. Однако уверен: так будет продолжаться недолго. Нельзя идти тремя дорогами одновременно. И американцы, и китайцы любыми средствами, в первую очередь финансами, поддерживают своих сторонников, некоторых из них я знаю лично. Вы, советские товарищи, здесь явно проигрываете, полагаясь на прочность связей, возникших между нами много лет назад, на объем экономической помощи, который идет в нашу страну. Это глубокое заблуждение. Мы вместе с вами, пока нам это выгодно. И пусть вас не обманывает, что в ближайшее время с нашей стороны будут сделаны шаги по поддержке ваших инициатив в ООН. Потом будут направлены просьбы о значительном увеличении объемов научно-технической помощи, хотя в этом нет абсолютно никакой необходимости. Мы не можем, не успеваем переварить то, что имеем. Я и некоторые из моих друзей… – он сделал предупреждающий жест рукой, – пожалуйста, не просите назвать имена. Мы считаем, что будущее нашей страны в сбалансированной политике, где стратегическим партнером выступит Советский Союз. Не США, которые хотят использовать нас как дополнительную опору в Тихоокеанском регионе, и не Китай, ему мы нужны как еще один союзник в борьбе за победу идеалов культурной революции. Нет, только СССР, удаленный от нас территориально, который находится в противостоянии с КНР и США. Говорю все это в надежде, что вы сумеете донести мои слова до ваших руководителей. Поверьте, мы обладаем определенным весом и влиянием, и нас не так-то мало, как это может показаться.

Нестеров посмотрел на светящийся циферблат часов, время встречи катастрофически быстро истекало. План встречи, как и полагается, летел в тартарары.

– Господин Лео, я постараюсь сделать все, чтобы вы были услышаны. В этой связи было бы крайне важным для нас представить конкретную расстановку сил в руководстве страны с характеристиками личностей, стоящих во главе названных вами групп. Правильно ли я понимаю, что вы не хотите, чтобы мы знали ваших единомышленников?

– Считаю это преждевременным.

– Но, может быть, вы смогли бы найти форму, чтобы понять серьезность и прочность ваших позиций?

– Хорошо, я подумаю и дам ответ к следующей встрече. Должен предупредить, что послезавтра я вылетаю в Вену и пробуду в Австрии с рабочей группой, а потом и с правительственной делегацией порядка трех недель. Может, и больше, слишком велик объем предполагаемой работы. Поэтому точную дату своего возвращения назвать не могу. Пожалуйста, не надо никаких контактов со мной в это время, у нас за рубежом крайне жесткий режим… Да, и не забудьте, пожалуйста, про лекарства; деньги тоже понадобятся.

– Не беспокойтесь, я ничего не забуду. Следующую встречу планируем через месяц, шестого числа, время – двадцать пятнадцать. Запасной вариант – через десять дней на том же месте и с тем же временем.

– Удачи вам.

– Берегите себя.

Нестеров вышел из-за дерева и направился по обочине, стараясь запомнить в деталях информацию, что сообщил «Грэг». Сзади нагоняла машина, но это был не его джип: свой «кадиллак» он узнавал по «голосу» в любое время суток и при любой погоде. Дурные мысли без спроса полезли в голову: «А вдруг «Грэг» попал под контроль и нас обоих сейчас повяжут? Самый подходящий момент. Я – с секретными материалами, он – с деньгами, дефицитными лекарствами. Все доказательства шпионской деятельности налицо. Выскочат ребята и начнут нам руки крутить. А может, продал меня? С какого рожна он мне целую лекцию про особенности местного менталитета и национального самосознания прочитал?»

Сергей, сняв сумку с плеча, переложил ее в правую руку. Если будет захват, первое, что надо сделать, выбросить эти пироги к чертовой матери – я не я и лошадь не моя. Бить, конечно, будут. Но тут уж ничего не поделаешь, судьба…

Мимо пропылил грузовик, и Нестеров перевел дух. Следом, с небольшим интервалом, шла другая машина, мигнувшая фарами. Это был пунктуальный Ваня, подававший условный сигнал. Нестеров, прыгнув на заднее сиденье в приоткрытую дверь, тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч немыслимый груз.

– Ну, как, Серый?

– Нормально, с результатом, – он еще раз с силой выдохнул воздух и уже спокойней добавил: – Давай по маршруту, проверим нашего друга.

Они, сделав небольшой круг, вышли на ту же дорогу, на встречное направление, и в свете фар увидели «Грэга», спокойно шагающего по обочине. Ни спереди, ни сзади никого не было.

– Все, Вань, возвращаемся.

Рубашка, брюки были мокрыми от пота. «Первым делом в душ и переодеться, – решил Нестеров, – а уж потом к руководству».

– Ваня, забрось меня домой, а сам двигай дальше. Доложись шефу, скажи, все в порядке, буду минут через тридцать–тридцать пять. Сумку из рук в руки передай Кочетову…

Во дворе он нос к носу столкнулся с соседкой с первого этажа.

– Наталья, привет, – Нестеров попытался, не вступая в разговор, обойти ее крупногабаритную фигуру, но не тут-то было.

– Сережа, подожди! – Она взяла его за руку, да так крепко, что не вырвешься. – Буквально одну минутку. Тебе это надо знать, еще спасибо скажешь.

– Ладно, – смирился с неизбежностью Нестеров. – Что стряслось в нашем царстве-государстве?

– Вешаю сегодня белье во дворе, а Олег на велосипеде катается. Смотрю, у забора остановился местный военный, подозвал вашего сынулю и стал что-то ему говорить. Я подошла ближе, интересно же, и слышу, как он на приличном русском спрашивает, сколько Олежке лет, как его зовут. Вроде самые обычные вопросы. Сынок твой разъезжает на велосипеде и отвечает, не задумываясь. И вдруг тот спрашивает: «А кем работает твой папа?» Олег остановился, подумал и говорит с самым серьезным видом: «Мой папа работает хорошим человеком». И дальше сказал, как отрезал: «И мама у меня – тоже хороший человек». Сел на велосипед и покатил дальше. Вот такая история.

– Спасибо, Наташенька, действительно интересно! – Нестеров улыбнулся, а в голове пронеслось: «Вот суки! Ничем не брезгуют, уже детей для своей вонючей проверки стали использовать».

В референтуре, куда он попал через сорок минут, первым делом изучил содержимое контейнера, который смастерил «Грэг».

«Самоделка, она и есть самоделка, – думал Сергей, снимая рисовую кашицу с восковой бумаги, где пряталось сообщение. – Но главное не форма, а содержание».

Он стал по диагонали читать документ, написанный, как курица лапой, пытаясь добраться до сути, но тут зашел Кочетов, шифровальщик. И, конечно, по его душу. Хотя в референтуре еще Федя Гордин работал. Склонил, голубь, голову набок, скособочился и кладет себе строчку за строчкой на бумагу.

– Сергей, шеф просит, чтобы ты доложился ему прямо сейчас. Так что ноги в руки и пошел, дорогой.

Резидент был чем-то озабочен, глаза жесткие и настороженные, губы – в ниточку.

Сергею пришлось со всеми нюансами рассказывать про встречу с «Грэгом». Шефа особенно интересовало, как вел себя агент, что говорил, какими были интонации его голоса. Подробно расспросил про маршрут движения по городу, что удивило Нестерова, поскольку это все-таки зона ответственности Лукашова, а не его.

– Хорошо, Сергей. Иди, отписывайся. Информация должна быть завтра, не позднее десяти. Отчет о встрече подготовишь к почте, три дня у тебя есть. Вспомнишь любые настораживающие моменты, обязательно расскажи, подумаем, покумекаем вместе. – Резидент встал и протянул руку. – Иди, пиши, пока впечатления не остыли.

– А что случилось, Петр Георгиевич?

– Какая-то непонятная возня началась во время вашей встречи. Именно вокруг района, где ты с «Грэгом» встречался.

– Но у нас все было чисто. Мы не один раз проверялись.

– Знаю, Сережа. Лукашов и Гладышев уже отчитались. Может, контрразведка еще кого-то пасла. Но, кроме вас, никто из наших и грушников в городе не работал, я с ними переговорил. Хотя… – Он с силой потер шею правой рукой. – Не мы же одни тут разведкой занимаемся, умников и без нас хватает. Может, совпадение, может еще что-то… Пока оставим как есть. Центр беспокоить не будем. Зачем тень на плетень наводить? А ты работай и будь внимательней… Иди, еще поговорим, – он первый раз за время разговора улыбнулся, – а то ночевать здесь останешься. Как перед своей ненаглядной оправдываться будешь?

Сергей вернулся в референтуру, где по-прежнему корпел над бумагами Гордин.

– Федор, тебе еще долго?

– Минут через пятнадцать закончу. А что?

– Понимаешь, шеф поручил информацию подготовить к завтрашнему утру, а я боюсь, не успею. Почерк у человека такой, что не только глаза сломаешь, мозг на сторону ляжет. Поможешь?

Нестеров знал, что нарушает установленные правила, допуская Гордина к рукописному источнику информации, но выхода не было… Хотя выход был, даже два: Федя с его башкой – энциклопедией или бессонная ночь в референтуре.

– Сколько сейчас времени? – Гордин посмотрел на часы. – Материал большой? Вот это и все? Хрен с тобой, Нестеров! Уговорил, врубаемся… – Глазами он был в тексте и говорил, не отрываясь от бумаги. – Мои на концерте в клубе. Думаю, мы с тобой в четыре глаза к концу этой эстрадной феерии как раз и закончим. Только сделай потом две вещи, пожалуйста. Скажи шефу, что я тебе помог – так, на всякий случай, чтоб ничего особо не нарушать. Опять же товарища не бросил в беде – начальство запомнит. А за тобой, брат, – вискарь. Хороший, а не пойло какое!

– Федя, родной! О чем говоришь, без вопросов… Подвинься чуток.

Они сели плечо к плечу, и к половине двенадцатого основную часть документа сделали. Оставалась мелочевка, с которой Нестеров утром мог справиться сам. Из посольства вышли вместе с основной частью зрителей, так что чуть за полночь Сергей был уже дома, хотя заснуть удалось только под утро. Перенасыщенным оказался вечер.

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. единственный

Заместителю Директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадному генералу

N.

Исх. № 00–1–4–8/421

от 08.02.1980

Ваше Превосходительство!

4-м отделом 1-го Управления Департамента контрразведки Министерства безопасности по подозрению в проведении шпионской деятельности на территории нашей страны изучается «Гончар»:

Нестеров Сергей Владимирович, гражданин СССР, 1948 года рождения, старший инженер Торгового представительства СССР, дата пересечения государственной границы – 19 декабря 1978 года.

С началом работы «Гончара» в Торгпредстве СССР из различных информационных источников стали поступать сведения, свидетельствующие о принадлежности его к спецслужбам Советского Союза.

В частности, в донесении от 21.03.1979 старший лейтенант «Лис», работающий под прикрытием Управления по обслуживанию дипломатического корпуса, сообщил, что в беседах между собой соседи по дому называют «Гончара» капитаном КГБ, приехавшим как замена г-на Фомкина для продолжения наблюдения за поведением советских специалистов, включая сотрудников, работающих в Торговом представительстве СССР. Сведения подобного характера были получены также с использованием технических средств аудиоконтроля, фиксирующих разговоры советских граждан по месту их проживания.

В процессе дальнейшего предварительного изучения «Гончара» получены следующие данные.

1. По прибытию в страну Нестеров занял квартиру и пользуется автомобилем, которые ранее были закреплены за упомянутым выше Фомкиным, установленным сотрудником советской внешнеполитической разведки, выехавшим в СССР в мае 1978 года (объект разработки «Краб», дело № 4/1–483). В течение семи месяцев, по личному распоряжению Торгового представителя со ссылкой на просьбу Посольства СССР указанные жилплощадь и транспортное средство не использовались по назначению и находились в законсервированном состоянии до приезда «Гончара», что может говорить о ведомственной принадлежности указанного имущества.

2. «Гончар» – единственный в Торговом представительстве СССР сотрудник, в совершенстве владеющий тремя иностранными языками, которые, по его словам, он изучал в Университете дружбы народов, а также на двухгодичных спецкурсах Института стран Азии и Африки Московского государственного университета.

По мнению агента «Лотос», преподавателя иностранного языка, проходившего стажировку в Москве, двухгодичное обучение на спецкурсах Института стран Азии и Африки Московского государственного университета не дает того объема знаний, которым располагает в настоящее время «Гончар» (источник находится в постоянном контакте с объектом изучения по линии учреждения прикрытия).

3. В соответствии с сообщениями стационарных постов наружного наблюдения, Нестеров, в отличие от других сотрудников Торгпредства СССР, на регулярной основе, как в дневное, так и в вечернее время посещает советское посольство, где проводит, как правило, не менее часа за каждое посещение. Последнее дает основания предполагать проведение им работы с секретными документами и материалами в помещении резидентуры, расположенной в здании дипломатического представительства.

4. Подвижные посты периодически выставляемого за объектом наружного наблюдения фиксируют выезды «Гончара» в центральные и отдаленные районы столицы, в том числе в вечернее и ночное время. Анализ маршрутов движения свидетельствует об активном изучении им особенностей города, вероятном подборе мест, удобных для обнаружения наружного наблюдения, проведения тайниковых операций и организации конспиративных встреч с объектами из числа наших граждан.

Так, 06.02.1980 с 19.25 до 20.50 стационарными постами разведки слежения отмечены появления автомобиля XT № 3147, закрепленного за «Гончаром», в районах Старой мечети, Малого рынка, площади Меч героя (с остановкой у гостиницы «Астория») и Северного пригорода. В последнем из названных районов автомашина находилась более тридцати минут. Затем, в 21.30, зафиксирован заход объекта в Посольство СССР. Выход не отмечен.

С учетом изложенного, по совокупности приведенных выше сведений есть основания полагать, что «Гончар» является офицером разведки КГБ СССР и направлен в нашу страну для проведения шпионской деятельности. В то же время остаются неизвестными конкретные объекты устремлений указанного лица, а также вероятные источники получения им сведений разведывательного характера.

В этой связи считаем целесообразным включить «Гончара» в активную разработку с использованием комплекса оперативно-технических и агентурных средств, с целью выявления и нейтрализации его деятельности по подрыву безопасности нашей страны.

Просим Вашего согласия.

Согласен.

Пр. подготовить план мероприятий.

Запрос о проверке «Гончара» направить

в Бюро стратегических операций.

Заместитель директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадный генерал _______________________ /N./

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. № 1

Директору Бюро стратегических операций

господину S.

Исх. № 00–1–4–8/435

от 09.02.1980

Уважаемый г-н Директор!

Департаментом контрразведки Министерства безопасности по подозрению в проведении на территории нашей страны шпионской деятельности изучается «Гончар»: Нестеров Сергей Владимирович, гражданин СССР, старший инженер Торгового представительства СССР.

По полученным данным, «Гончар», 1948 года рождения, место рождения гор. Москва, образование высшее, в 1972 году окончил факультет экономики и права Университета дружбы народов им. П.Лумумбы, дополнительное образование получил на двухгодичных курсах иностранных языков Института стран Азии и Африки Московского государственного университета. Женат, двое детей. Постоянно проживает в Москве.

В соответствии с информацией, которую сообщает о себе «Гончар» в беседах с представителями официальных учреждений нашей страны, после окончания Университета в 1972 году работал во внешнеторговых объединениях «Разноэкспорт» и «Трактороэкспорт», а также Научно-исследовательском институте изучения проблем зарубежной экономики. В 1978 году перешел на работу в Министерство внешней торговли СССР.

С учетом изложенного, просим проверить достоверность указанных выше сведений, а также сообщить о наличии дополнительных данных в отношении объекта нашего изучения.

Приложение: фотографии «Гончара» (4 шт.).

Заместитель Директора Департамента

контрразведки Министерства безопасности

бригадный генерал _________________ /N./

Олежка

Нестеров с Лукашовым отрабатывали проверочный маршрут по окраинам города.

– Серега, – позвал Лукашов, который был за рулем, – куда дальше?

– Прямо, через бамбуковую рощицу, справа останется маленький прудик, выходим на бетонку и по ней на дамбу.

– Понял.

– Как дома?

– Пишут нормально, а что на самом деле, отсюда не видать. Парень-то наш уже в девятый класс пошел, за ним сейчас глаз да глаз нужен, а мы вот здесь с Галкой. Он у нас мальчик шустрый, даже чересчур.

– В папу пошел?

– То-то и оно, – вздохнул Ваня, видимо, вспомнив свое детство и юношество. – Одна надежда на тещу. Сами-то как?

– По-разному. Ты же знаешь нашу ситуацию: сын здесь, дочка с бабками и дедом в Москве.

– Не горюй, Серега! Все будет хорошо. Поедете в отпуск, заберете дочку, привезете сюда и все дела.

– Не знаю, вряд ли… С сыном бы разобраться. Какая-то болячка прицепилась, никто понять ничего не может. К кому ни пойдем, каждый свой диагноз ставит, – с грустью и сожалением отреагировал Сергей. – Ладно, смотри вперед, самое интересное начинается.

Узкая дорога пошла по дамбе между рисовых полей. Прямая, как стрела, она уходила вдаль и терялась за горизонтом. По обочинам, справа и слева – толстые, могучие деревья, похожие на баобабы, за ними почти вертикальные откосы и рисовое поле. Лукашов набрал скорость.

Через несколько минут Нестеров не выдержал:

– Чего молчишь? Может, скажешь что-нибудь.

– Рискованная дорожка, особенно ночью. – Иван ко всему подходил основательно, никогда не торопился с оценкой. – Разъезжаться со встречными машинами, тем более грузовиками, трудно, к обочине не прижмешься. Видишь, как деревья понатыканы?

Неожиданно он, резко вывернув руль, остановился. До стоящего впереди дерева было сантиметра два, не больше, и сантиметров пять оставалось справа до края укрепленной бетонными блоками площадки, на которой они оказались. «Уму непостижимо, как с ходу, на скорости, можно поставить машину на таком пятачке», – подумал Сергей. Но Лукашов это мог, а Нестеров – вряд ли. Скорее, загремел бы, а до земли, между прочим, метра три по камням-негабаритам кувыркаться.

– Смотри, Серега, здесь единственное место, где можно остановиться в случае чего или разъехаться без проблем. На всей трассе больше ничего такого не было. Понял?

Нестеров только и успел, что кивнуть головой в ответ, а Лукашов уже врубил заднюю скорость.

– Ладно, погнали дальше, а то совсем спечемся.

С двух попыток он вывернул на дорогу и продолжил:

– Прошли километров шесть, один грузовик навстречу и никого сзади. И это днем. Ночью, может, вообще движения нет. Если пойдет наружка, можем выйти на эту дорожку, и деваться им будет некуда: или отпускать нас, чтобы не расшифроваться, или по-наглому – бампер в бампер, что вряд ли. Такого на моей памяти еще не было, но предусмотреть стоит все… Так что по первому варианту форы получим до пяти минут, а по второму – секунд тридцать, может, минуту. – Он гордо, с чувством превосходства улыбнулся. – Мы же пойдем, как поезд Москва – Воронеж, хрен догонишь. Им останется только пыль глотать. А в городе за это время сто раз спрячемся. Но, с другой стороны, риск большой. Могут заблокировать, разбить нас грузовиком и на поле сбросить, или под машину человека подставить… Чего расплылся, как блин на сковородке? Не веришь? Напрасно. Раньше, даже при мне, случаи были. Неужели не читал в Центре? – Лукашев с удивлением посмотрел на Нестерова, потом сменил гнев на милость. – Хотя правильно, наверное. Ничего ведь не доказано… а может, и доказывать не надо. Зачем? Наезд, он и есть наезд, так для всех спокойней. Короче, трассу можно и нужно использовать, когда других вариантов не будет, и то с оговорками. В таком ключе и доложу шефу. А ты, Серый, пореже езди этой дорогой, у меня здесь на душе неспокойно.

– Постараюсь, конечно. Хотя тут прямая от моих геологов в центр города к торгпредству и посольству.

Уже в самом конце пути навстречу на скорости впритирку прошел грузовик, чуть не сбив торгпредский джип своим бортом и протянув за собой густой шлейф пыли.

– Идиот хренов! Придурок!!! – заорал Нестеров закашлявшись.

Пыль, забившая нос, горло, встала такой стеной, что Лукашову пришлось остановиться.

– Вот сука! – Нестеров не мог успокоиться. – Видит, что иностранцы и, будто специально, скорости прибавил… Большой патриот, наверное… – Кашель его не оставлял. – Ладно, Вань! Давай домой. Мне еще поесть надо и вздремнуть, вечером к шефу на ковер.

В городе поменялись местами. Сергей, высадив Лукашова у посольства, загнал машину во двор дома и по черной лестнице поднялся на второй этаж. Время было обеденное, по запаху он уловил: справа у соседа борщ, а слева, наверное, – харчо. Тут же мелькнуло: «Слюшай, генацвале, какой-такой харчо? Баран здэсь ныкогда не ночует…»

– Мама! Папка приехал! – бросился ему на шею маленький Олежек. – Я же говорил, что он скоро придет, а ты не верила. А я никогда-никогда не обманываю! – Потом мальчик, нахмурив бровки, тихо сказал: – Ну, только если чуть-чуть, и то редко.

– Да отпусти ты отца, сынок! Ему умыться с дороги надо. – Любаша сняла Олежку с папиной шеи, не удержалась и поцеловала мужа в пыльную щеку. – Сереженька, давай быстренько в душ – и обедать.

После умываний-полосканий Нестеров с превеликим удовольствием навернул супчика, отметив вслух все возрастающее кулинарное искусство своей ненаглядной, а заканчивая второе, почувствовал, как слипаются глаза.

– Сережа, тебе надо поспать. Иди, ложись. – Люба вела его к кровати. – Я в магазин сбегаю, Олежка пока дома в машинки поиграет… Спи, мой хороший, спи!

Последние слова он слышал точно издалека, засыпая под «урчание мотора», которое издавал их сын, катая по полу игрушечный грузовик…

Проснулся от наступившей тишины. С трудом приподняв голову, увидел Олега, сидящего за столом спиной к нему.

– Сына! Ты что делаешь?

– Цветочки вырезаю, – сказал тот, не отрываясь от своего занятия.

– Цветочки? Это хорошо. Вырезай, сынок, вырезай! – И Нестеров опять провалился в сонное царство.

Его разбудил громкий возмущенный Любин голос:

– Олег! Ты что творишь? Почему без спроса ножницы взял?

– Я цветочки вырезаю, – голос малыша начал дрожать. – Мне папа разрешил… – И он заревел во весь голос.

– Любаша! Что такое? – Сергей никак не мог проснуться и с трудом понимал, что происходит. – Вырезает ребенок цветы, и пусть себе вырезает. Зачем из-за ерунды шум поднимать? Я еще целый час спать мог!

В ответ Люба, молча, взяла за углы вдвое сложенную на обеденном столе цветную в подсолнухах скатерть, привезенную из дома, и встряхнула ее. Ровно посередине красовались три приличных дырки.

– Видел какие цветочки? – Почти успокоившись, она села на стул и тяжело вздохнула. – Горе вы мое луковое!

– Ничего, Любаня! Изобилие пережили, а уж разруху как-нибудь. – Сергей, стараясь ее успокоить, запел переделанный хит сезона – песню «Самоцветов»: – Не надо печалиться, вся жизнь впереди! Вся жизнь впереди! Разденься и жди!

– Сергей, ты что… Здесь ребенок…

– Мальчик, иди сюда! Стань передо мной, как лист перед травой!

Маленький Олег был уже рядом с отцом; слезы, крупные как горошины, еще дрожали на его ресницах.

– Запомни сын! Если женщина не права, первое, что надо сделать, это признать свою вину и попросить прощение. Сэкономишь нервы и время. Так что вытри слезы и давай утешай самую лучшую в мире маму, а я, пожалуй, тяпну кофейку, и пойду на работу.

– Сергей, – строго начала Люба, видимо, желая возразить, но передумала и совсем другим тоном сказала: – Прости меня, пожалуйста! Может, поспишь еще?

– Какой тут сон… – раздраженно сказал он и встал с кровати. – Пойду в офис, отпишусь, а вечером надо с шефом перетолковать.

– Про Олежку не забудешь?

– Не волнуйся, я помню.

В шесть вечера он был в кабинете резидента. Отчитавшись по всем поручениям, Нестеров перешел к тому, что острой занозой сидело в сердце последние два месяца.

– Петр Георгиевич! С сыном что-то непонятное, плохо ему. Как началась жара, пошли боли в животе. Причем такой силы, что представить невозможно. Мы к одному врачу, другому, никто ничего толком сказать не может. Лекарства не помогают.

– К местным специалистам обращались? Может, инфекцию подхватил?

– Мы его в правительственный госпиталь возили, светилы собрались на консилиум. Час обсуждали, анализы смотрели, но к единому мнению не пришли. Сказали, что, скорее всего, климат мальчику не подходит… Но нам-то что делать? У него как боли начинаются, обхватит живот руками, согнется и плачет, стонет, ничем успокоить нельзя. – Глаза у Нестерова увлажнились. – Георгич! Помогите, пожалуйста. До отпуска еще три с лишним месяца, но мы не можем больше ждать, вдруг с ним что-нибудь случится? Петр Георгиевич, прошу вас…

– Заключения врачей с собой?

– Конечно… – Сергей подрагивающими от волнения руками протянул заранее подготовленные документы. – Вот. Это от посольского врача, а это из правительственного госпиталя с переводом на русский.

– Давай сюда и не волнуйся, успокой Любу. Сегодня же запрошу Центр, чтоб разрешили досрочный выезд по состоянию здоровья ребенка и помогли организовать обследование. Думаю, через день получим ответ. Ты завтра съезди в Аэрофлот и забронируй им билеты на ближайший рейс.

Шибанову, как никому другому, были понятны тревоги Нестерова. В первую командировку схожие проблемы возникли с его сыном. Болячки, кстати, до сих пор дают о себе знать; здешний климат мало кого отпускает без последствий, что старого, что малого.

«Если у мальчика действительно серьезное заболевание и потребуется длительное лечение, – думал Шибанов, – Люба, конечно, останется с ним в Москве. Центр долго держать Нестерова без жены не даст. Рано или поздно встанет вопрос замены. А это значит, надо будет менять всю конфигурацию работы точки. У Сергея на связи два ценных источника. Передаст их другому сотруднику – и неизвестно еще, что получится. Как у нас бывает: в одной связке информация на вес золота и рекой течет, а в другой – сопливым ручейком едва капает… И кому передать агентуру, чтоб с отдачей? Тоже вопрос… Жаль, если все рухнет, Сережа очень неплохо начал… – И тут Шибанов понял, что настраивает себя на один из самых плохих вариантов развития событий. – Стоп, машина! Что я все за упокой, может, обойдется…»

Центр дал «добро» на выезд на следующий день.

Не сговариваясь, Нестеровы собрали все до единой вещи и игрушки Олежки. Для них было понятно, что сюда он уже не вернется, а о том, чтобы дочку привезти, и речи быть не могло. Хватит одного печального опыта.

Последнюю ночь перед отлетом почти не спали. Люба беззвучно плакала, не представляя себе, как Сергей с его безумной работой будет жить один и что надо делать, с чего начинать в Москве. Ей невыносимо жалко было всех: и маленького Олега, и Сережу, и себя. Глухая, беспросветная безысходность давила и не отпускала. Сергей, как мог, успокаивал, хотя слова казались ненужными и фальшивыми. В голове у него крутилось одно и то же: «Что ни говори, что ни делай, все равно я должен остаться, а им надо лететь. Никто ничего не знает, и думать о том, что там, впереди, нет никакого смысла. Главное сейчас – Олежку вылечить».

В аэропорту, выйдя на летное поле, Нестеров смотрел, как они поднимаются по трапу в самолет.

Вот остановились на верхней площадке, повернулись в сторону аэровокзала и размахивают руками, пытаясь разглядеть его в толпе провожающих. Люба, не вытирая слез, прижимает маленького рыдающего сына к себе, а мимо с вещами идут веселые отпускники и нетрезвые советские люди, окончательно возвращающиеся на родину. Стюардесса взяла женщину с ребенком за руки, и они последними скрылись внутри. Закрылся люк, самолет стал выруливать на взлет…

Нестеров стоял опустошенный и беззвучно плакал, еще до конца не веря, что не увидит своих дорогих долгих девяносто шесть дней и ночей, пока не прилетит в Москву в отпуск.

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. № 1

Заместителю Директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадному генералу

N.

Исх. № 00–6/13–348

от 10.05.1980

Ваше Превосходительство!

На Ваш запрос от 09.02.1980 № 1–4–8/435 сообщаем, что проведение проверочных мероприятий с использованием возможностей зарубежного аппарата в отношении объекта изучения «Гончар» дало следующие результаты.

1. По сведениям из официальных источников, в Москве с указанными Вами биографическими данными проживает четыре человека. Для определения, есть ли в их числе «Гончар», необходимо получение дополнительной информации: дата рождения; домашний адрес, район проживания и пр.

2. Факт обучения объекта заинтересованности на факультете экономики и права Университета дружбы народов им. П.Лумумбы и специальных курсах Института стран Азии и Африки Московского государственного университета подтверждения не нашел.

Проверить «Гончара» по предполагаемым местам работы во внешнеторговых объединениях «Разноэкспорт» и «Трактороэкспорт», а также Научно-исследовательском институте изучения проблем зарубежной экономики не представилось возможным.

3. Оперативные источники подтверждают, что с апреля по декабрь 1978 года «Гончар», как работник МВТ СССР, принимал участие в переговорах по решению текущих вопросов торгово-экономического сотрудничества Советского Союза с нашей страной.

4. При изучении направленных Вами фотографий сотрудник загранаппарата Бюро cтратегических операций в Москве сообщил, что в октябре 1975 года при расследовании обстоятельств гибели нашего соотечественника, студента Московского инженерно-строительного института, он в течение трех недель находился в контакте с «Гончаром». Последний представился ему как сотрудник Министерства высшего и среднего специального образования СССР Сергей Николаев. В числе лиц, указанных в телефонном справочнике министерства, Сергей Николаев не значится. Указанный им номер телефона не входит в телефонную сеть министерства.

Дополнительной информацией по объекту «Гончар» не располагаем.

Первый заместитель директора

Бюро стратегических операций

советник юстиции 1-го класса _____________ /F./

Письма

«Сереженька, милый, здравствуй! Как тяжело, как грустно сейчас в нашем доме. Каждый день слезы. А тебя не слышно совсем. Как ты там? Как обходишься без меня? Олежка в больнице. Прихожу к нему каждый день: и утром, и вечером. Как увидит меня, бежит, спотыкается, бросается ко мне со слезами: «Мамочка, родная моя, не уходи! Мне с тобой так хорошо! Не уходи, ну, пожалуйста. Я прошу тебя». Пока я с ним, держусь молодцом, а потом реву. Процедуры, которые ему делают, очень неприятные. Он все терпит (даже когда кишку глотал и делали внутривенное вливание, не пикнул). Но потом прижмется ко мне всем телом и дрожит, рыдает, но тихо, чтобы никто не видел. Боится, что меня пускать к нему не будут. Его все там любят за то, что не капризуля.

Сережа, милый, если бы ты видел его глаза, когда врач или сестра его куда-нибудь уводят: испуг, страдание и детская доверчивость. Идет покорно, но весь в напряжении. Ой, жалко его до ужаса.

Конечно, его там должны проверить основательно, но чего это будет стоить ему и нам. Хорошо, если не обнаружат серьезного, а если еще и лечить – даже думать не хочется.

Сережа! Так плохо, сил нет. Конечно, я не должна тебе все это писать, тебе и так тяжело. Но с кем еще поделиться, ты самый близкий, родной человек. Домой вечером от Олежки идти не хочется. И так тяжело, а дома, у твоей мамы сплошные «охи-ахи» и слезы.

Вчера вечером заехала к Мише и Томе. Они купили машину, и все у них нормально. Иногда болеют, потом ничего, потом опять. На работе у Миши порядок, он доволен. Поговорили немного о тебе, но он все знает от В. Б., который летел с нами.

Больше никому не звоню и ни с кем не вижусь. Настроение не то, ничего не хочется. Душа болит о детях и о тебе. А ты так далеко…

Это уже четвертое письмо, а ты молчишь, ни слова.

Крепко тебя обнимаю и целую, Люба».

«Здравствуй, моя дорогая Любаша! Здравствуйте, любимые дети – Олежка и Оленька!

Прошел целый месяц с нашего расставания, и за это время не было от вас писем, что приводило меня в страшное расстройство. И вдруг вчера я получил сразу четыре ваших послания. Вот так работает почта. Хотя, что поделаешь? С другой стороны, сразу много новостей ко мне пришло.

Любочка! По-моему, то, что Олега удалось почти сразу положить на обследование, – очень хорошо. Чем раньше будет поставлен диагноз, тем лучше. Быстрее начнется лечение. Я уже написал ребятам в Москву, поблагодарил их, в то же время попросил, чтобы помогли в случае чего. Если что-нибудь надо, звони Вите Трунову, он в курсе.

Как я живу? Как обхожусь без тебя? Трудно, наверное, невозможно тебе рассказать все. Самое тяжелое время для меня – ночь. Пока на работе, забываешься, а вечером приходишь в пустую квартиру и хоть волком вой. Никого. Нет рядом со мной дорогих моих человечков. Темнота, тишина. Ужас какой-то… Всякие дурацкие мысли в голову лезут. Я, конечно, гоню их к чертовой матери и живу надеждой, что рано или поздно мы все равно будем все вместе. Хорошо работы невпроворот. Как говорится, на всех фронтах без передышки. П. Г. нет-нет, да и похвалит. А это, ты знаешь, дорогого стоит. Он ведь на похвалу не расщедрится.

А насчет моих бытовых проблем не беспокойся. Все устроилось как бы само собой. Постельное белье и рубашки отдаю в стирку консьержке, мелочевку стираю сам, надо же чем-то заниматься вечерами? Завтракаю дома, обедаю в посольской столовке, ужинаю, где придется. Без заботы и внимания меня не оставляют, по-моему, жалеют. Но, хоть ужинаю и в разных местах, сплю, можешь не беспокоиться на этот счет, только в одном месте – дома. За моей моральной чистотой десятки глаз следят.

Любочка! Оленька, наверное, уже совсем большая девочка. Интересно, узнает она меня, когда я приеду?

Я написал, как ты просила, отдельное письмо Олежке. Парень он серьезный, потому и говорю с ним, как со взрослым. Прочти ему мое послание, а потом напиши, как он воспринял.

Большой привет бабушкам и деду. Крепко всех целую, в ожидании уже скорой встречи,

Сергей».

«Дорогой мой сынок, Олежик!

Большое спасибо тебе за рисунки и письмо, которые я недавно получил. Рисунки мне очень понравились, только почему-то почти все они про войну с фашистами. Это, конечно, хорошо, что ты так не любишь наших врагов, и в твоих рисунках всегда побеждают наши советские танки и самолеты. Но, родной мой, сколько вокруг интересного и красивого: и лес, и птицы, и зверюшки разные. А какие красивые и добрые мама, бабушки, дедушка и, конечно же, Оленька. Очень тебя прошу, если будешь еще рисовать для меня, то нарисуй, пожалуйста, маму с Оленькой, бабушек и дедушку. А еще обязательно нарисуй и пришли мне пейзаж Москвы (мама объяснит тебе, что такое пейзаж). Это будет для меня большой-большой радостью и дорогим подарком. Мне твои мирные рисунки очень нравятся. Знай, мой дорогой, что твой папа ничего не жалеет для того, чтобы не было проклятой войны, чтобы на Земле всегда был мир.

Сынок, надеюсь, что, когда ты получишь это письмо, ты будешь уже дома, а не в больнице. Знаю, что тебе там было нелегко, иногда больно, но я так же знаю (мне писали об этом мама и бабушка), что ты мужественно и стойко все перенес, как положено мужчине. Ты – молодец, Олег! Я рад, что мой сын растет настоящим мужчиной. Очень надеюсь, что в тот момент, когда тебе читают это письмо, ты полностью здоров и находишься дома или даче.

Сынок! Родной мой Олежик! Ты становишься взрослым и, как я уже писал, настоящим мужчиной. Помни, мой милый, мужчина всегда защищает и оберегает слабых и не боится злых и сильных. А еще он всегда бережет женщин. Вот я и прошу тебя, береги, пожалуйста, маму и бабушек, слушайся их. А особенно береги нашу маленькую Оленьку: если ее будут обижать, обязательно заступись, не дай в обиду.

Ну, вот и все. Надеюсь на скорую встречу, не скучай и не забывай.

Крепко тебя целую, твой папа».

Нестеров – Шибанов – Гордин

После обследования маленькому Олегу назначили длительный курс лечения и категорически запретили менять климат. Брать с собой дочку после того, что произошло с сыном, Нестеровы не хотели и не могли. А отказываться от командировки – такой мысли даже не возникало. Разве у них одних были проблемы с детьми или родителями?

Когда стали думать, что же все-таки делать, главным и определяющим оказалось слово Сергея, и после короткого, но нелегкого семейного совета детей, как ни было жалко, поделили на две семьи: сын остался с мамой Сергея, а Оленьку забрали к себе родители Любы. Конечно, не обошлось без слез, но по-другому не получалось: возраст, болячки стариков, а двое маленьких детей – большие хлопоты.

Нестерову, в порядке исключения, на весь период командировки разрешили досрочный выезд жены в отпуск и ее более позднее возвращение. А это означало, что, вместе с отпускными Сергея, целых пять месяцев, пролетавших для них как один день, Люба могла быть вместе с Олей и Олегом. За это время неимоверными, невидимыми чужому глазу усилиями ей удавалось сотворить, воссоздать нормальную во всех отношениях семью, где есть мама, братик и сестренка, бабушки и дедушка. И, конечно, – папа, самый главный для них человек, который живет далеко-далеко и выполняет очень важную и нужную для всех работу.

Но как только мама уезжала, Олежка с Оленькой оказывались в противоположных концах огромной Москвы, постепенно забывая друг друга. В редкие часы, когда удавалось быть вместе, они вели себя так, будто только что познакомились. Начинали делить игрушки на «твои» и «мои», ссориться по пустякам. Так и жили все врозь: от отпуска до отпуска.

А на работе у Нестерова были свои проблемы.

Первый год пролетел как птица. В Центре похвалили за хорошее начало; генерал похлопал по плечу, сказал: «Молодец! Так держать!», – и как сглазил. Потому что потом наступил период, который кроме как чехардой по-другому и не назовешь. Что удалось наработать за первый год, оказалось совсем неинтересным материалом, пустышкой, новых перспективных людей не появилось. Тут еще болезнь Олежки добавила проблем. Так что второй год закончился под условным названием: «Время несбывшихся надежд». И, когда Сергей приехал в отпуск, в Центре ругать особо не стали, понимая сложности, возникшие с болезнью ребенка, но все равно: не оправдал и разочаровал, – легко читалось между строк.

В конце второго года Нестеров почувствовал к себе «интерес».

Время от времени стала работать наружка. Хотя, конечно, утверждать это на сто процентов он не мог. Ребята вели себя деликатно, открыто «на хвост» не садились, видимо, такого задания у них не было. И Сергей со своей стороны тоже старался не раздражать их. Помнил, как преподаватель разведшколы, которого они звали «Как говорится», учил их, молодых, зеленых:

– Заметил, как говорится, наблюдение – молодец, но особо не радуйся, в ладоши не хлопай у всех на виду. Спокойно, без нервотрепки, проверься, убедись, что не ошибся. Но делай все аккуратно, тактично, не унижая, как говорится, профессионального достоинства людей. И сам не суетись. Ни к чему. И уж ни в коем случае без крайней нужды не «отрывайся». Только если на операцию надо выходить. Тут уж, как говорится, без вариантов. Но все равно старайся работать не грубо, так, чтобы и на отрыв-то не было похоже. Ну, создалась ситуация, потеряли они тебя. Так ведь кто не без греха? Как говорится, с кем не бывает? И никто не виноват, просто вот так развернулась ситуэйшен. Тогда у нас что остается, как говорится, в итоге: себя шифруешь – мол, не шпион я – и продолжаешь дело свое спокойно делать, а они лицо сохраняют. И волки, как говорится, и овцы с ними. А то в следующий раз тебя так обставят, что ни вздохнуть, ни, как говорится, сам понимаешь. Так что семь раз отмерь, а на восьмой – к Семен Израилевичу сходи и совета попроси…

И еще врезалось в память, что, уже завершив нравоучение, «Как говорится», тяжело вздохнув, с чувством обреченности добавил:

– Хотя, скажу я вам, в жизни всякие положения бывают. Может, придется плюнуть на все наши правила поведения. Но тогда уж не обессудьте, как говорится, такое не прощается. Отомстят вам по полной.

«Как говорится» – мужик был тертый, лет пятнадцать топтуном в наружке проработал, пока на преподавательскую тропу не вышел, и глупых советов не давал, как некоторые теоретики от разведки. Нестерова он заприметил сразу, еще на установочных занятиях. А на разборе первых Серегиных «учебных полетов», когда были один на один, выяснили, как говорится, отношения, нашли знакомых с той и другой стороны, и, помимо общих наставлений, слушатель под оперативным псевдонимом “Норкин” еще и дополнительный «инструктаж» иногда получал…

Третий год был для Нестерова тяжелым. Работал, что называется, на износ, а толку чуть. Появлялись интересные люди в окружении, завязывались знакомства, шла переписка с Центром. Но… проходило время и все уходило в песок. Или новый знакомый куда-то пропадал, исчезал из поля зрения, или поведение человека так менялось, что о более близких отношениях, доверительных разговорах и речи быть не могло.

Конечно, не все шло так однообразно. Вдруг, откуда ни возьмись, возникали фигуры с заманчивыми предложениями и интригующими возможностями, после общения с которыми у Нестерова не оставалось сомнений, что он имеет дело с агентами или штатными сотрудниками контрразведки.

Сначала все казалось простым совпадением, но шаг за шагом стало возникать и крепнуть чувство предопределенности событий. Слишком много становилось подобных «случайностей». Плотнее стала работать наружка. Возникло подспудное чувство, что ты под контролем. Ладно бы только его мучили эти подозрения, Ваня Лукашов тоже был с ним солидарен: дважды им приходилось выходить на встречи по запасному варианту. Сергей, как положено, отписывался в Центр, а вот на то, чтобы увязать происходящее в единую логическую цепочку, фактов не хватало.

Время бежало неумолимо, уже был ноябрь, и командировка шла к своему завершению, в декабре заканчивался ее четвертый, последний год. Со дня на день должна прилететь замена, так что все, вроде, шло по плану, как было задумано. Единственное возникшее осложнение – срочный отъезд Любы. Ей пришлось заранее вылететь в Москву: неожиданно заболели и оказались в больнице обе бабушки: одна с гипертоническим кризом, другая – с язвой желудка. Дети остались без присмотра, поскольку в одиночку дедуля в свои семьдесят лет справиться с ними не мог. Так что собираться домой Нестерову предстояло самостоятельно. Особой беды в этом не было: что-то уже отправили, остальное можно собрать и уложить, следуя письменным пятистраничным указаниям жены. Трудность была в другом: уже два с лишним месяца со дня отъезда Любы бесконечной чередой шли по большей части ненужные проводы, прощания, слезы и расставания. Почти каждое утро он вставал с такой больной головой, что мама не горюй, а между тем работа и в торгпредстве, а главное, в резидентуре тоже не ждала.

В воскресенье, решив проигнорировать очередное питейное мероприятие и поработать до упора, Нестеров приехал в посольство с твердым намерением ликвидировать, как класс, накопившиеся «хвосты». При этом было неодолимое желание потрудиться в гордом одиночестве, чтобы никто не мешал, но… не тут-то было. В референтуре, куда он направил свои стопы, уже сидела краса и гордость советской разведки – Федя Гордин.

Заняв лучшее место, где не так сильно дул кондиционер, по свойственной ему привычке слегка склонив влево голову, высунув от усердия кончик языка и время от времени подталкивая на место сползающие очки, он «ваял» какой-то серьезный документ. Другого объяснения Нестеров не находил, поскольку на его приветствие Гордин только кивнул.

– Федя! Ты, брат, совсем обалдел. Ладно, я без жены, а ты-то что? За какие страшные грехи бросил на произвол судьбы красавицу жену и лапочку-дочку? Может, тебе награду государственного масштаба пообещали, и ты теперь вкалываешь без выходных, забыв обо всем на свете?

– Слышь, шутник-огородник, заткнись, пожалуйста. Ты же работать пришел? Тогда садись и долби себе на здоровье, а меня не трогай.

– Да без проблем. Георгич будет сегодня?

– Здесь он и ждет, между прочим, когда я вот этот документ подготовлю… – Гордин с вызовом похлопал ладонью по бумагам, лежащим перед ним. – А тут приходят всякие, шутки шутят, работать мешают.

– Ты что такой нервный?

– Занервничаешь с вами, юмористами. Сказать ему, что ты здесь?

– Зачем? – Нестерову после вчерашнего застолья не очень-то хотелось светиться перед шефом. – Совсем не обязательно…

Он хотел еще что-то добавить, но, увидев, как раздражение и нетерпение охватывают Гордина, приложил палец к губам:

– Все, больше ни слова…

С Федькой он познакомился почти пять лет назад, перед командировкой.

Сергей после перевода из контрразведки и учебы в разведшколе уже полгода работал в Ясенево, когда появился Гордин.

Глядя на Федора, мало нашлось бы людей, которые могли заподозрить его в принадлежности к спецслужбам. Разведчик, он ведь по всем понятиям должен быть каким? Красавец-мужчина: приятная внешность, спортивная фигура, хорошие манеры, ну и так далее. А этот? Под метр восемьдесят, сутулый, корпус клюшкой с наклоном вперед, задница отклячена, тело рыхлое, нетренированное. Брюки пузырями на коленях, пиджачок с короткими рукавчиками. Реденькие, светлые волосы, начинающаяся, несмотря на младой возраст, лысинка, нос сливой, очки. Типичный ботаник из семьи интеллигентов, что, собственно, и было на самом деле.

Мама – зав. кафедрой в областном педагогическом, папа – доктор технических наук. Феденька – единственный ребенок в семье. В школе – только «пятерки», сразу поступил в МГУ, шел на «красный» диплом. Его заметили на третьем курсе и, когда пришло время, сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Его оставляли на кафедре, диссертация наполовину была готова – и вдруг разведка! Такое ему и присниться не могло! «Какая на хрен кафедра, диссертация! Да пошла она лесом, эта аспирантура, – решил Гордин. – Наука без меня проживет, а вот разведка – явно потеряет». И после выпускных процедур в универе его сразу же без пересадки отправили учиться на разведчика.

При всех минусах, что во внешности, что в характере, Гордин обладал несомненными достоинствами: острым умом, уникальной памятью и энциклопедическими знаниями. Конечно, как сказали тогда кадровики, не хватает жизненного опыта, через край самоуверенности, нахальства, но это проходит, в конце концов, шлифуется в процессе работы.

Вот этой самой «шлифовкой» и пришлось заняться Нестерову.

Шибанов, который был их непосредственным начальником, на второй или третий день после появления Гордина сказал Сергею:

– Слушай, до чего молодежь пошла бестактная. Ни стыда ни совести.

– В чем проблема, Петр Георгич?

– Не в чем, а в ком! – Шибанов правой рукой с силой потер шею, на которой сзади, на коже находились два небольших, чуть больше пятикопеечной монеты, красных родимых пятна неправильной формы. – Подходит сегодня ко мне Гордин и голосом невинной институтки спрашивает: «Петр Георгиевич, а что это у вас на шее?» Я делаю вид, что не понимаю, о чем идет речь: «А что у меня на шее?» Про себя думаю: «Какое твое собачье дело, сынок? Что тебе все надо знать?» Но Федя не унимается: «Вот эти пятна!» И пальчиком показывает, чуть не тычет. Я, честно говоря, разозлился от такой наглости… – Шибанов покраснел, заново переживая ситуацию. – Иди, – говорю, – отсюда. Нет, и никогда не было у меня никаких пятен. – Он посмотрел на Сергея. – Нет, ты мне скажи, Нестеров, откуда такие прыткие берутся?

– Не переживайте так, Петр Георгиевич. Федя молодой еще, неопытный, но это быстро проходит. Подправим, если надо.

– Дай-то бог!

На том и расстались. На время.

Примерно через час Нестеров нос к носу столкнулся в коридоре с Гординым. Сергей остановил его. Взяв за рукав пиджака, отвел к стенке, потом схватил за галстук и злым до звона голосом, едва сдерживаясь, стал выговаривать:

– Что ж ты делаешь, сволочь проклятая! Не успел прийти, а уже гадишь! Тебя расстрелять, падла, мало. Кто ты такой, чтобы так поступать с заслуженными людьми?

Обалдевший Федя, хлопая глазками за стеклами очков, пролепетал:

– Сергей Владимирович, ничего не понимаю…

– Не понимаешь?! Ты хоть знаешь, что Шибанов награжден орденом Красной Звезды?

– Знаю, мне говорили, – пролепетал Гордин.

– А за что его наградили, тебе сказали? – Нестеров правой рукой сделал движение вверх, так что узлом галстука достал до подбородка Гордина. – Вижу, не знаешь, гад. Так вот… – Он отпустил Федьку, чтобы не привлекать лишнего внимания нестандартной для Ясенево манерой поведения, резко одернул ему галстук с рубашкой и перешел на злой шепот. – Северные вьетнамцы готовили операцию по уничтожению штаба американской военной группировки и захвату документации по использованию химического и бактериологического оружия на территории Южного Вьетнама. Но у них не было специалистов в этой области, в совершенстве владеющих английским. Тогда они обратились к нашим, и выбор пал на Георгича. Всего рассказать не могу, плохо спать будешь, но, чтоб понимал, скажу: в джунглях Шибанов с командой спецназа после уничтожения трех штатовских разведывательно-диверсионных групп попал под напалмовую атаку. Как ни берегли его, две раскаленные капли попали на шею и могли прожечь насквозь, но вьетнамцы спасли Георгича. Они даже сделали так, что потом наросло не только мясо, но и новая кожа. Ему сказали, что видимых следов не осталось, и до сегодняшнего дня Шибанов этому верил. Работал себе спокойно, потому что знал: никаких особых примет у него нет. В противном случае – всё! Смерть разведчику! Все знают: в секретной службе, где выполняются спецзадания, нет места человеку с особыми приметами… И тут ты: «Петр Георгич, а что это у вас за пятна?» – Нестеров один в один скопировал Гордина. – А он-то, святая душа, в полной уверенности, что ничего не видно. Георгич сразу после твоего ухода попросил у меня зеркало, нашел эти пятна, сидит теперь, пишет рапорт на увольнение… Понял, гад, что натворил? Какого человека из наших рядов выбил? Орденоносца!

– Но я же не знал! – На Федю было жалко смотреть. – Его за это орденом наградили?

– Ты совсем дурак или притворяешься? Конечно, не за это. Шибанов, даже тяжелораненый, выполнил поставленную боевую задачу! После лечения у вьетнамцев и возвращения в Союз он еще два года в Европе проработал. С нелегалами, между прочим. И как работал! Другие за всю жизнь столько не сделают… – Нестеров окинул презрительным взглядом Гордина. – Какого разведчика погубил, придурок! Как ты будешь жить после всего, что натворил, и сможешь ли работать с нами, не знаю, не уверен. Если Шибанов уйдет, мужики тебя никогда не простят, так и знай.

Сергей, резко повернувшись, пошел по коридору, оставив Федора в полной растерянности.

Где-то через полчаса дверь кабинета, где Нестеров сидел еще с двумя сотрудниками, распахнулась и возникший на пороге Шибанов почти грозно прорычал:

– Сергей Владимирович, зайди.

Оказавшись один на один, Георгич начал воспитывать Нестерова, указывая на несерьезность его поведения. Потом не выдержал и, сдерживая прорывающийся смех, рассказал, как зашел к нему Гордин и в самых разных вариациях принялся уговаривать не писать рапорта: мол, пятен почти не видно, они практически слились с цветом кожи; просто ему в очках так показалось. Прощения просил, чуть на колени не грохнулся.

– Я никак не мог понять, что, собственно говоря, происходит, пока он на тебя не сослался. – Петр Георгиевич вытер набежавшую от смеха слезу. – Смотри, Серега, сгоришь ты со своими шуточками.

Тогда все прошло гладко. Федька стал более осмотрительным и тактичным, наука явно пошла впрок. Хотя Нестеров временами чувствовал, что Гордин, конечно, обо всем догадался.

А теперь они все трое оказались здесь и в тех же ипостасях, что и раньше: руководитель и два сотрудника…

Воспоминания не мешали Сергею работать; к завершению шло очередное оперативное письмо в Центр, когда раздался звонок и шифровальщик, посмотрев в глазок, щелкнул замком, впуская в референтуру Гордина.

Федька выглядел страшно довольным и сиял, как пятак начищенный.

– Давай шуруй, Нестеров. Георгич ждет тебя, – он, опережая возможные вопросы, добавил: – Я про тебя ничего не говорил. Наверное, кто-то из референтуры капнул.

Путь до кабинета шефа много времени не занял.

– Разрешите, Петр Георгич?

– Заходи, Сергей Владимирович. – Шибанов внимательно посмотрел на него. – Что-то ты плохо выглядишь, друг мой. Не заболел, случаем?

– Да нет, спал мало. А что, заметно?

– Еще бы. Вон, какие мешки под глазами. Давай рассказывай, что у тебя за бессонница такая. Сексуальные фантазии замучили? Излагайте, товарищ Нестеров! Всю, можно сказать, правду-матку выкладывайте. А вдруг вас лечить надо, антистоин выписывать или брому какого-нибудь накапать?

У Шибанова юмор от серьезного настроя трудно было отличить, и, хочешь – не хочешь, надо было отвечать.

– Сон приснился, врагу не пожелаешь.

– Да ты, что? – Петр Георгиевич с самой располагающей улыбкой откинулся на спинку стула и приготовился услышать, судя по всему, занимательнейшую историю. – Ну-ка, ну-ка, рассказывай…

И Нестеров не обманул его ожиданий.

– Идем с Любашей по Арбату. Весна, тепло совсем, листочки распустились, солнышко светит, птички поют. Красота! Вдруг моя ласточка радостно так вскрикивает: «Николаша, здравствуй!» И вся из себя красивая бросается к идущему навстречу мужику. Ну, охи, ахи, вздохи, телячьи восторги… Я стою, вообще, не пришей рукав. Между делом она так небрежно бросает, махнув ручкой в мою сторону: «А это мой муж, Сережа». И пошла дальше чесать. Поболтали они минут пять, и мы разошлись, пошли каждый своей дорогой. Я разозлился страшно, хотя сам не пойму, отчего. То ли оттого, как она меня представилаили еще от чего-нибудь… Не знаю. Иду, соплю в две дырки, а Любочка моя заливается: «Ах, Николаша! Какой он статный, представительный мужчина. В институте был так себе, смотреть не на что. А сейчас? Красавец!»

Шибанов, положив руки на стол, внимательно следил за развитием сюжета, тем более что Сергей, захвативший пространство кабинета, как всегда в своих выступлениях на публике, лицедействовал не хуже актера.

– А она не унимается, – Нестеров продолжал спектакль, раскладывая на голоса. – Теребит меня, как грушу: «Ну, что молчишь? Правда, Коленька – красавчик?» Нет, вы представляете, Петр Георгиевич: Ко-лень-ка. Ядрена матрена! При живом-то муже – Коленька! Я зубы стиснул, молчу, как карп на сковородке. А она будто не замечает: «Сережка, не будь букой. Что ты надулся? В конце концов, ты можешь быть объективным? Это же самая настоящая правда – Николаша прекрасно выглядит и тебе есть на кого равняться».

Шагающий по кабинету Нестеров остановился, будто наткнулся на внезапно возникшую преграду.

– И тут я проснулся. «Ничего себе, – думаю. – Коленька – образец для подражания, ядрена корень. Да его бы сюда к нам на пару-тройку месяцев, чтоб жара под сорок, влажность под сто и режим работы по десять часов, я бы тогда посмотрел на его прекрасное личико… Ален Делон долбанный!»

– Это точно, – поддержал Шибанов. – Все эти красавцы писаные доброго слова не стоят. Возьми того же Жана Море… – Он вдруг осекся. – Стоп, машина! А чего ты завелся, Сергей? И я вместе с тобой? Это же сон!

– Понимаю, что сон, – Нестеров стал выходить из образа. – Но обидно же! Я потом до утра заснуть не мог.

– Ты хоть сейчас-то успокойся.

– Да все, проехали… – Сергей, вздохнув, сел на стул и посмотрел на противоположную от него стену кабинета, где над головой шефа раньше располагался портрет Председателя КГБ Андропова. – А куда Юрий Владимирович делся?

– Ты про это? – Шибанов, не оборачиваясь, через плечо показал большим пальцем на пустое пространство у себя за спиной. – Послу пришлось отдать. – Резидент устроился поудобней. – Он раньше все доставал меня: «Петр Георгиевич, нехорошо. На стене у руководителя, тем более такой организации, как ваша, должен быть портрет Генерального секретаря коммунистической партии нашей страны Леонида Ильича Брежнева, а вы почему-то Андропова повесили».

Шибанов улыбнулся.

– Я терпел, сколько мог. Что ему объяснять, один хрен не поймет. Однако в очередной раз не выдержал и говорю: «Извините, Степан Алексеевич. Но я Андропова не вешал, да и другим не советую». И многозначительно паузу сделал. Вроде как с намеком: «Вы хоть и посол, но такие оговорки, да еще в разговоре с резидентом КГБ, до добра вас не доведут, Степан Алексеевич». И, знаешь, подействовало, больше никаких рассуждений на эту тему не было. Может, у него кто-то из родственников репрессирован? Не знаешь? Да не в этом суть. Сейчас, когда Юрий Владимирович стал Генеральным секретарем, все изменилось с точностью до наоборот.

Шибанов выпрямился на стуле, лицо его приобрело почти торжественное, немного лукавое выражение.

– Вчера подходит ко мне, берет доверительно под локоток и шепчет на ухо: «Петр Георгиевич, уважаемый! Выручайте. Когда еще хозяйственники пришлют из Москвы портрет Юрия Владимировича? А он у вас есть. Одолжите на время». Сам должен понять, здесь я чрезвычайному и полномочному отказать не мог. – Помолчав, Шибанов приступил к тому, для чего, видимо, и вызвал Нестерова. – Отчет начал писать?

– Руки пока не дошли.

– Что ж, может, и к лучшему. – В задумчивости Георгич привычным движением потер правой рукой шею. – Хорошо, что пришел, а то я хотел Ивана за тобой послать.

По тому, как было сказано, Сергей понял, что ничего хорошего для себя он не услышит.

– Телеграмма пришла, – Шибанов отвел взгляд, выравнивая стопку бумаг на правой стороне стола. – Откладывается твой отъезд, переносится на конец мая следующего года.

Нестеров с застывшей полуулыбкой смотрел на резидента. Смысл сказанного с трудом укладывался в сознании: «Это же фигня какая-то… Шутить изволите, господин начальник? Замена же во вторник прилетает, месяц на передачу дел – и все… Меня дома ждут… Как же так? Может, розыгрыш?» Но при всем охватившем его отчаянии он прекрасно понимал, что такими вещами не шутят.

– Конец мая? – обреченно переспросил Сергей.

Вопрос повис в воздухе, и наступило гнетущее молчание. Шибанов понимал, как сейчас непросто Нестерову, который в мыслях уже тысячу раз представлял свой приезд в Москву. Жалко было парня, но деваться было некуда: плохие новости для подчиненных – тоже часть его работы.

– Сняли с командировки твою замену, Сергей. Причин не знаю, в телеграмме стандартная формулировка: «по оперативным соображениям». Может, на другое направление перебросили или еще что-то произошло…

Нестеров сидел перед ним, опершись локтями в колени и крепко сцепив пальцы в замок. Наклонив голову, он смотрел в пол.

– Что, Емелюшка, не весел, что ты голову повесил? Сергей Владимирович, в нашем царстве-государстве еще не такое бывает. Не зря говорят: пока самолет не взлетел, командировка не закончилась. Так что давай соберись. Тебе необходимо понять, что работать придется еще больше полугода, и уж если так получилось, надо выжать из этого времени максимум полезного для себя. Знаешь, как в анекдоте: раз другого выхода нет, расслабься и постарайся получить максимум удовольствия. А тебе, мой дорогой, не расслабляться, а мобилизоваться надо…

Резидент говорил и видел, что Нестеров не слышит его, погруженный в свои переживания, и Шибанов подумал: «Уж что-что, а самокопания и самоистязания абсолютно не нужны. Так можно сорваться с резьбы. Надо тебя встряхнуть, дружок, чтоб маленько в сознание пришел».

– Смотри на меня, Сергей.

Нестеров поднял голову, и резидент заговорил резко и зло:

– Вызывай жену, Центр ее выезд санкционировал. А то сопьешься еще, к чертям собачьим, или с девками загуляешь… Что смотришь? Знаю, как они вокруг тебя хороводы водят. Мне рассказали, как ты у Сафроновых вчера погулял. Лихо выступил, молодец… И почему у тебя мешки под глазами – мне тоже известно. Ты вот что, кончай дурить. Сегодня же напиши жене письмо, объясни ей все. Завтра Рогожин летит в Москву, он твое послание на следующий день передаст из рук в руки. Любаша – золотая женщина, она своего драгоценного мужа не бросит на произвол судьбы. Кстати, как у вас дома, выздоровели старики?

Нестеров посмотрел Шибанову прямо в глаза, и тот понял, что хотел, но не сказал вслух Сергей, вместо этого медленно произнёсший:

– Последнее письмо пришло неделю назад. Моя мама поправилась, а Любина – вот-вот должна выйти из больницы. – Он уперся ладонями в колени, собираясь вставать. – Разрешите, я пойду, Петр Георгиевич.

– Подожди, разговор не окончен.

– Чего еще ждать, Петр Георгиевич? – Тщательно выговаривая слова, Нестеров поднялся. И за те секунды, пока он вставал, его лицо исказила гримаса боли и отчаяния, а голос зазвенел безудержной обидой. – Может, добавить хотите? Спасибо, не надо, мне и так хватит. Знаете, что моя Любаша в последнем письме написала? «Сереженька, дети хотят тебе сюрприз сделать – втайне от всех подарки на Новый год готовят, ждем тебя не дождемся!» А теперь что? Вот вам, миленькие деточки, подарочек от Деда Мороза! Ни папы, ни мамы на Новый год не будет. Знать бы только, какая сука мне такую свинью подложила, убил бы, честное слово… Нет, вы скажите, дорогой начальник, почему у других все, как у людей, а у меня – через жопу? Взять хоть Федьку: живет, как песню поет. Он что, в тысячу раз лучше меня, что ли? Сделает на копейку, а раздуют, точно на тыщу. И бегают, кудахчут: «Федор такая умница!»…

– Прекрати паясничать, – хриплым голосом оборвал резидент. Разъяренный, он стоял напротив Нестерова по другую сторону стола. – Сядь немедленно и возьми себя в руки. Что за истерика? Как тебе только не стыдно! Успокойся и слушай меня внимательно, если в состоянии, конечно.

Шибанов, жестом посадив Сергея, занял свое место, возвращаясь в привычный образ руководителя, которому Богом, то бишь начальством, определено наставлять на путь истинный сбившихся с правильного пути сотрудников.

– Откровенно говоря, не ожидал, что придется ТЕБЕ, – Петр Георгиевич сделал ударение на этом слове, – напоминать, где мы с тобой и чем занимаемся. И превратности твоей судьбы обсуждать я не намерен. Оставь это, пожалуйста, для своей любимой супруги, ей в плечико поплачешься. И не вздумай кому-нибудь другому, – вернее, другой, жаловаться на несправедливое московское начальство. Я ведь все равно узнаю, откручу башку и выброшу. И характеристику вдогонку такую накатаю, что с оперативной работы выгонят и в архив не возьмут. Будешь портянки считать у хозяйственников.

Нестеров наконец пришел в себя от нежданно свалившегося «счастья» и предупреждение резидента принял совершенно осознано, понимая его серьезность: Шибанов действительно мог так припечатать, что за всю оставшуюся жизнь не отмоешься.

– Слушаю вас, Петр Георгиевич.

По интонациям голоса и выражению глаз подчиненного резидент понял, что его слова все-таки достигли цели.

– Полгода – большой срок, Сергей, если им правильно распорядиться. Ты неплохо отработал четыре года, и на то, чтобы отчитаться на среднем уровне и остаться в отделе, материала хватит. Но я считаю, что для тебя этого мало. Способный, грамотный оперативник, с хорошими потенциальными возможностями должен не просто работать рядовым пахарем, а с реальными или почти реальными результатами вернуться в Москву и идти на повышение. Чтобы реализовать такой задумку, тебе не хватает одного: изменить ситуацию в разделе отчета «Работа по приобретению источников негласной информации».

Нестеров попытался что-то сказать, но Шибанов жестом остановил его.

– Не перебивай. Речь не о каких-то чудесах. Все гораздо проще. Если судьба так распорядилась и у тебя есть еще полгода, за это время необходимо самым серьезным образом поработать и сделать задел на будущее. Ты должен немедленно пересмотреть свой архив, перелопать все записи. С кем контактировал, встречался, от кого отказался и по каким причинам… Надо найди того, с кем можно возобновить отношения, кого передашь своему сменщику пусть как официальную, но обязательно перспективную связь для последующего оперативного изучения. Понимаешь?

Нестеров утвердительно кивнул. Он мысленно начал перебирать свои контакты, установленные за четыре года, а резидент будто читал его мысли.

– Не пытайся прямо здесь, не выходя из моего кабинета, найти человека, которого не смог отыскать за время всей командировки. Нет, дружок, так не получится! Чтобы добиться успеха, для начала тебе надо победить болезнь под названием «контрразведывательный синдром».

– Первый раз слышу такой диагноз…

– Ничего страшного. Некоторые вообще не хотят признавать его существование, а на самом деле, проблема, безусловно, есть. Это я говорю, как в недалеком прошлом старший оперуполномоченный контрразведки УКГБ по Хабаровскому краю. На себе испытал. Изживать чувство крайней осмотрительности и подозрительности мне пришлось долго. У нас в крови отношение к иностранцу как к объекту разработки, требующему изучения главным образом с точки зрения его принадлежности к спецслужбам. Проще говоря, первое, что невольно возникает в наших с тобой мозгах: «Какой-то он подозрительный. Может, «подстава»? Или, хуже того, кадровый сотрудник спецслужб?» Разве не так?

– Так, Петр Георгиевич. Не столь прямолинейно, конечно, но, в общем и целом…

– Сергей Владимирович, брось ты дипломатию разводить, смотри лучше в корень. Эта беда вполне объяснима: наше с тобой образование и опыт работы в контрразведке. Когда годами ловишь шпионов, такая деятельность, безусловно, накладывает определенный отпечаток на сознание и психологию, и, хочешь – не хочешь, имеет место быть так называемая «профессиональная деформация личности». Я тебе все это говорю с одной целью: чтобы ты крайне тщательно провел ревизию своих отношений с окружением из числа местных чиновников и партийных функционеров всех мастей. Наверняка найдешь интересных персонажей, которых списал, как возможных сотрудников спецслужб, хотя основания для такого шага были достаточно хлипкие. Так ты время выиграешь, не будешь тратить его на поиски новых объектов. А временной фактор сейчас играет большую роль. Понимаешь меня?

– Спасибо, Петр Георгиевич. Стараюсь понять. Не знаю, честно говоря, чем заслужил такое отношение. – В словах Нестерова звучала растерянность.

– Политесы, друг мой, – остановил его резидент, – оставь до будущих времен. Работать надо, а не ля-ля разводить. Что касается моей персоны, то ей, знаешь ли, – взглянул Шибанов на часы, – давным-давно на корт пора. Опоздаю – посол поражение засчитает… – Он встал. – Жду тебя завтра в семнадцать часов с конкретными предложениями.

Сергей пожал протянутую руку и направился к двери, и тут в спину прозвучал вопрос:

– Про сон на ходу придумал или как?

– Да нет. – Повернувшись, Нестеров грустно улыбнулся. – Сон действительно был, правда, не прошлой ночью.

Дверь с мягким щелчком закрылась. Шибанов, оставшись один, опустился на стул. Хотел посмотреть на себя в зеркало, но вспомнил, что такого предмета в интерьере его кабинета нет… Может, и к лучшему, поскольку увидел бы себя, без маски бодряка-начальника, уставшим и измотанным, постаревшим за один этот разговор на несколько лет.

«Сережа, Сережа, – думал он, складывая в сумку теннисные принадлежности. – Прекрасный парень и работник хороший. Черт знает, как так получается, но действительно все шишки на этого мишку! Ведь с самого начала допустили его расшифровку. Правда, никто в этом не признается. В семье опять же проблемы, и еще какие. Но выдержал мужик. А то, что с вербовками не пошло, не во всем его вина. Хотя как сказать,… Трудно все-таки быть судьей в подобных вопросах. Как у нас говорят, в поле работаешь один на один. Свидетелей, контролеров, наблюдателей нет. Состязательность умов и психологий. И только от тебя самого, твоей честности, непредвзятости и, по возможности, объективности зависит, какую нарисуешь картину перед Центром. Как представишь, в каком свете и красках будут отображены действия и слова человека, с которым ты общался, так, в конце концов, и будет. – В задумчивости Шибанов присел на край стола. – Пожалуйста, берем два примера. У Нестерова через одного то агент, то офицер контрразведки. Сверхбдительный товарищ Нестеров! Но кто знает, может, он прав. Зато у Феди наоборот, никаких сомнений, подозрений. Похоже, он даже не задумывается, почему все так легко и гладко получается… А мне что делать в этой ситуации? Свою голову не поставишь ни тому, ни другому. Проверочные мероприятия проводили, а толку? Качество записи отвратительное, искажения голоса, интонаций, посторонние шумы. Аппаратура – барахло… Да и не в ней дело. А выражение глаз, мимика, жесты – этого же нет. Как понять поведение человека, его реакцию на вопросы? Сложно и, скорее всего, невозможно. А раз так, то все говорит в пользу Федора. В итоге получается, что для Центра, что для меня, Гордин – молодец. На вторую вербовку материал готовит. Из Центра характеристику и предложения запросили на его поощрение. А Нестерова, бойца-молодца, хоть бы в отделе оставили – и за то спасибо… Но я его в обиду не дам, парень себя еще покажет. Может, в оставшееся время что-нибудь толковое и сотворит. Если успеет, конечно, и контрразведывательное чутье одолеет».

Шибанов, застегнув молнию на спортивной сумке, огляделся: не оставил ли чего-нибудь лишнего? – и с привычной для всех доброжелательной улыбкой вышел из кабинета.

Новогодний подарок

Каждый раз перед приездом жены Нестеров говорил себе: «Старик, нельзя все откладывать на последний момент. В квартире приберись, продуктиков подкупи, подарочек какой-нибудь сваргань. А ты что творишь, разгильдяй несчастный? Откладываешь все на последний момент и ничего не успеваешь сделать». Говорить-то говорил, а толку – что воробей накапал. Вот и этот день не стал исключением.

Орудуя в спешке веником, поскольку до выезда в аэропорт оставалось меньше часа, а сделать надо было еще вагон и маленькую тележку, Сергей решал сложную для себя задачу: что ему делать с Сушкой?

Получилось так, что сразу после отъезда Любы Нестеров заметил, как кто-то стал «хозяйничать» в квартире. То на кухне обнаружится разбившаяся посуда, то неизвестный порвет обшивку дивана, то раздербанит пакет с продуктами, и чем дальше, тем хуже. После тщательных поисков виновных в двери, ведущей на маленький балкончик, он обнаружил небольшое отверстие, через которое, как показали результаты засады, в комнату залезала приличных размеров крыса. Она-то, собака, и хозяйничала в доме. Причем делала это беспардонно, практически не стесняясь, и днем и ночью. Возмутившись, Нестеров объявил агрессору беспощадную войну с использованием отравляющих веществ, ловушек разных типов и принципов действия, метательных снарядов крупного, среднего и мелкого калибров, колюще-режущих предметов, используемых при строительстве специальных преград, и всего такого прочего. Но все попытки дать должный отпор захватчику успехом не увенчались: заслоны крыса обходила и находила другие пути проникновения на вожделенную территорию; ловушки игнорировала, а от преследований ускользала. Мало того, после каждого боевого столкновения или использования Нестеровым нового средства ее уничтожения, животное устраивало такие погромы, что мама не горюй! Полдня надо было убить для восстановления порядка в доме.

Находясь в состоянии отчаяния, Сергей случайно в журнале «Вокруг света» наткнулся на большую статью о крысах. Прочитав ее, он понял, что с существами, выживающими после атомного взрыва, способными влезть по отвесной стене, вырабатывающими иммунитет на любые яды и отравы, обладающими, по оценкам ученых, зачатками интеллекта, воевать бесполезно. Убьешь одну – появиться десять новых, злобных и беспощадных. А еще оказалось, что каждая крыса лучше всякой сторожевой собаки охраняет свою территорию, в том числе и от своих собратьев, и чужаков туда не допускает. И Нестеров решился на эксперимент. Поставил на кухне два блюдца: в одно налил молока, в другое – положил пару добрых кусков копченой колбасы и три сушки. Пришел вечером домой – в квартире порядок, только молока в блюдце на донышке, а колбасы с сушками как не бывало, съедены подчистую. Так и стал он крысу держать, как домашнее животное. И кличку ей дал: «Сушка».

Вот теперь он и размышлял, что предпринять: оставить блюдца с едой – Любаша заметит, начнутся вопросы; убрать питание – Сушка обидится и набезобразничает. И он, наконец, решился: «Лучше все-таки первый вариант. Любочке я еще могу объяснить, а с Сушкой не договоришься…»

В аэропорту всё было, как всегда: много народу, жара, несмотря на зимний период, и вяло работающие кондиционеры. Но эти обстоятельства не портили Нестерову приподнятого настроения, который в надежде увидеть свою драгоценную не замечал ничего и никого вокруг.

– Серега!

Раздавшийся голос заставил обернуться, и Нестеров увидел Ваню Лукашова с Гладышевым, которые стояли у стойки бара, потягивая апельсиновый сок со льдом.

– Ты что здесь делаешь? Встречаешь или провожаешь?

– Любаша приезжает.

– Тогда понятно твое состояние. А то смотрим: идет наш Серега сам не свой. Глаза в одну точку и шурует напропалую. Это ты, значит, в предвкушении… – Гладышев не закончил фразу, но было ясней ясного, что он имеет в виду.

– Охальник ты, Гладышев, как есть охальник! Что ты понимаешь своим грубым крестьянским умом в романтической высокой любви. – Нестеров на такие шуточки не покупался. – Сами-то что здесь ловите?

– Диппочту встречаем, наша очередь, – спокойно ответил непробиваемый Лукашов.

Мелодичным, воркующим голоском служащая аэропорта объявила о совершившим посадку самолете, и Гладышев сбросил дурацкую улыбку с лица.

– Ладно, Серый. Встречай свою единственную и неповторимую. А мы на поле погнали, дипов у трапа надо принять.

Они быстрым шагом пошли к выходу, а Нестеров остался, как ему показалось, один среди шумевшего, как растревоженный улей, аэровокзала.

Четыре года он встречал ее и провожал, – собственно, как и она его. Казалось, можно бы и привыкнуть, но… не получалось. Каждый раз он волновался. Но такого, что творилось сейчас, никогда не было – даже руки дрожали. Глядя в громадное окно, выходившее на взлетно-посадочную полосу, он вспомнил, как стал случайным свидетелем картины, запомнившейся ему навсегда.

В один из отпусков, занятый домашними делами, он шел по квартире и бросил взгляд в гостиную, где на ковре играли Олег с Оленькой. Что его остановило, до сих пор не понимает. Сами для себя они разыгрывали целый спектакль. Оленька была мамой, а Олежка, естественно, отцом. Перед ними, прислонившись спинами к коробкам с машинками и кубиками, сидели игрушечные мальчик и девочка. Олег, засунув руки в карманы, расхаживал по воображаемой комнате и успокаивал хнычащую и причитающую Оленьку. А та, в свою очередь, уговаривала «детей»: «Милые мои, любимые. Не плачьте. Мы скоро опять к вам приедем». И его осенило: «Это же наши сборы перед окончанием отпуска!» А когда Олежик, по-детски грассируя, сказал Ольге, что время пролетит быстро, как «одно мгновение, и ты не заметишь, как мы опять вернемся», у него отпали всякие сомнения – именно так, слово в слово, он всегда успокаивал Любу.

Сергей, проскользнув незамеченным в кухню, рухнул на табуретку. Перехватило горло, до скрежета свело зубы: «Ребятки мои золотые! Простите меня, ради бога! И что ж это за жизнь такая проклятая!» Любе он ничего не рассказал, у нее и без того переживаний хватало, но зарубка на сердце осталась…

Погрузившись в воспоминания, Сергей не заметил, как стали выходить первые пассажиры долгожданного рейса. Когда он, наконец, вернулся к реальности и повернул голову, то среди снующих людей и тележек с чемоданами да свертками увидел стоящую посреди зала Любу. Она была маленькой, беззащитной и одинокой, растерянно улыбалась, губы начинали дрожать в тщетной попытке сдержать набегающие от обиды слезы – ее никто не встречал!

Нестеров не заметил, как пролетел дюжину метров, отделявшие их друг от друга, сбив интеллигентного вида иностранца с кейсом в руке и опрокинув пару чемоданов. Он подхватил легкую, как перышко, Любу на руки, закружил в безумном танце, осыпая поцелуями руки, щеки в слезах, огромные зеленые глаза, и только слышал несусветный лепет: «Ты что, меня не ждешь, что ли? Ты разлюбил меня, да? Ты, наверное, даже не соскучился?»

На фоне этой пасторальной картинки резким диссонансом прозвучал приведший их в сознание голос толстого, красного, потного мужика с двумя чемоданами: «Вы бы, молодые люди, отошли в сторонку и целовались там, а то весь проход загородили».

Пока ехали домой, Люба рассказывала, как, получив его письмо и поговорив с Рогожиным, поняла, что дело серьезное, а значит действовать надо незамедлительно. Собрав детей и Сережину маму, она стала объяснять им сложившуюся ситуацию, но, к счастью, обошлось все без лишних слов и ненужных эмоций. Оленька не стала строить никаких трагедий, видимо, привыкнув к постоянным приездам-отъездам родителей. Олег, как человек взрослый – все-таки ученик второго класса – проникся серьезностью сложившегося положения и пошел собирать отцу новогодние подарки. Сережина мама, правда, немного всплакнула, но тоже быстро поняла, что деваться особенно некуда. Любины родители восприняли все как должное, даже с радостью заявили, что теперь Новый год будут встречать все вместе.

По дороге заодно выяснили, почему толстый красномордый мужик в аэропорту назвал их молодыми людьми: Любаша похудела за время московских мотаний до сорока пяти килограммов, а Сергей вернулся к весу десятилетней давности – семьдесят три. В сочетании с тем, как они целовались без оглядки на все и вся, они, вероятно, и впрямь производили впечатление молодых.

– Ты только худеешь как-то избирательно, местами, – пошутил Нестеров. – Грудь, по-моему, только больше стала.

– Знаешь что, – парировала, зардевшись, Люба. – У тебя тоже в некоторых местах, как я почувствовала, не убавилось.

Чтобы уйти от стесняющей темы, она начала рассказывать последние новости про детей.

– Не стала тебе писать, думала, сделаю сюрприз, когда увидимся… – Люба, выдержав паузу, торжественно провозгласила: – Оленьку приняли в школу на подготовительное отделение.

– Да ты что? – От приятной неожиданности, потеряв бдительность, Нестеров не успел крутануть рулем и влетел правым колесом в яму. – Там же экзамены надо сдавать! Это Олега приняли по результатам собеседования, потому что от моих ребят звонок был… И потом: одно дело наш мальчик, ума палата, другое – Оленька. Это же солнышко, аленький цветочек…

– Прошлый год помнишь? – Люба повернулась вполоборота. – Как перед отъездом я просила Олега, чтобы он подготовил Оленьку к школе. Как говорила ему, что он – единственная наша надежда, что бабушки с дедушкой здесь не помощники… Помнишь?

– Конечно.

– Так вот. Надо знать нашего сына. Раз ему поручили, он сделает все, что возможно, и даже больше. Мы в этот день приехали втроем в школу. Я вся на нервах, Олег переживает, только наша девочка песенки поет. Поднялись на третий этаж, и как только Оленька пошла к комиссии на этот экзамен-собеседование, я с Олегом чуточку приоткрыла дверь, и за всем, что происходило, мы подглядывали в щелочку. Преподаватели, сидевшие за столом, задавали ей всякие вопросы: «Что такое вишня?» – «Ягода», «А помидор?» – «Овощ». Вроде, все нормально, мы немного успокоились. И тут завуч спрашивает: «А бегемот?» Оля делает «страшное» лицо и говорит: «Мя-я-со!» Ты понимаешь, для нашего солнышка все эти вопросы, тети серьезные – просто игра. Члены комиссии начали переглядываться, шептаться. Ну, думаю, засыпалась наша девочка, не примут ее в школу! Олег белый весь, губу закусил, но чего-то ждет… И тут директор школы – председатель комиссии говорит: «Девочка, а с тобой кто-нибудь занимался, готовил к школе? Родители, бабушка с дедушкой?» Наша Оля, глядя на нее ясными глазами, отвечает: «Со мной братик занимался, Олег Нестеров. Он тут у вас учится». «Как же, как же. Олега мы хорошо знаем. Брат у тебя отличник. Скажи, ты можешь нам прочитать какое-нибудь стихотворение или басню?» Оленька кивает и говорит: «Я прочту вам письмо Владимира Ильича Ленина к Надежде Константиновне Крупской»… Сережа! Немая сцена: учителей как парализовало, а наш ребенок спокойно, не обращая ни на кого внимания, начинает: «Дорогая Надюшка! От Молотова вчера узнал, что приступ болезни сердца у тебя все же был. Значит, ты работаешь не в меру…» И дальше в том же духе. Причем, читала с выражением, как художественное произведение! И что им было делать, если ребенок читает наизусть письмо вождя пролетарской революции и создателя нашего государства к своей любимой жене? Приняли, конечно, нашу девочку!

– Люба, откуда? Этого быть не может! Оленька и письмо Ленина к Крупской?! Разыгрываешь меня, да?

– Если бы. Смотрю на Олега, у меня в глазах те же вопросы, что и у тебя, а он с гордостью говорит: «Ты же поручила мне с ней заниматься, вот мы и учили – по одной строчке в неделю. В конце концов, она вызубрила все наизусть, потом я еще выражение ей ставил. Мам, ты представить не можешь, я так боялся, что ее не спросят про стихотворение».

– А почему Ленин? Почему не Крылов или Пушкин?

– Их все читают, а тут нужен был, как сказал Олег, беспроигрышный вариант.

Люба, поцеловав Нестерова в щеку, прижалась к его плечу. Счастливая, с тихой радостью прошептала:

– Вот какие у нас с тобой дети.

На подъеме чувств он влетел на джипе во двор. Невеликий багаж помогли занести на второй этаж соседи, и Любаша, пока ставили вещи в гостиной, первым делом прошла на кухню.

– Это что такое? – донеслось до Нестерова, возившегося с чемоданами. Он сразу понял, что имелось в виду, и, не отрываясь от своего занятия, рассказал историю своих взаимоотношений с Сушкой. Заканчивая красочное повествование, Нестеров появился на кухне и со всей серьезностью заявил:

– Ты зря беспокоишься. Две женщины на одной кухне все равно не уживутся. Так что Сушка как пришла после твоего отъезда, так и уйдет с твоим приездом. И потом я с ней, можно сказать, жил.

Он подходил все ближе и ближе.

– Не как с женщиной, конечно. Сама понимаешь, у нас все сложнее…

Сергей обнял жену и почувствовал, как дрожь пробежала по телу. Люба обвила его шею руками и, уже не пытаясь предотвратить то, что захватило их волной, чего они ждали так долго, прошептала, как во сне:

– Сумасшедший. Тебе же на работу…

Конечно, ни в торгпредство, ни в посольство он в тот день не попал. Собственно, никто в претензиях и не был; все знали, что к Нестерову приехала жена. Ко всему прочему, через два дня наступал Новый год и нескончаемой чередой шли протокольные мероприятия, так что руководству было не до него.

Отмечали праздник всегда по одному и тому же сценарию, и этот Новый год не стал исключением.

В двенадцать по-местному торгпредские дружно сдвинули бокалы с шампанским, слегка закусили; в половину первого пожаловал посол с супругой. Сказал необходимые, отрепетированные слова, чокнулся с торгпредом и замом и пригубил шампанского. Жена посла, как и все последние три года, всплеснув руками, воскликнула: «Ну, что же мы так сидим? Это же Новый год, самый веселый праздник! Сережа, Люба, спойте нам хорошую, прекрасную новогоднюю песню!» И Нестеровы, не изменяя трехлетним традициям, под гитару спели Визбора «Лыжи у печки стоят». Посол уехал, и с ним ушла официальная часть. А раз так – народ раскрепостился и пошел гулять по-настоящему. Салатики, водочка, рыбка, винцо, фруктики, шампанское – все по полной программе и в одну корзину. Как Дед Мороз заказывал, да еще с танцами, плясками. Веселье разливалось рекой и становилось ясно, что до встречи Нового года по московскому времени доживут единицы.

– Любань, может, рванем к геологам? – Нестерову, обычно спокойно воспринимавшему особенности торгпредского коллектива, в этот раз по неведомым причинам захотелось вырваться.

– Ты сам как, в порядке?

– Не беспокойся. Думаю, нашего отсутствия никто и не заметит, а заметят, тоже не беда. Всем не угодишь.

– Ладно, давай. Только домой на секундочку заскочим.

Ночной город стоял пустой и Сергей, заскочив домой на три минуты, срезая углы, по прямой, рванул через дамбу. Вскоре они были у геологов, вместе с другими спецами шумно и весело отмечавшими Новый год в небольшом местном ресторанчике. Гремела музыка, народ отрывался в твисте. Мужчины и дамы, вне зависимости от комплекции, возраста и туалетов, навыков и умения, отчаянно полировали ногами пол.

Сергей, взяв Любу за руку, думал проскочить незаметно к столику начальника экспедиции, но не удалось.

Громовой голос, перекрывая звуки музыки, возопил:

– Друзья! К нам прибыл Дед Мороз со Снегурочкой! Сергей Нестеров и его Любовь!

Кто-то захлопал, кто-то крикнул: «Ура!» Возникла суета и неразбериха, в результате которой озвученный представитель торгпредства оказался на сцене с рюмкой водки в одной руке и микрофоном в другой. Любаша исчезла, и он остался один перед прилично выпившей компанией, абсолютно не расположенной слушать всякие тосты и речи. Можно было, конечно, смыться по-тихому, но, с другой стороны, уйти просто так, не сказав ни слова, нельзя – лицо потеряешь, как говорят на Востоке.

Он воткнул микрофон в стойку, поставил рюмку на пианино и взял гитару, которая, на счастье, стояла здесь же. Как только прозвучал первый аккорд, шум в зале поубавился и Нестеров запел песню, написанную им совсем недавно:

 
Вот уже годы я не был в России.
Дни чередой незаметно идут.
Только закрою глаза – и мгновенно
Мысли из детства бегут и бегут:
 
 
Низенький домик, подсолнух у хаты,
Мать на крылечке да старый отец.
Где же вы, где же, родные березы,
Душистое поле – приволье сердец?
 

Незамысловатые слова и простенькая мелодия в ритме старого вальса были так созвучны настроению вечера, что стихли голоса, прекратился перезвон рюмок и бокалов, стук вилок и ножей. Когда отзвучала последняя струна, мгновение держалась тишина, потом люди встали, закричали, захлопали в ладоши, находясь в полном восторге и считая песню по-настоящему своей.

Сергей взял рюмку и подошел к микрофону.

– Друзья мои! Дорогие люди! Давайте выпьем за Родину, которая у каждого из нас своя и которая для всех нас едина. За наших близких и самых родных: за стариков-родителей, детей любимых, братьев и сестер. За всех, кто любит нас и ждет!

Как волной подняло народ, зазвенела посуда, и Нестеров первым лихо опрокинул рюмку, вместо закуски втянув ноздрями воздух.

Из ниоткуда появилась Люба, протянула руку, и он сошел со сцены.

– Молодец, Сережка! Очень хорошо. Это твоя новая песня? Когда ты только все успеваешь?

– Да почти сразу, как Георгич приговор на продление объявил. Через пару ночей в тоске и горе сотворил. Понравилось?

– Очень. Ты – просто молодчинка!

Не успел Нестеров осмотреть зал в поисках знакомых лиц, как справа от себя услышал знакомый мужской баритон.

– Сергей Владимирович, дорогой! – Это был начальник экспедиции Крапивин. Обнялись, как водится. – Давайте к нам, давно ждем вас.

– С Новым годом, Калиныч! А с чего ожидания? Я ведь обещаний не давал, – с улыбкой отреагировал Нестеров.

– Знаю. Но я почему-то ждал…

Они подошли к столику, накрытому на четверых, на котором действительно чистыми и нетронутыми стояли два прибора. Навстречу поднялась жена Крапивина – Анастасия, женщина настоящей русской красоты, сумевшая сохранить ее, несмотря на возраст и испытания кочевой жизни. Как-никак, а за пятнадцать лет исколесили и исходили пол-Сибири и столько же Средней Азии!

– Настасья Константиновна, с Новым годом! Здоровья, счастья, любви и радости. Все в огромном количестве и постоянном регламенте! – Нестеров, наклонившись, поцеловал ей руку.

– Сергей Владимирович! – Не привыкшая к такому обращению, Крапивина зарделась от смущения и повернулась к Любе. – Где только берут таких мужчин? С Новым годом, милая Любочка! Дорогая моя, какая же вы красивая! По глазам вижу, что еще и счастливая. Похудели, но вам только к лицу…

– Хватит обниматься-целоваться… – Крапивин терпеть не мог пустых времяпровождений. – Сергей Владимирович, Люба, садитесь, пожалуйста, сейчас я вас удивлю.

Из-под стола он достал здоровенную бутыль с непонятным содержимым.

– Глядите, ребята из Вьетнама прислали. Настоечка будь здоров, двенадцать змей, одна другой краше… Э-э-х! – Он крутанул бутылью так, что гады в ней зашевелились, как живые.

От испуга Люба чуть со стула не упала, а Нестеров с отвращением отшатнулся.

– Ну тебя в баню, Калиныч! Отравить нас хочешь?

– Положим, с ума я еще не сошел, чтоб номенклатурных работников гробить. Мне в подвалы Лубянки еще рановато. Продукт проверенный, на себе испытал, градусов пятьдесят точно будет. Пьешь ее, а она, зараза, прямо в кровь течет, очень от витаминов помогает! – С прибауткой он наполнил рюмки.

Люба от предложенного «деликатеса» наотрез отказалась, а Нестерову деваться было некуда. Рванули по первой, закусив присланными из Союза к празднику селедочкой и черным «Бородинским». Змеиная настойка пошла хорошо, не в кровь, конечно, а в голову, и прилично врезала по мозгам. Крапивин, не тормозя, налил по второй. Только взялись за рюмки, как тут же были атакованы оживленно воркующими до этого и ничего не замечающими женами.

– Так, мужчины, давайте полегче! Такими темпами вы уже через полчаса нам весь праздник испортите.

Пришлось, сбросив обороты, налечь на закуску, а в это время, спросив, как положено, разрешение, кто-то из геологов, мужчин решительных и смелых, пригласил Любу на танец. Калиныч и Сергей встрепенулись.

Понимая, что мужья постараются наверстать упущенное, жена Крапивина решила хоть на время разрушить сложившийся и «спившийся» тандем.

– Что это такое, в конце концов?! Другие танцуют, а я что, хуже всех? Сергей Владимирович, в конце концов, сделайте женщине приятное, вы же можете, мне рассказывали! – И, чтобы определить направление своих желаний и исключить всякое превратное толкование, закончила свою мысль: – Пригласите, черт возьми, даму на танец!

Отказывать женщинам Нестеров не умел, тем более что звучало знойное аргентинское танго, а этот танец был его коронкой. Он, взяв ее за руку, повел на танцпол. В центре зала одним движением Нестеров заставил даму сделать оборот, в завершении которого она оказалась в крепких объятиях опытного танцора. И не только. О-о, Анастасия вмиг почувствовала всей своей женской натурой, с каким мужчиной имеет дело. Откуда-то из небытия возникли, казалось бы, совсем забытые движения. Ах, как она танцевала в молодости! В родном Ставрополе ей не было равных… А Нестеров был в ударе и вел партнершу широко, с поворотами, неожиданными паузами в движении. Но… всему, а самому прекрасному в первую очередь, наступает конец. Раздались заключительные аккорды и с ними аплодисменты, которыми наградили танцоров. Поддерживая под локоть, Сергей повел сверкающую глазами, возбужденную Анастасию Константиновну к столу. Придвигая стул даме, он неожиданно для себя услышал:

– С Новым годом, Сергей Владимирович! С новым счастьем!

Обернувшись, Нестеров увидел стоящую перед ним застенчиво улыбающуюся Тамару Кравченко, второй год работающую в экспедиции. Злые языки говорили, что девушка-красавица, пользуясь чьим-то покровительством, сбежала за границу то ли от несчастной любви, то ли от ревнивого поклонника.

А из динамиков, установленных на сцене, раздался голос Коли Мирошниченко, кавээнщика и заводилы, распорядителя новогоднего бала:

– Дамы и господа, товарищи и товарки! Леди энд жентельмены! Объявляется белый танец! Дамы приглашают кавалеров! Сильву пле, мадам и месье!

Вряд ли это было простым совпадением, потому что тут же Нестеров услышал обращенные к нему слова Тамары:

– Разрешите пригласить вас, Сергей Владимирович?

Набравший градус Калиныч не преминул подколоть:

– Владимирыч, вы, смотрю, прямо нарасхват! Повышенным спросом пользуетесь!

Последние слова прозвучали уже в спины удаляющейся пары, и Крапивин скорее для себя негромко добавил:

– Дефицит, можно сказать… Главное, чтоб скандала не было из-за этого товара.

– Типун тебе на язык, Ваня! – вскинулась Анастасия. – Смотри, не накаркай.

– Вот уж меньше всего этого хочу. Но ты же сама знаешь…

– Да, знаю, знаю, – перебив его, она взяла бокал с шампанским, сделала большой глоток и стала всматриваться в зал.

Люба танцевала с высоким блондином Кириллом, шутником и балагуром, который рассказывал смешные небылицы. Кто из них кого приглашал на танец, непонятно да и неважно, в конце концов. Главное, мадам Нестерова чувствовала себя прекрасно и пребывала в состоянии покоя, счастья и веселья.

А Сергей с Тамарой, медленно переступая, двигались в другом конце зала. Видно было плоховато, но Анастасия разглядела, как Тома, плачет, пытается что-то объяснить Нестерову, а он только делает вид, что слушает, а на самом деле сбежал бы, наверное, куда глаза глядят.

Наконец, отзвучала музыка, наступил перерыв. Любаша, не пересекаясь с мужем, упорхнула в туалет, а Нестеров, проводив даму, добрался до своего столика.

– Калиныч, наливай!

– Змеиной?

– Давай, мне уже без разницы.

– Поехали!

Анастасия осуждающе поджала губы, но промолчала, подкладывая им закуску.

– Давай еще по одной, пока моя не пришла, – Нестеров был явно не в своей тарелке.

– По одной да по единой… – козлетоном, несмотря на свой баритон, пропел Крапивин.

– Вы смотрите, певцы, – вмешалась Анастасия. – Как бы плохо не было. Говорят, вьетнамцы эту гадость по граммам пьют, а вы пол-литра прикончили!

– Так, то ж вьетнамцы, хиловатый народец! – Калиныч за словом в карман никогда не лез. – А мы с товарищем Нестеровым – русские богатыри! У нас еще ни в одном глазу. Мы как огурцы!

Тут Крапивин совершенно некстати смачно икнул, и был сразу наказан совей женой, правда словом.

– Хорош огурец, скоро пупырышки полезут.

Снова грянула музыка, и народ пошел плясать что-то общее, без всяких правил и особых фантазий. Захватило и Нестерова, который оказался в самом центре танцующих. Люба, по краю зала обходя буйно веселящуюся публику, заметила Тамару Кравченко, одиноко сидящую за столом. Без слов и объяснений она поняла: плохо человеку. Пройти мимо и не попытаться помочь? Тогда это была бы уже не Люба.

– Тамарочка, добрый вечер! С Новым годом!

– И вас, – та грустно улыбнулась.

– Позволите? – Люба села напротив. – Что за горе, почему скучаете, не веселитесь? Сегодня же Новый год… Прочь печали и заботы! Давайте-ка мы с вами для поднятия настроения чего-нибудь выпьем! – Она взяла чистый фужер и налила шампанского. – Так, за что выпьем? – Люба пыталась развеселить, растормошить печальную красавицу. – Знаете что, давайте – за любовь! Наш самый лучший женский тост. Что может быть прекраснее любви? С этим чувством не сравниться ничто в этом мире. Любить и быть любимой – вот в чем счастье женщины. Вы любите, Тома? Несомненно, любите, не заметить этого может только слепой…

По щекам Тамары, смывая тушь с ресниц, ручьем потекли слезы. Она плакала и, не отрываясь, смотрела на Любу.

– Томочка, дорогая! Прошу вас, не надо так убиваться. – Нестерова села рядом и обняла её за плечи. – Может, все не так плохо, как вам представляется? Мы ведь, женщины, какие? Навоображаем бог знает что, напридумываем, а на самом деле ничего страшного нет!

Услышав эти слова, едва сдерживая рыдания, Тамара уткнулась в плечо Любы.

– Ну, что вы плачете, дорогая? Неужели все плохо? Такая красивая женщина – да ни один мужчина перед вами не устоит, – сказала Люба, и внезапно ее осенила догадка. – Кажется, я поняла… Он, наверное, женат?

Тамара в знак согласия закивала головой.

– Тогда, конечно, сложнее… Но ничего. Может, он несчастлив в браке, откуда мы знаем? – Люба стала принимать Томину боль, как свою собственную.

– Нет, он счастлив… – сквозь слезы выговорила Тамара.

Нестерова на секунду задумалась, и решение пришло само собой.

– Знаете что? Слезами горю не поможешь!

Она взяла Тамару за руки и, глядя в ее заплаканные глаза, сказала:

– Обещайте, что будете бороться за свою любовь!

И вдруг с Тамарой произошло совершенно непонятное для Любы превращение. Мгновенно высохли слезы и лицо приобрело строгое и отстраненное выражение.

– Спасибо вам, со мной все в порядке… – Тома стала быстро приводить себя в порядок. – Идите, пожалуйста. Вас, наверное, заждались.

– Ну что вы, Тамарочка, я хотела…

– Прошу вас, оставьте меня, пожалуйста! Я вас очень прошу! – В голосе женщины слышалось нескрываемое раздражение.

– Хорошо, хорошо… Я рада, что вам лучше.

Люба в некотором недоумении вернулась к своему столику, за которым одиноко сидела Анастасия Константиновна.

– А где наши мужчины?

– Пошли коллективы поздравлять, – произнесла Крапивина добавив: – Традиция такая.

– А-а… – Люба, погруженная в свои мысли, не придала особого значения словам жены начальника экспедиции. – Анастасия Константиновна, вы знаете…

И она в подробностях пересказала свой разговор с Томой Кравченко. Крапивина, слегка откинувшись, внимательно смотрела на нее и слушала.

– Одного не понимаю, – задумчиво заканчивая рассказ, произнесла Нестерова. – Уговаривала ее, как могла, ничто не помогало. И вдруг, в один момент, все переменилось. Что произошло, ума не приложу.

– Люб, – Анастасия вглядывалась в ее лицо и не заметила, как перешла на «ты». – Неужели тебе никто не рассказывал? Ты что, ничего не знаешь?

– А что я должна знать? – холодом прошло у Любиного сердца.

– Да Тамарка уж год, наверное, сохнет по твоему Сережке. Втрескалась так, что ничего и никого теперь не замечает. Мужики кругами вокруг ходят, слюни пускают, а она на них ноль внимания. – Крапивина, не обращая внимания на реакцию побледневшей как полотно Любы, продолжала: – И ты ей, значит, стала советовать бороться за свою любовь, мужа от жены отбивать?! Неисповедимы пути твои, Господи!

– А Сергей? У них что, любовь?

– Чего не знаю, того не знаю. Со свечкой не стояла, – отведя глаза в сторону, ответила Анастасия. – Люди разное болтают, всех слушать – уши отсохнут…

– А вот и мы!

Перед ними, пошатываясь, но сохраняя равновесие, в жесткой сцепке, поддерживая друг друга, стояли их мужья.

– Господи, прости! – Крапивина всплеснула руками. – Хороши, нечего сказать. Садитесь скорее, не позорьтесь лучше!

Нестеров, прицелившись, сел на свой стул и, чтобы разрядить обстановку, пустился в объяснения:

– Драгоценная наша Анастасия Константиновна, давайте спокойно разберемся, не надо так резко на поворотах… Мы с Иван Калинычем выполняли свой служебный долг, поздравляли членов нашего замечательного интернационального коллектива с Новым годом… – Язык слушался плохо. – Это наша святая обязанность. А вот вы чего тут делали, я не знаю… Тоже, небось, пьянствовали?

Сергей повернулся к жене и впервые обратил внимание на ее изменившееся настроение.

– А что у нас такое случилось? Какие такие великие печали могут нас тревожить? Любаньчик, милая! Плюнь на все! Главное, что мы вместе, правильно? Ты меня любишь, радость моя?

Люба резко встала, но постаралась взять себя в руки.

– Извините, мне надо выйти. – Забрав с собой сумочку, она направилась к выходу, где маячила фигура Коли Мирошниченко, распорядителя бала.

– Что такое с моей женой, Анастасия Константиновна? Что, собственно говоря, происходит? Может, вы ей что-нибудь наговорили? – Нестеров стал заводиться, он хорошо знал эту женскую особенность – сплетни разводить.

– Вы, Сергей Владимирович, прежде чем на людей бросаться, лучше б дела свои сердечные уладили.

– Какие еще «сердечные дела»? Нет у меня никаких таких дел! – Нестеров говорил в полный голос, так что слышали окружающие. – А-а, – понял он. – Тома! Царевна-Несмеяна! Ну, все. Надоело… Фантазерка несчастная! Сейчас я со всем этим покончу раз и навсегда.

Нестеров начал выбираться из-за стола, как тут зазвучали куранты, и стало ясно, что наконец-то пришел Новый год по московскому времени.

Крапивин, хоть и был в состоянии немногим лучше, чем Сергей, тем не менее прекрасно понимал, что выяснение отношений ни к чему хорошему не приведет. Вокруг Томы всегда мужики крутятся. Начнет Нестеров проводить воспитательную работу, вступятся за нее, слово за слово, а там и до драки меньше шага. Сразу стуканут в торгпредство и посольство – и пошла-поехала писать губерния. Иван Калинович тут же нашел выход.

– Сергей Владимирович! Погоди, успеешь еще. Новый год по Москве! Соображаешь? Сейчас дети вас наверняка поздравляют. Давай тогда и мы их поздравим!

– Не, я без Любы за детей не буду.

– Любовь Григорьевна придет и нагонит, не беспокойся. У меня по такому случаю сюрприз есть… – Крапивин достал из-под стола другую бутыль с коричневой жидкостью, но объемом поменьше, чем первая. – Это на пантах молодых оленей настояно. Ребята из Якутии прислали. Шикарная штука.

Нестеров сел, взял наполненную рюмку и только хотел что-то сказать, как из динамиков раздался мягкий шум включенной магнитофонной записи, а потом детский мальчишеский голос сказал:

– Дорогие папа и мама! Сергей Владимирович и Любовь Григорьевна Нестеровы! Мы с Олей поздравляем вас с наступившим Новым годом! Желаем вам здоровья, чтобы вы никогда не болели и, – мальчик остановился на полуслове и зашептал: – Ну, давай, говори, как я тебя учил… – и звонкий голос девочки продолжил: – И счастья в личной жизни!

Наступила короткая пауза, во время которой дети что-то обсуждали между собой, и, наконец, мальчик объявил:

– А сейчас, наш подарок. Песня. Про качели.

Без всякого сопровождения сначала робко, а потом все увереннее дети запели:

 
В юном месяце апреле
В старом парке тает снег
И крылатые качели
Начинают свой разбег.
Позабыто все на свете,
Сердце замерло в груди —
Только небо, только ветер,
Только радость впереди.
 
 
Взмывая выше ели, не ведая преград,
Крылатые качели летят, летят, летят.
 

Нестеров, размазывая ладонью слезы, даже не заметил, как проглотил обжигающую коричневатую жидкость. Тут же горло схватило так, будто хватанул неразбавленного спирта, что, собственно говоря, и было. Крапивин, зная, что в настойке градусов восемьдесят, если не больше, не хотел ставить ее на стол и держал на экстренный случай. Который, как он сообразил, и наступил.

Когда вернулась Люба, Сергей держался только на силе воли, а Калиныч с Анастасией вызывали дежурного водителя, чтобы отправить Нестеровых домой.

Наступил новый тысяча девятьсот восемьдесят третий год.

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. № 1

Начальнику 4 отдела 1 Управления

Департамента контрразведки

Министерства безопасности

капитану X.

Рапорт

Настоящим докладываю.

С 1979 года по линии учреждения прикрытия поддерживаю официальные отношения с сотрудником Торгового представительства СССР Сергеем Нестеровым, курирующим деятельность геологической экспедиции советских специалистов. В первоначальный период знакомства Нестеров активно стремился к развитию установленного контакта, выяснял мои биографические данные, увлечения и наклонности, круг друзей и связей, однако затем, по неизвестным мне причинам, изменил манеру поведения и ограничил отношения решением сугубо служебных вопросов.

С середины декабря 1982 года указанный представитель Торгпредства СССР стал проявлять интерес к установлению между нами более близких отношений, как это было в начале его пребывания в нашей стране. В частности, в преддверии Нового года мне был вручен набор продуктов, лекарства и детская одежда иностранного производства, оказаны другие знаки личного внимания (доложено рапортом от 28.12.82).

В начале текущего года (06.01.1983) Нестеров обратился с просьбой оказать ему помощь в сборе материалов для будущей диссертации, которую он собирается подготовить по возвращению в Советский Союз.

Проведенный с моей стороны анализ поведения Нестерова дает основание полагать, что указанный субъект принимает усилия для установления неформальных отношений, возможно, с целью получения конфиденциальной информации.

Прошу Ваших указаний.

Сотрудник резерва 1 Управления

Департамента контрразведки

Министерства безопасности

старший лейтенант ______________________ /H./

Начальнику 4 отдела

Отработать задание, легенду и линию поведения с «Гончаром». Максимальное внимание и осторожность. Передаваемая информация должна быть достоверной.

Докладывать постоянно.

Начальник 1 Управления

Департамента контрразведки

Министерства безопасности

старший полковник _____________________________ /F./

Из переписки с Центром

Совершенно секретно

Экз. № 1

Тов. Мишину

О «Лекаре»

В соответствии с Вашими рекомендациями работа по укреплению отношений с объектом изучения продолжена.

За истекший период по инициативе тов. Норда с «Лекарем» проведено три личных встречи по месту работы последнего в Министерстве геологии и развития природных ресурсов. Кроме того, по предварительной договоренности состоялся краткосрочный контакт на приеме, организованном Торговым представительством КНР.

Легенда поддержания отношений прежняя: работа тов. Норда, включая сбор материалов, над темой будущей диссертации.

На первой из упомянутых встреч «Лекарь», в частности, сообщил, что в соответствии с установленным порядком получил официальное разрешение на оказание содействия тов. Норду в его научной работе путем проведения консультаций по вопросам, входящим в компетенцию Министерства геологии и развития природных ресурсов. В состоявшейся беседе объект с теплотой вспоминал годы учебы в Московском геолого-разведывательном институте, преподавателей и студентов. Вопросы, подготовленные тов. Нордом, «Лекарь» поместил в папку, отметив, что ответы на них даст при следующей встрече.

Затем на отдельном листочке написал, что текст должен быть согласован в ряде инстанций. Тем самым объект дал понять, что помещения, в которых происходят переговоры, оборудованы звукозаписывающей техникой, а их встречи находятся под контролем спецслужб. Кроме того, его действия можно также расценить как проявление доверия к тов. Норду и, в тоже время, стремление предупредить возможные неосторожные шаги или высказывания.

После официального завершения беседы «Лекарь» проводил тов. Норда до выхода из учреждения. Во время следования объект заявил, что годы обучения в СССР были, вероятно, лучшими в его жизни. По его словам, он многим обязан Советскому Союзу и людям, давшим ему не только знания, но и внесшим лепту в формирование его как человека и профессионала. Он искренне готов помочь тов. Норду, которого знает длительное время, и сделает все возможное, чтобы на завершающем этапе пребывания в стране последний смог получить то, что будет способствовать его успешному продвижению на родине.

В процессе проведения второй встречи поведение «Лекаря» оставалось прежним, настораживающих моментов не выявлено.

В частности, в ходе контакта объект вручил тов. Норду несколько материалов, подготовленных министерством по теме его диссертации, сказав, что дополнительную информацию он постарается предоставить к следующей встрече. Тов. Норд поблагодарил и высказал просьбу, по возможности, осветить еще ряд тем и передал перечень интересующих вопросов. В их числе на отдельном листе были сформулированы темы, указанные в Вашем информационном задании от 04.02.1983. Ознакомившись с вопросами, объект внимательно изучил текст, напечатанный на отдельном листе, и вернул его, утвердительно кивнув в знак того, что постарается помочь к следующей встрече. Одновременно вслух произнес, что, к сожалению, указанная тематика выходит за рамки компетенции его учреждения.

При третьей встрече «Лекарь» в числе материалов, подготовленных министерством, передал развернутые ответы на интересующие нас вопросы. Достоверность полученных сведений подтверждена данными независимых источников.

В целом работа с «Лекарем» продвигается в нужном для нас направлении. Поведение объекта естественное.

Вместе с тем настораживает определенная легкость, с которой «Лекарь» пошел на развитие отношений и предоставление данных, отсутствующих в открытом доступе.

В этой связи нами планируется проведение дополнительных проверочных мероприятий в отношении объекта изучения, в том числе с использованием возможностей привлеченных лиц из числа советских специалистов (план мероприятий направляется отдельно).

Тов. Норд

Работу с «Лекарем» – на контроль,

есть перспектива.

Мишин

12.03.83

Испытание

При выезде со двора Сергей остановился и включил правый поворотник.

Как всегда по утрам, плотно шли легковые и грузовые машины, тренькали звонки велосипедов, сновали моторикши, интенсивно работал свистком местный гаишник. С противоположной стороны улицы, от бордюра, наперерез движению, неожиданно рванул на мотороллере человек в синем мотоциклетном шлеме и стал лихорадочно перестраиваться в левый ряд, пытаясь развернуться.

«Ненормальный какой-то…» – подумал Нестеров, и, едва наметился небольшой разрыв в движении, аккуратно направил машину вперед направо, чтобы влиться в общий поток. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметил, как стоявшая до этого грязно-белая «тойота» рванула вперед, устроив небольшой завал из трёх велосипедистов.

Сергей спокойно шел на своем джипе по центральной улице, и, казалось, все было, как обычно. Но что-то бередило душу, не давало покоя. Как неглубокая заноза: вроде, и не болит, не особенно чувствуешь, а заденешь случайно…

Он открутил события назад и понял, что его напрягло.

Практически рядом с домом, на перекрестке, по утрам всегда стоит полицейский-регулировщик. Этот рьяный служака видит все, даже что за его спиной происходит. Нарушителей на куски рвет – с криком, шумом и гамом. А сейчас прямо у него на глазах творилось черт знает что, но он как воды в рот набрал. Что-то похожее уже было… Нестеров нырнул в омут своей памяти, и перед глазами замелькали картинки, как мчались они за взрывником во Внуково, наплевав на правила дорожного движения, а гаишники разве что честь не отдавали. Вот и здесь, похоже, то же самое. Спецслужбы – они везде спецслужбы.

Сергей глубоко вздохнул. От утренней сонливости не осталось и следа, голова заработала четко и ясно. «Тойота» шла за ним через две машины. Но это ни о чем не говорило – с магистрали свернуть было некуда, ни одного перекрестка еще не проехали. Вычислить «свой» мотороллер среди десятков таких же на прямой трассе – просто нереально. Значит, чтобы понять: работает за ним контрразведка или нет, – нужен незаметный, неброский, надежный фортель. И сделать его надо осторожно, без резких движений.

Он перебирал возможные варианты, но ничего подходящего в голову не приходило. Хотя…

«Есть!» – обрадовался Нестеров. Он вспомнил, как в самом начале командировки, когда, не щадя живота своего, утюжил город в поисках мест, подходящих для проведения операций, нашел любопытный и с виду ничем не примечательный перекресток, который сейчас как раз пригодится.

«Только бы ничего не изменилось», – заклинал Сергей, но времени на размышления и колебания не оставалось, и он стал работать по сценарию, написанному почти четыре года назад.

Не доезжая до пересечения улиц метров пять, в один маневр, не подавая сигналов поворота, Нестеров прижался к бордюру, остановился и вышел из машины. Чтобы не попасть под колеса легковушек и грузовиков, как любой другой на его месте, посмотрел налево, и увидел, как торопливо, придавливая нерасторопный двухколесный транспорт, к обочине подбирается «тойота».

Не торопясь, Сергей перешел дорогу и открыл стеклянную дверь в кафе-кондитерскую, любимое заведение местной знати и дипкорпуса. Купив там два больших пакета сладостей всех сортов, направился обратно. Дойдя до середины улицы, повернул голову в сторону встречного движения и еще раз спокойно рассмотрел развернувшуюся перед ним картину: «тойоту» у тротуара с тремя пассажирами в кабине и мотороллер, который не увидел сразу. Недалеко в тени дерева на корточках сидел водитель, рядом в коротко подстриженной траве валялся синий мотоциклетный шлем.

Нестеров, подойдя к джипу, устроил пакеты на заднем сидении, захлопнул дверцу и деловой походкой направился к перекрестку, обозначенному невысоким, метра полтора, забором, густо поросшим кустарником. Завернул за угол, где сразу за поворотом уличная торговка продавала цветы, и, присел на корточки, разглядывая ее товар. Завел с продавщицей разговор, прицениваясь к празднично оформленным букетам, а сам замер, гадая, сработает или нет.

Не прошло и минуты, как из-за угла, чуть не упав на повороте, вылетел уже известный ему мотороллер. Водитель в синем шлеме притормозил, остановился, нервно повертел головой, высматривая что-то или кого-то; не найдя, вслух произнес несколько слов и медленно поехал дальше, вглядываясь в идущих по тротуару людей.

И тут же, вслед за ним, будто черт из табакерки, из-за угла с выпученными глазами выскочил человечек. Столкнувшись нос к носу с вставшим во весь рост Сергеем, видимо, от неожиданности, легонько вскрикнул, испуганно отпрянул, бросился прочь и исчез так же быстро, как и появился.

Последние сомнения Нестерова испарились, как лужица воды под здешним солнцем. Быстро и без остатка – впервые за все годы командировки его взяли под наблюдение утром, практически от дома.

«Непонятно, конечно, – размышлял он. – Но, судя по всему, бригада небольшая и ведут неплотно… Может, какой-то дежурный вариант? Ничего, разберемся потихоньку. Главное – не суетиться».

Вернувшись к своему джипу с большим букетом ярких цветов, он сел за руль и начал движение. Вместе с «тойотой» на хвосте благополучно миновал перекресток и въехал в правительственный квартал, где к ним присоединился вновь появившийся мотороллер. Проехав немного, Сергей заметил, что на внешних постах у министерств и других правительственных учреждений вместе с полицейскими стоят солдаты из армейских частей, вооруженные автоматами и винтовками с примкнутыми штыками. Такого на его памяти еще не было. Похоже, в городе ввели военное положение.

Нестеров начал строить предположения, что бы все это могло значить: наблюдение, выставленное за ним ни свет, ни заря, военные с оружием – и вдруг увидел «Грэга», стоявшего впереди, на трамвайной остановке, чуть в стороне от основной массы людей. Через левое плечо перекинута сумка цвета хаки, на голове – шляпа, которую, заметив машину Сергея и его самого за рулем, «Грэг» снял и держал в левой руке. Это был вызов на экстренную встречу. Место, атрибутику и временной период они оговорили с самого начала и за четыре года не раз повторяли условия, так что ошибиться было невозможно.

Нестеров опустил наполовину стекло правой передней двери в знак того, что вызов на встречу принял, и, не снижая скорости, проехал мимо стоявшего с безразличным видом агента.

Оказавшись в торгпредстве, Сергей первым делом зашел в приемную и подарил верной помощнице руководителя Наталье Сергеевне шикарный букет, наговорив при этом кучу комплиментов и сдобрив их купленными конфетками, печеньками и шоколадками. Забрав почту, отправился по кабинетам: новостями обменяться, а заодно обстановку прощупать. Пообщавшись, выяснил, что ситуация в городе напряженная. По словам торгпредских, живших в разных районах, на площадях и главных магистралях выставлены дополнительные посты полиции, а кое-где видели и смешанные патрули из полицейских и солдат, проверявших у прохожих документы. При этом никаких сообщений ни по радио, ни по телевидению, ни в газетах не было.

Сергей выборочно беседовал с людьми, пытаясь нарисовать общую картину по городу, но, что бы ни делал и с кем бы ни говорил, в голове все время, как набат, било: «Грэг!», «Грэг!», «Грэг!»

До очередной встречи оставалось четыре дня, всего четыре дня. Тогда что же случилось или должно произойти в ближайшее время, если он, осторожный, просчитывающий на несколько шагов свои действия, запросил экстренную связь? Разве не видит, что творится на улицах? Ничего подобного! «Грэг» прекрасно все понимает и тем не менее, несмотря ни на что, идет на колоссальный риск. Почему?

Сидя в кабинете за рабочим столом и перебирая внешторговские письма, создавая для окружающих иллюзию своей занятости, Сергей анализировал события, произошедшие этим утром, и выстраивал оптимальную линию поведения: «В резидентуре наверняка знают, что происходит в городе: Иван каждое утро ездит на рынок и просматривает основные районы. Так что он, Нестеров, в общую картину может добавить лишь незначительные детали. Другое дело «Грэг» и наблюдение, которое выставили с утра. Это крайне важно… И что? Лететь ястребком к шефу? Но если сейчас сорваться и рвануть в посольство, братья-контрразведчики, как пить дать, разволнуются. Подумают, что расшифровались, подмогу запросят или вообще сменятся – и придет новая бригада в усиленном варианте. А оно нам надо? С этими, можно сказать, сроднился, почти всех в лицо знаю, а других еще поискать придется… Опять же вечером на встречу с «Грэгом» выходить – если, конечно, шеф добро даст. – И Сергей принял решение, которое казалось ему единственно правильным. – Нет лучше пусть свои, родные будут. А то нагонят машин, людей, мотоциклистов, велосипедистов несметно, тогда не то, что песню спеть, крякнуть не дадут. К шефу можно и попозже, ничего не случится».

Он пробыл в торгпредстве до обеда. Потом вышел и на пути к машине почувствовал, как волной поднимаются в нем тревога и беспокойство, а внутренний, никогда не обманывавший голос стал нашептывать: «Готовься, Нестеров. Это еще цветочки, ягодки впереди».

На самом деле, оснований для беспокойства хватало.

Сергей был уверен, что выходить на встречу с «Грэгом» надо обязательно, и тени сомнений не было по этому поводу. А вот какое решение примет резидент, приехавший на замену Шибанову месяц назад, – вопрос. Ни людей, ни ситуации он не знает, опыта работы в регионе нет, особенности местной оперативной обстановки и агентуры ему известны лишь по бумагам. Да и по характеру человек, кажется, сложный. Хмурый какой-то: щеки надует, брови сведет, пузо вперед и ходит, как бирюк озабоченный.

Так что все непредсказуемо.

С тяжелым сердцем, успокаивая себя, что начальство, как и родителей, не выбирают, Сергей стукнул в дверь и, не дождавшись ответа, перешагнул порог кабинета. Тут же его встретил резкий, с металлом, неприветливый голос шефа:

– А, Нестеров… Что застрял на пороге? Проходи, присаживайся.

– Спасибо, Станислав Михайлович. День добрый.

– Это мы еще посмотрим, добрый он или нет. Раз явился прямо перед обедом, значит достало тебя что-то, и оно вряд ли хорошее. – Шеф смотрел на Нестерова исподлобья, положив кулаки на стол. – Что молчишь? Ты же не молчать ко мне пришел? Давай выкладывай, зачем пожаловал.

Сергей, наблюдая за резидентом, невольно подумал, что атмосфера этого кабинета явно претерпела изменения. Улетели без остатка доброжелательность и непринужденность, которые излучал Шибанов, и поселились раздражительность и нервозность.

– Станислав Михайлович, сегодня утром при выезде из дома меня взяли под наблюдение…

– Стоп, стоп, стоп. Ты ничего не перепутал? Может, показалось?

– Да нет. Проверился по пути в торгпредство, все подтвердилось. Бригада из пяти-шести человек, легковая машина и мотороллер. Вели от дома до торгпредства. Бросили только перед посольством. Думаю, базируются поблизости и ждут сигнала со стационарного поста о моем выезде.

Резидент, выпрямившись на стуле и скрестив на груди крепкие, толстые волосатые руки, стал похож на Муссолини: гладко бритый череп, прямая спина, подбородок вскинут и выдвинут вперед, нижняя губа поджата.

«В глухую защиту ушел начальник, – отметил Сергей. – Конечно, кому охота аппетит перед обедом портить? Но он еще самого главного не знает. А как услышит, мозги включит и про обед свой забудет».

– Станислав Михайлович, вы, конечно, в курсе того, что происходит в городе?

– Да. А что здесь такого? Посла известили, что это превентивные меры, направленные на поддержание порядка в период предвыборной кампании в парламент. Может, и наблюдение за тобой поэтому…

– Может и так, хотя раньше войска в подобных мероприятиях не участвовали. Да и я не террорист и не оппозиционер, чтобы предвыборную кампанию срывать… – Нестеров не стал дальше растекаться по древу и перешел к главному. – Однако есть более важная информация. Этим утром на визуальный контакт вышел «Грэг».

Глаза резидента чуть расширились, но позы он не изменил.

– Я, – продолжал Сергей, – шел под наружкой в торгпредство, а он стоял в обусловленном месте со всеми опознавательными признаками. Это означает, что «Грэг» вызывает меня на встречу сегодня в двадцать тридцать. Это будет вот здесь.

Нестеров, встав, повернулся к карте города, висевшей у него за спиной, и обозначил район.

– Но ты же под наблюдением! – взвился резидент. – Сам только что сказал. И потом, обстановка в городе напряженная, а чем это вызвано – мы по-настоящему не знаем. Так какая, к чертовой матери, может быть встреча?! Как ты собираешься ее проводить? С пальбой и погонями, что ли? Ну, уж нет, это вам не кино про шпионов, мы здесь не в бирюльки играем! – В голосе слышались растерянность, и он тут же с надеждой спросил: – Запасной вариант есть?

Нестеров кивнул, подтверждая.

– Вот по нему и пойдешь.

Руки Станислава Михайловича уже лежали на столе, и от образа дуче остался только лысый череп.

«Да, мужик, трудно будет с тобой, – думал Сергей. – Уж очень ты разумный да осторожный, все хочешь по правилам делать. А в нашей буче, боевой, кипучей, так не бывает… Но ничего, дорогой. Как говорил незабвенный Михалыч, никуда ты с нашей подводной лодки не денешься».

– Запасной вариант есть – через два дня. У нас и плановая встреча должна быть через четверо суток. Кстати, замена моя не задерживается? Нам на встречу с «Грэгом» вместе выходить.

Нестеров, решив наплевать на условности, включил дар убеждения на полную катушку.

– Понимаете, Станислав Михайлович, я работаю с человеком почти четыре года и за все время – это первый экстренный вызов, хотя и раньше ситуации были далеко не простые. «Грэг» опытный, грамотный агент. Он видит, что происходит, и, наверняка, знает об этом больше, чем мы с вами. Но тем не менее, несмотря на все обстоятельства, а может быть, именно поэтому, просит о встрече. Я хорошо его знаю, не будет он по пустякам тревогу бить и рисковать зря не будет. Поверьте, случилось или в самое ближайшее время случится что-то действительно неординарное! Догадки и предположения можем строить, какие угодно, все равно не угадаем. Я уверен: надо выходить на встречу, и там все прояснится. Меры предосторожности отработаем повышенные.

По всему было видно, что убедить руководителя не удалось, и Нестеров снова настырно бросился в атаку.

– Станислав Михайлович, а если за это время с ним что-то произойдет и он не выйдет на связь по запасному варианту? Может, никогда уже не выйдет, потеряем ценнейшего источника… – Сергей сделал паузу, чтобы усилить эффект воздействия, и, нагнетая, продолжил: – Тогда что? А вдруг «Грег» в опасности, на грани провала и ему как воздух помощь нужна? И не завтра, послезавтра, а сегодня. Мы что же, бросим его? Да он после этого вообще откажется работать с нами. Если, конечно, жив останется.

Нестеров с напряжением выговаривал каждое слово, и голос в тональности поднимался все выше и выше, задрожал от напряжения и рухнул вниз.

– «Грэг» выходит на встречу, и это в первую очередь его риск! Мне он верит, как самому себе, и знает, что, какая бы ни сложилась обстановка, я его не подставлю.

Шеф дрогнул, Сергей это видел, но надо было еще дожать, добавить, что б наверняка.

– А вдруг введение чрезвычайных мер в столице – преддверие важнейших событий, о которых мы можем и должны узнать от «Грэга»…

Резидент смотрел на Нестерова, явно его не видя.

– Вот что, Сергей Владимирович, – задумчиво протянул он и посмотрел на часы. – Давай-ка отложим наш разговор на после обеда. Жду тебя в четыре часа.

Дальше настаивать было бесполезно и небезопасно, Сергей встал и, чтобы соблюсти приличия, бросил:

– Тогда не прощаюсь, Станислав Михайлович.

– А со мной прощаться не надо, – услышал Нестеров, закрывая дверь. – Я еще не покойник.

«Это, надо понимать, шутка у него такая», – решил для себя Сергей, спускаясь по лестнице к центральному выходу из посольства.

Как только за Нестеровым закрылась дверь, резидент встал и несколько раз прошелся по кабинету, пытаясь сконцентрироваться и найти решение внезапно возникшей проблемы. Но мысли предательски возвращались к отходной, которую он устроил перед отъездом. Правильно тогда мужики, с кем ломал «французскую булку», говорили: «Стасик, куда тебя нелегкая несет в эту тьму таракань? Полковника все равно получишь, может, чуть позже. Ну, и что из того? Чего торопиться? Успеешь, какие твои годы? А вот шею себе сломать с этими косоглазыми как нечего делать. Хотя, что теперь рассуждать? Поздно пить Нарзан, когда почки отвалились».

А он, если честно, и сам не знал, что его подвигло согласиться с предложением руководства возглавить здешнюю резидентуру. Серьезных доводов, чтобы отказаться, на тот момент не оказалось. Впрочем, их и сейчас не было.

Надо, конечно, надо возникшую ситуацию разруливать. Весь вопрос: как? Он поднял трубку телефона внутренней связи и вызвал зама по безопасности Рогожина. Пересказав разговор с Нестеровым, без всяких экивоков, что называется, в лоб спросил:

– Что думаешь по этому поводу?

Увидев, как забегали глаза безопасника, сообразил: «Хочет, стручок, угадать, какой ответ я от него жду. Хитрый, значит. Ну-ну».

– Станислав Михайлович, – смуглый Рогожин от охватившего его напряжения покраснел. Ему промахнуться нельзя, с резидентом еще работать и работать. – Оперативная обстановка в городе сложная. По данным, которыми я располагаю, в вечернее и ночное время в отдельных районах возможно проведение спецопераций с использованием войсковых соединений. В этой ситуации, учитывая также, что Нестеров находится под наружным наблюдением, проведение встречи с источником крайне рискованно…

Рогожин замялся, поскольку не видел реакции начальства, и резидент, заметив его смущение, с каменным выражением лица «помог».

– Все? Ничего добавить не хочешь?

– Станислав Михайлович, – Рогожин, опасаясь не попасть в настроение руководителя, решил отработать назад. – С другой стороны, прав, наверное, Нестеров. Не будет агент в таких условиях себя подставлять. Он-то жизнью своей рискует. Может…

– Понятно, – жестко перебил шеф. – Михаил… как тебя по батюшке?

– Федорович.

– Вот что, Михал Федорыч. Сам-то хорошо понял, что наговорил? Чего юлишь, а? Хочешь, значит, и нашим и вашим? – Насмешка и издевка звучали в каждом слове. – Помог, называется… Помощник хренов.

Рогожин безуспешно пытался сделать подходящее лицо, но так и не успел сообразить, каким оно должно быть.

– Я тебя хорошо понял, дорогой мой заместитель. Знаешь, иди ты…, откуда пришел, пока я тебя куда-нибудь подальше не послал.

После таких выражений Рогожину только и оставалось, что испариться без остатка.

Станислав Михайлович в который раз прошелся по кабинету. Есть расхотелось, ко всему прочему разболелась голова.

«Давление, – подумал он, ощущая боль в висках и тяжесть в затылке. – Климат, конечно, дерьмо собачье, врагу не пожелаешь. Пассаты с муссонами. Хотя чего теперь говорить; знал, на что шел. – Он сел за стол, сжал голову руками. – Похоже, помощи ждать неоткуда. Разве что в Москву телеграмму отбить? И чего я там напишу: дяденька Мишин, подскажите, что делать? Тогда возникнет встречный вопрос: а на кой хрен такой резидент нужен, который по каждому чиху совет будет спрашивать? Да и не успеют они ответить… – Взяв с левого края стола папку с документами, подготовленными на подпись, открыл ее, но материалы смотреть не стал. – Так что получается? Если запретить выход Нестерова на встречу и все сыграет в минус, спрос будет только с меня, а дам добро, тогда, в случае чего, шишки на двоих поделим. Конечно, отвечает за все резидент, кто б спорил. Но я-то без году неделя в стране, могу ошибиться в такой сложной ситуации. А вот Нестеров на пятом году командировки оступаться не должен. Так что, в случае чего, все вопросы к нему. Как говорят, композитор – гений, а скрипач – бездарность. Но это уж на крайний случай… – Так, потихоньку, резидент подвел себя к решению. – Ладно. Пусть выходит на встречу, но чтобы продумал все до мелочей, по полочкам разложил от А до Я. И безопасность – на первое место, никакой самодеятельности и ненужного риска. Нам только международного скандала не хватало. – Голову отпустило, и на душе стало легче. – Шифровку в Центр все равно надо дать. Как промежуточный вариант. Обострение оперативной обстановки в столице, выход «Грэга» на связь, меры безопасности и все такое прочее. Это я нарисую. Что-что, а писать мы умеем, не зря учились».

Он позвонил шифровальщику и попросил принести спецблокнот, а пока тот шел, в голове родился другой вариант развития событий.

– «Шибанов говорил, что Нестеров – грамотный опер. Значит, зря рисковать не будет. Если притащит результат в клюве, и ему, и мне большой плюс будет. Скажут: «Резидент всего месяц у руля, а смотри, пошел на серьезный риск, проявил разумную смелость, решительность, важнейшую информацию получил»…

И тут же оборвал себя, опасаясь сглазить.

А Сергей, выйдя за ограду посольства, ни разу не вспомнил своего драгоценного шефа. Он был уверен, что получит «добро». С такой рассудительностью, расчетливостью и осторожностью взвалить всю ответственность на себя? Ну, уж нет. Этот человек на такое никогда не пойдет. Сейчас главное – отбросить все дурацкие мысли и нормально подготовиться к встрече: учесть каждую мелочь и исключить даже мизерную возможность провала. Но для начала, решил Нестеров, надо не раздражать, а еще лучше успокоить наружку. Пусть все будет в мягком, сонном варианте, тогда и отрыв можно провести элегантно, так что комар носа не подточит.

«А вот и они, друзья мои, легки на помине», – прервал он свои размышления, увидев на следующем перекрестке «тойоту» и мотороллер.

Подъехав к дому, он припарковался к тротуару, как иногда делал это раньше. Только теперь цель была вполне определенная – обозначить для «сопровождающих лиц» будущее направление своего движения, чтобы не дергались и его не путали.

Нестеров вышел из машины и, не оглядываясь, походкой уставшего человека, медленно направился к дому. Поднялся на второй этаж, с лестничной площадки, не приближаясь к окну, проверил, как распределились силы и средства противника: «тойота» метров через десять стояла впереди его джипа, мотороллера видно не было, опять куда-то спрятался.

Неожиданно за дверью квартиры раздался грохот посуды.

– Любанчик, милая! Ты с кем воюешь? Не с Сушкой, случайно? – он уже был в прихожей.

– Хуже! – голос жены был напряженный и тревожный. – Сережка, иди сюда скорей.

Он появился на кухне буквально через секунду. Люба с белым, как мел, лицом стояла, вжавшись в угол, и держала в поднятой руке сковородку. Напротив, под раковиной, сидело приличных размеров пресмыкающееся: то ли геккон, то ли варан. Нестеров не очень в них разбирался. Живность эту он несколько раз видел в командировках и знал, что она, в принципе, безобидная, хоть и страшная на вид. Вот и эта тварь не была исключением. Ко всем бедам в придачу, она, видно, тоже испугалась, поскольку из зеленой стала красной, даже малиновой, на спине вскочил костяной гребень и у шеи вздулись похожие на жабры отростки. Ужас, а не создание! Увидев Сергея, тварюга еще больше напряглась, пронзительно и противно закричала.

– Любаша, иди в гостиную. Я разберусь с ней. – Нестеров и сам немного трусил, но показать этого было нельзя. – Не беспокойся, солнышко, она не ядовитая и почти не кусается. Иди, не мешай.

– Ну, уж нет, я тебя не оставлю. Говори, что делать.

Спорить было бесполезно, да и некогда.

– Принеси швабру, веник или палку. И какую-нибудь плотную сумку на молнии. Мы ее туда затолкаем, закроем, что б ни вылезла, а там уж разберемся.

Минут за пять они управились с животиной, и Нестеров вынес результаты охоты во двор, еще не совсем понимая, что будет с этим «добром» делать. На счастье, рядом оказалась дворничиха из местных, сметавшая листья. Заглянув в сумку, отданную ей Сергеем, она издала такой крик восторга, что с улицы прибежал еще один дворник, с которым они стали обсуждать рецепты приготовления блюд из пойманного пресмыкающегося. Сергей не меньше их чувствовал себя счастливым, избавившись от страшилища, и в приподнятом настроении вернулся домой, чтобы, в конце концов, спокойно поесть.

– Сереж, не забыл, что мы в шесть идем к Марте на именины?

Нестеров чуть не поперхнулся любимым картофельным супом с фрикадельками. За сегодняшними перипетиями у него совершенно вылетело из головы приглашение, которое они получили от поляков несколько дней назад.

– А где встречаемся?

Люба смотрела на него с недоумением.

– Нестеров, у тебя с головой все в порядке? Ты совсем ничего не помнишь? Позавчера ведь обо всем договорились: в шесть часов, в дипклубе.

В замешательстве Сергей стал искать выход из сложившегося, неудобного для него положения.

– Понимаешь, Любочка, ситуация изменилась… – На секунду он задумался и улыбнулся от внезапно мелькнувшей мысли. – Хотя, может, все и к лучшему…

Решение, как под естественным предлогом выехать вечером в город, а потом, перед встречей с «Грэгом», потерять наблюдение, как ящерица хвост, само шло в руки.

– Сердце мое, ты же великая актриса. Так что, спасительница моя, тебе и карты в руки.

– Нестеров, ну что еще случилось? Я так устала от твоих выкрутасов. Опять что-то задумал?

– Куда тут денешься с нашей работой, радость моя? Сядь, пожалуйста. Надо поговорить.

При всей своей непоседливой натуре Люба могла, когда, конечно, хотела, быть очень внимательной и вдумчивой. Как примерная ученица, она сложила перед собой руки, демонстрируя готовность выслушать, что ей скажут.

– Понимаешь, планы изменились. В полдевятого у меня встреча в городе, и тебе придется поехать со мной…

– Как в прошлый раз?

– Примерно. Но отсутствовать я буду недолго. Потом подберете меня с Иваном.

– Значит, к Марте мы не идем? – в голосе жены слышалось разочарование.

– Да нет, совсем наоборот! Едем в дипклуб, как договаривались, но уйти мы должны не позднее восьми.

Сергей положил на стол ложку, которую до этого момента держал зажатой в кулаке.

– Понимаешь, объяснять мы ничего не можем, а предлог должен быть самым естественным. Причем для всех без исключения. Я думаю, что Марта с Петром наверняка еще болгар и чехов пригласят. Так вот, поводом для нашего досрочного ухода будет мое отвратительное поведение… – И Нестеров увлеченно стал развивать детали только что придуманного им сюжета. – Мы же ребята бравые. Как встретимся, сразу начинаем ударными темпами борьбу с алкоголем путем его уничтожения. Вот и в этот раз все будет, как обычно, за исключением одного обстоятельства. Опьянею я уже в первом отделении нашего спектакля: устал, на голодный желудок и все такое прочее. Где-нибудь ближе к восьми ты закатишь мне такой скандал, что только держись!. И, чтоб все было по серьезному, как в жизни, лупи, что называется, по полной. Я тебе подыграю, можешь не сомневаться. Все признаки настоящего опьянения будут налицо! Или на лице? А, ладно, неважно. Главное, чтобы выглядело естественно. Потом, извинившись перед братьями-демократами, выведешь меня, пьяницу и алкоголика, из-за стола, чтобы отправиться якобы домой. А по пути еще запретишь садиться за руль…

– Кто нас тогда повезет?

– Ванюша, конечно. К нашему приезду они с Гладышевым будут уже там. Попросишь его или он сам подойдет. Я пока не знаю, как это будет, детали мы еще обсудим.

Нестеров внимательно следил за ее реакцией и видел, что она, как губка, впитывает каждое слово.

– Так что, солнце мое, согласна?

– Надо – так надо, – Люба вздохнула. – Марту жалко. Праздник ей испортим.

– Ничего, найдем способ компенсировать потери. В гости пригласим, в конце концов. Нам же все равно отходную давать? Вот как раз и повод будет.

– Ладно, ты кушать еще будешь?

– Честно говоря, расхотелось. Убирай, наверное…

Люба взяла только что начатую тарелку и понесла ее на кухню, но вдруг остановилась и повернулась к Сергею.

– Знаешь, суп я сейчас подогрею, съешь хотя бы его, прошу тебя, – и, видя, что он хочет что-то возразить, жестко добавила. – Никакие отговорки не принимаются, съешь как миленький. Тебе сегодня в форме надо быть.

Пообедав, он не стал отдыхать, как обычно. Дел было невпроворот.

Все с тем же «сопровождением» приехал к посольству и в гараже разыскал Лукашева. Проговорил сначала с ним, потом подтянулся Гладышев, с которым Нестеров, как всегда, быстро нашел общий язык. Пока втроем обсуждали детали операции, прогуливаясь по двору, подступило время, обозначенное резидентом: на часах было без десяти четыре. Сергей подошел к дежурному коменданту.

– Игорь, Станислав Михайлович не приезжал?

– А он и не уезжал.

– Без обеда, что ли?

– Вот-вот. Совсем мужика заездили, супостаты проклятые!

– Это ты про кого?

– Про врагов-империалистов, конечно. А ты про кого подумал?

– Тебе-то какая разница. Слушай, ты чего такой умный, а? Может, на дипломатическое поприще готовишься?

Нестеров, не дожидаясь ответа, поднялся к резиденту с готовым планом действий, но без твердой уверенности, что его прожекты будут приняты. Если шеф даже от обеда отказался, значит, здорово его зацепило и неизвестно, что он там еще надумал. Сейчас встретит, как скала неприступная, и все задумки в тартарары полетят…

Он дважды стукнул и, приоткрыв дверь, услышал вполне приличного тембра голос – без злости и раздражения.

– Заходи, Нестеров. Присядь, я сейчас закончу.

Станислав Михайлович сидел за рабочим столом, на котором лежал открытым блокнот для шифртелеграмм. Поднял голову, цепко, оценивающе посмотрел на Сергея и закончил сообщение в Центр стандартной фразой: «О результатах встречи проинформируем немедленно». И ниже, на другой строчке подписался псевдонимом: «Фадеев». Перечитал написанное, закрыл блокнот, и все внимание сосредоточил на Нестерове.

– Еще раз здравствуй, Сергей Владимирович. Есть изменения в обстановке?

– Пока нет, Станислав Михайлович. Наблюдение ведет себя спокойно, держатся на расстоянии. Я тоже не активничаю, резона нет.

– Что ж, может, ты и прав… – в раздумье сказал резидент. – На настоящий момент ситуация в городе не изменилась. Вместе с тем есть данные, что в вечернее и ночное время в отдельных районах возможно проведение спецопераций с использованием войсковых подразделений, что осложняет и без того непростую обстановку. Где, говоришь, будет встреча?

– Вот в этом районе. – Нестеров тупым концом карандаша обозначил на карте точку проведения операции с учетом направления движения машины и маршрута агента.

– Если я правильно понимаю, здесь идет лесопарковая зона?

– Да, Станислав Михайлович.

– Сергей Владимирович, максимум внимания, – голос резидента стал резким и требовательным. – Прошу быть предельно осторожным. Возникнут малейшие сомнения в безопасности проведения встречи – лучше откажись. Спалишь и себя, и агента. Ты не забывай, в конце концов, что, если влетишь, сразу вас вытащить не удастся, а в полиции контрразведка воспользуется моментом и церемониться, мягко говоря, не будет. Да и скандал нам как серпом…

Нестеров глазам своим не верил. Перед ним был совершенно другой человек. Не дуче и не бирюк надутый, нормальный, разумный начальник.

– План встречи подготовил? Или времени не хватило?

– Основные пункты с участниками уже обсудили.

– Даже так? Быстрый ты парень, как я погляжу… Тогда давай, излагай по порядку.

На лице резидента появилось подобие улыбки, и Сергей понял, что его наметки шеф одобрит. Только не стоит перегибать палку и рассказывать все до конца, не тот случай. Задуманный спектакль он точно не поймет.

– Станислав Михайлович, в соответствии с намеченным планом к реализации мероприятий по подготовке и проведению встречи с «Грэгом» планируется приступить, начиная с восемнадцати часов. – Нестеров намеренно заговорил языком оперативного документа, пытаясь придать больше убедительности своим словам и скрыть некоторые детали дальнейшего доклада. – Именно на это время в клубе дипломатов назначена встреча четырех супружеских пар: поляки, чехи, болгары и я с женой. Все иностранцы – мои официальные связи по линии торгпредства. Факт нашей встречи за одним столом будет зафиксирован агентурой и действующими сотрудниками контрразведки, работающими в клубе, что сработает на зашифровку нашего мероприятия. Я, со своей стороны, получаю естественный предлог для выезда в вечернее время в город.

Резидент внимательно слушал Нестерова. Грамотная речь без слов-паразитов, в меру насыщенная оперативной терминологией, производила впечатление.

– Около восемнадцати ноль-ноль в клуб приезжает оперативный водитель Лукашев и с ним Гладышев, который будет вести контрнаблюдение и, при необходимости, блокировать действия наружного наблюдения. Об этом подробнее скажу позже. Прибытие осуществляется на машине Лукашева: они вдвоем, обычно, так и ездят. Цель посещения клуба – игра на бильярде. Там лучшие столы в городе и все знатоки съезжаются именно туда.

Станислав Михайлович, взяв ручку, сделал короткую заметку на листе бумаги перед собой.

– В районе двадцати часов под легендированным предлогом я с женой покидаю клуб, – резидент сделал еще одну пометку. – В моей машине за рулем Лукашев, дальше мы выходим на проверочный маршрут, по ходу которого Гладышев с двух точек будет осуществлять проверку по наличию за нами наружного наблюдения. Поскольку ведут меня неплотно, постараемся уйти естественным путем, у Лукашева это отработано. Не получится – отрыв под соответствующей легендой проведем в Старом городе. Вот здесь. – Нестеров ткнул в точку на карте, заняв своим пальцем сразу два перекрестка. Резидент, хоть и не знал города, все равно привстал, чтобы рассмотреть указанное место.

– Начинаем от дипклуба, потом идем так… – Нестеров показывал направление с помощью карандаша, который позаимствовал со стола шефа. – Поворачиваем в этот переулок и выходим сюда, в микрорайон, в котором сосредоточены лавки и магазинчики ремесленников и антикваров. Торгуют там до глубокой ночи. Множество улочек, закоулков и тупиков, не отмеченных ни на каких картах и схемах. Здесь мы и попробуем «потеряться». На заправке, вот отсюда, Гладышев будет визуально контролировать, есть за нами наблюдение или нет. Засечь его со своей стороны они не смогут, зато ему будут открыты все их маневры… Потом уходим в этот район… – карандаш поднялся по карте на север. – И выходим сюда, где у Гладышева вторая точка контроля. Если наружки нет, он подает сигнал фарами. Если наблюдение продолжается, Гладышев выходит в этот проулок в Старом городе и после нашего проезда под предлогом поломки машины перекрывает движение, отсекая наружку. Сделать с ним ничего нельзя, они даже лицо набить ему не смогут: машина с дипломатическими номерами и сам Гладышев с картой аккредитации в МИДе. В объезд идти или ждать, когда заведется заглохшее авто советского дипломата – для контрразведки без разницы, все равно теряют время. А мы выходим чистыми, без хвоста, на место встречи, вот сюда…

Резидент сидел, откинувшись на спинку стула, и с интересом наблюдал за Нестеровым. С такой манерой изложения служебной информации он сталкивался впервые. Перемещения по кабинету с активной жестикуляцией, вырисовывание маршрута с объяснениями – как выступление актера на сцене. Сергей, со своей стороны, чувствовал, что уловил нужную шефу тональность, и спокойно, с уверенностью подошел к заключительной части плана.

– Поскольку встреча проводится по экстренным условиям, а также с учетом сложной оперативной обстановки в городе, она вряд ли займет много времени. Можно предположить, что инициатор контакта, «Грэг», будет готов в сжатой концентрированной форме передать содержание подготовленной информации. Исходя из данных условий, личную встречу планируется провести в течение десяти, максимум пятнадцати, минут. После подбора меня и проверки агента на маршруте жену отвозим домой, во дворе пересаживаемся в машину Лукашева, которую к тому времени подгонит Гладышев, и приезжаем в посольство.

Нестеров бросил на резидента быстрый взгляд, и ему показалось, что доклад произвел должное впечатление.

– У меня все, Станислав Михайлович.

– Хорошо, Нестеров… Да сядь ты, не маячь перед глазами… – Словами и жестом вернув Сергея в исходное положение, шеф быстро посмотрел свои заметки, которые делал по ходу доклада. – Считаю, что вместо Гладышева на подстраховке надо задействовать Гордина. Язык он знает лучше и, если возникнет конфликт с контрразведкой, сможет грамотно объясниться, снять напряжение. А то мало ли что…

«Ага, – подумал Сергей. – Это чтобы Федя газ с тормозом перепутал и операцию завалил? Дудки, товарищ резидент! Федя пусть в тылу мозгой работает».

– Станислав Михайлович, вы, безусловно, правы: Гордин владеет языком намного лучше Гладышева. Я так же, как и вы, в первую очередь рассматривал его кандидатуру, но, к сожалению, вынужден был отказаться.

Резидент в недоумении поднял брови.

– У Федора еще год командировки впереди – зачем его светить? А Гладышев уезжает практически вместе со мной. Ему терять нечего. Ко всему прочему, неидеальное знание языка может только в плюс сыграть. Что-то понял не так, что-то недослышал, а время-то идет…

– Хорошо. Давай дальше, – шеф посмотрел в свои заметки. – Ты говоришь, уйдете из дипклуба под естественным предлогом. Это что такое?

– Ну, как? Всякие там женские дела… Вы же понимаете, Станислав Михайлович?

Лицо руководителя приобрело несколько растерянное выражение, но он не мог признаться в своей некомпетенции.

– Да, да, конечно… – Он опустил глаза на листок бумаги, а когда снова посмотрел на Нестерова, это был все тот же уверенный в себе человек. – Объясни мне вот какую вещь: зачем тебе жену на встречу тащить? Как-никак риск и расшифровка… Может, без нее обойдетесь? Оставьте ее в клубе, что ли…

– Станислав Михайлович, она уже не один раз была на операциях, так что не привыкать. С Центром вопрос согласован еще полтора года назад. Кроме того, то, что она будет в машине, позволит дополнительно зашифровать мой выход на встречу с агентом. Ведь для всего окружения и, в первую очередь, для сотрудников контрразведки, осуществляющих за мной наблюдение, – это просто семейный выезд на встречу с друзьями. Я выпил, расслабился, за руль пьяным садиться…

– Ладно, Сергей Владимирович, убедил.

Станислав Михайлович, сжав пальцы в замок, положил руки на стол и несколько секунд, молча, смотрел Нестерову в глаза.

– План твой принимается, – сказал он так тяжело, будто воз железа тащил. – Но помни: главное – безопасность и осмотрительность. Не рискуй почем зря. Можем потерять больше, чем найдем… Иди, готовься. Прощаться не будем.

«Мы ж не покойники», – молча продолжил за руководителя Сергей, а вслух произнес:

– До встречи, Станислав Михайлович.

Времени оставалось мало. Нестеров спустился на первый этаж, где его ждали Лукашев и Гладышев. Подниматься для разговора в референтуру не хотелось, и они вышли на воздух, еще раз уточнили порядок действий, обсудили детали и ударили по рукам, прекрасно понимая, насколько условными могут быть договоренности по операции в городе, набитом военными и полицейскими с неизвестными целями и задачами. Успокаивало, что они не первый раз работали в таком составе и научились понимать друг друга без слов.

Домой Сергей приехал в половине шестого. В ванной Люба заканчивала свой туалет и буквально через секунду, как он перешагнул порог квартиры, вышла ему навстречу.

– Я готова. Нравится?

На ней был легкий брючный костюм светло-бежевого цвета, из украшений – набор из розового жемчуга, который он подарил ей в прошлом году.

– Любовь моя, ты самая прекрасная женщина из всех, кого я знаю! – С восторгом воскликнул он – и получил в ответ фразу, на которую совсем не рассчитывал:

– Учитывая твой богатый опыт в общении с женщинами, это должно звучать, как комплимент?

Голос был напряженным, и Сергей понял, в чем дело.

– Любаньчик! – Он, взяв ее лицо в ладони, поцеловал зеленые, цвета молодой весенней травы глаза. – Не волнуйся, солнышко, все будет хорошо. Верь мне, я никогда тебя не обманывал.

– Только это мне и остается, – с грустью сказала она, освобождаясь от его объятий. – Что-то неспокойно у меня на душе, Сереженька.

– Выбрось дурные мысли из головы, любовь моя! Все как обычно. Ничего нового. Вперед, – произнес он сугубо деловым тоном, посмотрев на часы. – Подарок не забыли?

– Вот он, на столе.

Жена взяла небольшой пакетик, перевязанный красной шелковой ленточкой, он – цветы, и они вышли из квартиры.

Без пяти шесть нестеровский джип въехал на заасфальтированную площадку перед дипклубом, приспособленную под стоянку. Сергей не стал торопиться, со второго захода нашел место для парковки, и тем самым дал возможность «сопровождающим лицам» занять удобные позиции. «Мотоциклист» устроился в кафе напротив, контролируя вход в дипклуб и находящиеся рядом машины, а «тойота» спряталась за углом, готовая к выезду в любом направлении.

Они были уже на пороге заведения, когда сзади послышался знакомый голос:

– Товарищи Нестеровы, подождите чут-чут!

Это были Борис и Мария из болгарского торгпредства, с которыми они дружили почти с самого приезда.

– Привет, дорогие! – Нестеров посчитал встречу добрым знаком. – Как хорошо, что мы встретились. Пошли все вместе.

– То ест, нанесем двойной удар? Так говорят по-русски?

– Так, так. Борис. Опять скромничаешь?

– Нет, что ты! Я толко пытаюс не забыт русский язык и говорит исключително правилно, – с лукавой улыбкой парировал болгарин, в общей сложности восемь лет отучившийся в Москве.

В полусумраке клуба они не сразу сориентировались, но тут же услышали призывные голоса:

– Пше прошу, пани и паны!

Хоть и приехали они вовремя, но чешская пара оказалась первой, и праздник набирал обороты. Минут через тридцать разбились по интересам: мужчины обсуждали условия и результаты местной рыбалки, а женщины – последние семейные новости. Говорили, в основном, по-русски: язык, в большей или меньшей степени, знали все.

– Люба! – Марта знала Нестеровых дольше всех. – Расскажи еще про вашего Олега. Так интересно! Он уже большой мальчик, а ведь был совсем кроха.

– Сережкина мама в последнем письме написала, как они ходили поступать в секцию хоккея с шайбой, – Любе льстило внимание к ее сыну, которого почти все сидящие за столом помнили по первому году их командировки. – Пришли они во Дворец спорта, у нас недалеко от дома его построили, а тренер секции, как только с ним заговорили, заявил, что прием закончен, надо было раньше приходить, а сейчас ребят набрали в команду с лихвой, так что давайте на следующий год. Свекровь, конечно, расстроилась, а Олег, видя такое дело, не отступает: «Товарищ тренер, у нас мама и папа на ответственной работе за границей, очень далеко отсюда. Я им обещал, что обязательно буду заниматься хоккеем, как настоящий мужчина». Тренер со смешком ему отвечает: «Слабоват ты, по-моему, малец, для настоящего мужчины. Сделаешь сто приседаний и столько же подъемов на скамейку, тогда запишу в секцию». И, представляете, Олежка сделал все сто приседаний, а потом, почти без отдыха, стал на скамейку вставать. Тренер остолбенел от удивления. «Да, – говорит, – настойчивый ты парень, придется взять тебя в команду». Свекровь…

Она прервала себя, не закончив рассказ.

– Эй, Нестеров! Может, полегче? А то ты сегодня без обеда, дорогой. На голодный желудок, сам знаешь…

Нестеров с извиняющейся улыбкой, обращенной к соратникам по борьбе с алкоголем, поставил рюмку на стол.

– Ты бы поменьше на водочку налегал, глядишь, и выглядел бы получше! – Обращаясь к подругам, Люба переключилась на другую тему: – Я в последний отпуск старого приятеля встретила, в свое время бегал за мной, не знала, куда спрятаться… – Она улыбнулась, вспомнив институтское житье. – Был замухрышка, смотреть не на что. А сейчас! Плечи расправил, голову поднял, с лицом что-то произошло… Нет, правда-правда, девочки. Совсем другое лицо стало! Красавец – не красавец, но глаз положить есть куда…

– И где же ты его встретила? – спросил всегда все слушающий и слышащий Сергей.

– На Арбате. А разве я тебе не говорила, как случайно столкнулась с Николашей? Ты должен его помнить, он для нашей кавээновской команды сценарии писал…

– Да, да. Конечно… – протянул пораженный Нестеров. Умом он понимал, что таких неимоверных совпадений не бывает: его сон, рассказанный резиденту, и то, что сейчас рассказала Люба. Но, как и чем объяснить услышанное, тоже не знал. Может, поэтому с охотой откликнулся на призыв поддержать еще один мужской тост. К реальности его вернул совсем неласковый голос жены:

– Сергей, я тебе говорила, чтобы ты не увлекался? Говорила? Ты что творишь? Ну-ка, встань из-за стола! Выйди, я тебе говорю!

Нестеров с неохотой, качнувшись, выбрался в проход и встал перед женой, опустив руки. Вид у него был как у нашкодившего школьника. Они стояли в паре метров от сидевших за столом друзей и те хорошо слышали разговор Нестеровых.

– Что ты творишь, Сергей? Я же по-хорошему просила тебя, как человека, чтоб следил за собой. Но разве ты нормальный язык понимаешь? Посмотри на себя, нажрался, как скотина. Еще икать скоро начнешь! Господи, перед людьми стыдно! Ну, на кого ты похож, а? Что мне теперь с тобой делать?

Со стороны казалось, что ее ненаглядный супруг пытается держать себя в руках, но удается это ему с трудом.

– Любаньчик, солнышко! – Сергей со всей старательностью выговаривал слова. – Давай я посижу немножко, и все пройдет…

– Конечно, пройдет, тебя только посади. Ты же отказываться не умеешь! – Она взяла его под руку. – Давай-ка лучше домой, дружок, а то тебя совсем развезет. Только опозориться нам еще не хватало.

Они повернулись к столу.

– Ребята! Извините нас, пожалуйста, – Люба была не на шутку расстроена. – Сережка после работы голодный и прямо сюда. Что-то развезло, как никогда… Марта, прости, дорогая! Еще увидимся. Дай я тебя поцелую…

Сергей со смущенной улыбкой помахал всем рукой, и они направились к выходу. Проходя мимо бильярдных столов, Нестеров споткнулся и едва не упал, если бы не помощь Вани Лукашева, оказавшегося рядом.

– Любаша, давайте я вас отвезу. Куда ему за руль.

Иван говорил спокойно, но в глазах стояли страх и испуг: Нестеров действительно был пьян!

На улице появились уже вчетвером. Ване помог Гладышев, вышедший вслед за ними. Поддерживая с двух сторон Сергея, они усадили его на заднее сиденье, а Люба устроилась на переднем, рядом с Лукашевым. Тронулись в две машины: Иван на джипе Нестерова впереди, Гладышев – за ними. В полном молчании и растерянности Лукашев с Любой отъехали от дипклуба, миновали первый квартал, и тут с заднего сидения прозвучал спокойный голос:

– Ваня, как там наши заклятые друзья?

– Серега, вот гад! Я ж думал, ты с катушек слетел! – Лукашев с восторгом посмотрел в зеркало на своего напарника. – А ты живой, Гаврила! Ну, артист! Во, дает!

– А то! – Нестерову льстило признание старым другом его способностей к перевоплощению. – Любовь, понимаете ли, Григорьевна, в бардачке возьмите пластмассовую коробочку с травкой и передайте мне, пожалуйста. Водочку-то зажевать надо, запашок отбить, а то общаться неудобно.

Он был подчеркнуто вежлив.

– Сережка, ты такой молодчина! – Передавая коробочку, Люба повернулась к нему лицом. – Даже я в какой-то момент поверила.

– Я с тобой вообще не разговариваю. Опозорила меня перед всем соцлагерем! – Нестеров кипел от распиравшего его возмущения. – И где ты только такие обидные слова нашла, вредина? Не-е, этого я тебе никогда не забуду!

– Сам же просил! Кто говорил: «Люба, врежь по полной, чтоб ни у кого никаких сомнений не оставалось»? Пушкин?

– Но не так же, в конце концов! Нет, скажите, пожалуйста, откуда что взялось? С такой злостью набросилась! Мама дорогая! Мегера! Злыдня какая-то!

– Если честно, Нестеров, я давно это сказать хотела, только обидеть боялась. А тут сам напросился, так что извини, дорогой. Все претензии к себе, пожалуйста.

– Ладно, проехали, – с обидой отреагировал Сергей. – Вань, так что с друзьями?

– А бог их знает! Гладышев, собака, мешает. Пристроился сзади и жмет, как привязанный, а я за ним должен еще что-то видеть…

Лукашев говорил с недовольством, но серьезной озабоченности не было.

– Как будто в первый раз, честное слово. Мы же с ним договорились, что… – он прервал себя, не закончив фразу. – Ага, услышал, чертяка! Сигнал дает, уходит.

Машина с дипномерами свернула, и у Лукашева открылся обзор. Теперь он видел, что происходит на дороге, и своими комментариями транслировал картинку Сергею.

– «Тойоты» не видно… а мотороллер идет. Какой, говоришь, колпак на нем был?

– Синий.

– Динамовский, значит. А у этого белый. Может, не наш? Как думаешь?

– Вань, не валяй дурака. Он, пока меня ждал, раз триста шлем мог сменить!

– Нестеров, не заводись. Наш это, наш. Третий поворот за нами делает. Ты башкой своей не крути, пожалуйста, отодвинься лучше в угол, чтоб сзади не просматривался, да и мне меньше мешать будешь.

– Так нормально?

– Молодец!

– Сколько у нас контрольного времени?

Лукашев бросил взгляд на часы.

– Двадцать шесть минут.

– Успеем?

– Не дрейфь, пробьемся. Давай лучше переодевайся.

Джип сошел с центральных ярко освещенных улиц, петляя по спальному району.

– Серега, сейчас через улицу площадь, потом торговый квартал. Есть пожелания или работаем, как договаривались?

Нестеров не успел ответить, в разговор вмешалась Люба:

– Мальчики, вы меня, конечно, извините. Может, я могу вам помочь? А то сижу тут, как кукла.

– Вань, слышал? Девушка в бой рвется. А почему бы и нет? – Нестерову предложение жены показалось удачным. – По идее у нас должна быть какая-то цель в этом районе? Зачем вы с пьяным мужиком к торгашам приехали в такое время? Это, вообще, в противоположной стороне от нашего дома. Давай, Вань, прикроем поездку личными торговыми интересами. Капризом жены, например. Разозлилась женушка на мужа-пьяницу и решила себя побаловать… Любаша, командуй, куда едем?

– На Бронзовую улицу. Я последний раз там с одним старичком торговалась. Жадный, ужас, никак уступать не хотел… Поехали, покажу.

Она внимательно смотрела вперед, боясь в темноте проскочить нужный поворот.

– Вот-вот! Здесь! – вскрикнула Люба, положив руку на локоть Лукашеву. – Сейчас направо! – При этом другой рукой показала налево. Иван же машинально воспринял первую команду, резко крутанул руль вправо, влетел в узкий переулок, и тут же услышал Любин возмущенный голос: – Вань, я же тебе показала, куда свернуть!!! Что ж вы, мужики, такие бестолковые?!

– Да, Лукашев! – с ехидцей протянул Нестеров. – Попал! А представляешь, как я с ней езжу?

И тут же подумал, что на самом деле все не так уж и весело: с маршрута сошли, а смогут ли точно выйти на место встречи, еще вопрос.

– Вань, мы где?

– Я сейчас кружок небольшой сделаю, и опять туда же выйдем, – Лукашев уверенно крутил баранку и пребывал отнюдь не в унылом настроении. – Серый, ребят за нами, вроде, нет. Может, все, что бог не делает, к лучшему? Мы же хотели «потеряться»? Вот и получили, кажется, результат.

– Рано радуешься. Твоими устами…

Они оказались на прежней улице. Сзади было чисто.

– Люб, здесь налево? – Нестеров взял дело в свои руки.

– Я уже тысячу раз вам говорила: налево, налево.

Они проехали от поворота метров сто пятьдесят и остановились. На скрип тормозов из рядом стоящего дома, к палатке, расположенной тут же под фонарем, вышел пожилой мужчина. Увидев Любу, расплылся в приветливой редкозубой улыбке, стал кланяться и приглашать в лавку. Что-то крикнул, обернувшись к открытой двери, и девочка лет десяти вынесла старинное бронзовое блюдо тонкой ручной работы с драконами и сложным цветочным орнаментом по краю. Судя по тому, как Люба сразу стала активно что-то обсуждать с продавцом, это и был предмет их предыдущего торга.

Из-за джипа Нестерова, с противоположной стороны улицы, появился мужчина, которого они не заметили раньше. Остановившись, он стал рассматривать безделушки, разложенные под стеклом на витрине лавки. Когда мадам Нестерова, судя по всему, уговорила продавца, достала деньги и стала рассчитываться, повернулся и пошел дальше.

Сергей, наблюдавший за происходящим не выходя из машины, занервничал. Ему казалось, что время летит с бешеной скоростью и если проходить еще две контрольные точки, намеченные на маршруте, то вполне можно опоздать и сорвать встречу с «Грэгом».

На самом деле прошло всего четыре минуты, а счастливая Люба со своим приобретением уже была в джипе. Старик-торговец, с довольной улыбкой пересчитывающий деньги, судя по всему, тоже не остался внакладе.

– Люб, засунь эту фиговину под кресло, чтоб не мешалась. Что ты ее, как ребенка, на руках держишь? Ваня, поехали, поехали, чего стоим?

Люба, беспрекословно выполнив просьбу, повернулась к мужу.

– Знаешь, Сереж, когда подошел мужчина, мне как-то не по себе стало. Будто холодом пахнуло. По-моему, он стоял, прислушивался, о чем мы говорим со стариком. На руки мои смотрел, когда я рассчитывалась. Не знаю, как можно объяснить все словами, но на душе у меня нехороший осадок остался.

Сейчас информация подобного рода только мешала Нестерову. Да и не информация это вовсе: скорее домыслы и воображения!

– Ваня, что у нас?

– Все спокойно, сзади чисто.

«Ну вот, – мелькнуло у Нестерова. – Значит, правильно: женские фантазии и ничего больше».

– Тьфу ты, мать твою! Сглазил!

Нестеров услышал в голосе Лукашева такой сигнал тревоги, что моментально забыл обо всем остальном.

– Серый, не знаю, откуда они вылезли… – Иван и не думал скрывать растерянности. – Такое впечатление, что и «тойота», и мотороллер появились с двух сторон одновременно, как будто ждали нас. Теперь на хвост сели капитально. Идут, практически, вплотную, не скрываясь. Прямо, демонстрация какая-то… – По мере того как он говорил, быстро исчезало смятение, вызванное резким изменением обстановки, и голос становился жестким и злым. – Меняем диспозицию, к ядрене фене! Сейчас покрутимся по городу, а потом выходим на первую контрольную точку, где нас будет ждать Гладышев. Он увидит картинку и сразу махнет на место перехвата. – Уловив недоумение Сергея, Иван пояснил: – Мы без тебя этот вариант проговорили. Так, на всякий случай. А он, видишь, как сгодился… – Иван на секунду повернул голову к Любе. – Ну, что, попутчица, не скучаешь?

– С вами заскучаешь, как же… – Нестерова постаралась ответить бодрым голосом, но получилось не очень убедительно.

Минут за десять прошли несколько кварталов, и все время, сменяя друг друга, не отпуская на большое расстояние, за ними, как на привязи, следовали «тойота» с мотороллером.

Миновали контрольную точку, где ждал Гладышев, и Лукашев, моргнув фарами, пошел дальше, в Старый город с его кривыми улочками, забитый повозками, пустыми велорикшами, оставляемыми на ночь под открытым небом, и всяким другим скарбом. Здесь жила, в основном, беднота, часто не имеющая крыши над головой и выставлявшая раскладушки на свежий воздух. Иван немного прибавил скорости, но хвост и не думал отставать. Люба крепко, так что побелели костяшки пальцев, одной рукой держалась за ручку дверцы, а другой – за пепельницу, смонтированную на торпеде. Сергей сидел на заднем сидении, пригнув голову, широко расставив ноги и упираясь в спинки водительского и пассажирского кресел. Нестеровы думали об одном и том же: как Лукашев умудряется лавировать в такой несусветной тесноте улиц?

Из прилегающего слева переулка выскочила машина Гладышева, вклинилась перед «тойотой» и, снижая скорость, стала оттирать ее. Джип, как по команде, рванул вперед, пролетел метров двести, и вдруг бампером снес сперва одну бамбуковую стойку, поддерживавшую матерчатую крышу, потом другую, зацепил двухколесную деревянную повозку и развернул ее. Раздался треск, звук разрываемого полотна, что-то похожее на бочку рухнуло сверху и с грохотом покатилось по земле, на асфальт вывалился домашний скарб: ложки, миски, кружки, белье. На высокой ноте закричал мужчина, подхватили, заголосили женщины, заплакали дети, всполошено закудахтали куры.

Чтобы не наехать на кого-нибудь и не врезаться в препятствие, внезапно возникшее перед ним, Гладышев ударил по тормозам и резко вывернул руль. На грязной немытой мостовой машина пошла юзом и встала поперек узкой улочки, заняв все пространство – от края до края. Чуть не влетев Гладышеву в бок, в сантиметре перед ним остановилась «тойота» и рядом с ней мотороллер. И только виновник всего этого бедлама, нестеровский джип, издевательски мигнув стоп-сигналами, безнаказанно растворился в темноте.

В оторвавшейся от преследования машине молчание нарушил нерешительный, дрожащий голос Любы:

– Вы это тоже проговорили?

Иван, сжав зубы, пропустил вопрос, и ответил Сергей:

– Вряд ли. По-моему, это импровизация. Правда, Вань?

– Какая тебе разница, Нестеров… Ты просил, чтоб хвост отрезали? Вот, получите, как заказывали. – Лукашеву было не до пустых разговоров. – Теперь, дорогой товарищ-барин, шутки в сторону. Сейчас крутанусь пару раз для страховки, и выходим на маршрут. Готов?

– Готов. Любаша, ты как?

– Все нормально, Сереженька. Не беспокойся за меня.

Они въехали в городской парк, густо заросший тропической растительностью. Все было спокойно. В темное время машины здесь почти не ходили: освещение плохое, дорога вся в ухабах и ямах. Иногда, правда, встречались редкие прохожие и велосипедисты, сокращавшие путь из одного жилого района в другой.

Нестеров, натянутый как струна, с напряжением смотрел вперед: через несколько метров начинался маршрут «Грэга», а это означало, что и ему пора.

– Ваня, потише чуток, а то за вами бежать придется, – сказал Сергей. – Вот, так. Хорошо. Забираете через десять минут. Если не выйду, еще через десять.

– Лады, Серый. Держись, старик. Ни пуха…

– К черту!

Нестеров сделал несколько быстрых шагов рядом с машиной, без щелчка прикрыл заднюю дверь и ушел в сторону, к деревьям и кустам, росшим почти рядом. Джип, переваливаясь с боку на бок на ухабах и включив дальний свет, устремился своей дорогой.

Внезапно Сергей почувствовал резкую боль в области солнечного сплетения. Скрутило так, что потемнело в глазах. Гастрит или язва, может, еще что-то, он не знал. Приступы начались давно, но дойти до врача, как всегда, было некогда. По совету знающих людей, под неусыпным контролем жены Нестеров ел натощак папайю. Стало помогать, почти выздоровел, и тут его так некстати прихватило. Скрючившись, Сергей сел на корточки, стараясь успокоить ненавистную болячку, и через несколько секунд немного отпустило. Превозмогая боль, он встал и, увеличивая темп ходьбы, двинулся дальше. Оказавшись почти посередине большого, освещенного уличным фонарем участка земли, неожиданно услышал быстро приближающееся поскрипывание педалей велосипеда.

«Откуда он, зараза, взялся? – выругался Нестеров. – Когда въезжали, никого не было. Надо быстро уходить со света. Заметит белого, сразу сообщит в полицию или военным».

Но в следующую секунду он понял, что не успеет. Тогда, скорей по наитию, чем по расчету, он повернулся спиной к дороге, опустился на корточки, скрадывая рост и комплекцию, и сделал вид, что под светом фонаря ищет в сумке какую-то вещь. Поля широкой шляпы легли на шею и плечи, руки были в темноте, и оставалась надежда, что велосипедист не определит в его фигуре белого человека, неизвестно зачем ночью оказавшегося здесь. Не поворачивая головы, боковым зрением Сергей заметил, как «путешественник» на скорости проехал у него в полутора метрах за спиной, но вставать не спешил. Подождал, пока скрип педалей не удалился, и только тогда, почти бегом, забыв про боль в желудке, устремился дальше. Сделав несколько быстрых шагов, Нестеров пересек границу освещенного пространства, и услышал знакомый, тихий, четкий, лишенный эмоций голос:

– Серж, не торопитесь, идите сюда…

В темноте, в кустарнике, Сергей не без усилий различил фигуру. Они обменялись рукопожатиями, и «Грэг», вопреки традициям, опустив расспросы о здоровье и самочувствии близких, быстро заговорил жестким деловым тоном:

– Серж, времени мало, поэтому скажу основное, детали найдете здесь. Держите. – Он вложил в руку Нестерова что-то похожее на камень или кусок глины размером немногим больше спичечного коробка. – По данным нашего человека из Бюро стратегических операций, – я рассказывал вам о нем два месяца назад – в ближайшие два-три дня Китай намерен провести военную стратегическую операцию на территории Вьетнама. Пользуясь китайской терминологией, преподать «второй урок». Причем это не будет той странной войной, как в семьдесят девятом году, без победителей и побежденных. На этот раз все гораздо серьезнее. На китайско-вьетнамской границе сосредоточены пехотные дивизии, танки, артиллерия и, в отличие от прошлой войны, планируется задействовать бомбардировочную и истребительную авиацию. Операция имеет несколько целей: разрушить промышленные объекты на севере Вьетнама, аннексировать часть приграничной территории, включая районы, где обнаружены залежи урановой руды и месторождения золота, активизировать действия своих сторонников в странах Юго-Восточной Азии. Кроме того, проведение данной акции предполагает подтвердить тезис о слабости и нерешительности СССР и его нежелании использовать вооруженные силы в защите интересов своих союзников. Вместе с тем, оставляя определенный шанс на возможность вмешательства вашей страны в вооруженный конфликт, Китай разместил в приграничных с Советским Союзом районах значительное количество войск, включая авиацию и флот. Сигналом к началу операции послужит так называемое нападение вьетнамцев и уничтожение ими китайской пограничной заставы и мирного населения одной из деревень. Таким образом, действия КНР будут носить ответный оборонительный характер. Если же к использованию вооруженных сил прибегнет СССР, это будет расцениваться как прямая агрессия со стороны Советского Союза. Именно с таких позиций Китай выступит перед мировой общественностью.

«Грэг» замолчал, только цикады вели свою нескончаемую песню в ночной тишине.

– Господин Лео, все настолько серьезно?

– Более чем вы полагаете. У нашей разведки традиционно хорошие позиции в руководстве Китая на всех уровнях: дипломатическом, военном и политическом. Можете не сомневаться в достоверности информации. К тому же проверяется она очень просто: два-три дня – и вы увидите результат. Если, конечно, руководство Советского Союза не примет активных действий по предотвращению развития событий в рамках планов, разработанных генштабом вооруженных сил Китая.

«Грэг» положил руку Сергею на плечо.

– Хочу, чтобы вы знали и сообщили в Москву: наша страна не заинтересована в обострении обстановки в регионе. Это затруднит реализацию экономических планов и послужит источником дестабилизации внутриполитической обстановки.

– Из-за этого и усиленные меры безопасности в городе? Военные, полицейские…

– Видите ли, Бюро стратегических операций и министерству безопасности стало известно, что накануне разворачивающихся событий Китай забросил на территорию нашей и других стран несколько групп своих агентов, которые должны организовать в регионе акции поддержки политического курса китайского руководства, включая проведение диверсионных и террористических актов. Поэтому в столице и еще трех городах при поддержке армейских частей идет операция по нейтрализации действий иностранной агентуры… Вас что-то тревожит?

Нестеров, естественно, не стал посвящать «Грэга» в особенности последних событий, у него были свои основания для беспокойства.

– Нет, нет, все нормально… Как вы себя чувствуете, господин Лео? Я имею в виду не только физическое здоровье. Вас самого ничего не настораживает?

– Пока нет. Хотя мне известно, что контрразведка активно ищет источник утечки, как они выражаются, важной политической информации, но пока безрезультатно… – И, почти без перехода, агент продолжил: – Жаль, конечно, что вы уезжаете, Серж. С вами мне как-то спокойней.

В голосе, всегда ровном, Сергей неожиданно услышал грусть и тревогу. С трудом верилось, что перед ним – «Грэг», всегда спокойный и расчетливый, непроницаемый, как все восточные люди, для белого человека. Значит, и ему ничто человеческое не чуждо? А он сам, Нестеров, понимает, что это одна из последних встреч? А потом… Что будет потом? Скорее всего, они никогда больше не увидятся…

– Серж, а вы молодец, – прервал его размышления «Грэг». – Стали почти невидимкой. Думаю, ваш трюк с приседанием получился. По крайней мере, я не заметил, чтобы велосипедист обратил на вас внимание. Даже головы не повернул в вашу сторону… Извините, еще один важный для меня вопрос: вы принесли деньги и лекарства?

– Конечно, господин Лео, но я не хотел бы сейчас вам все это отдавать. Слишком тревожная обстановка в городе и велик риск. А если проверка? Может, потом? Осталось всего четыре дня, и мы снова встретимся.

– Понимаю, Серж. Но поймите и вы меня. У жены приступ, лекарство закончилось, денег нет… Она не выдержит и двух дней. Прошу вас…

Нестеров не хотел соглашаться, но и отказать не мог.

– Хорошо, но будьте предельно осторожны! Если что – бросьте все, только не дайте задержать вас с лекарствами и деньгами! Лучше перезаймете у соседей или знакомых, мы потом компенсируем…

– Конечно, конечно… – «Грэг» не дал ему закончить фразу. – Вы не думайте, Серж, я не враг себе и прекрасно понимаю, что, если меня арестуют, жизнь закончится не только для меня. Умрет моя жена, а наши дети будут опозорены до конца своих дней. Никто не будет слушать господина Лео, им не нужны мои объяснения, что действовал, исходя из интересов своей страны, так как я их понимаю. – Он смотрел Сергею в лицо, голос был ровным и спокойным. – Не волнуйтесь за меня Серж…

Послышался звук двигателя.

– Прощайте, господин Лео… – начал было Нестеров и осекся, вспомнив своего шефа. – Простите, я хотел сказать: до встречи через четыре дня…

Он вышел на дорогу и в следующую минуту был в машине, освещавшей себе дорогу габаритными огнями.

– Все, отстрелялся, – сказал он, едва оказавшись на заднем сидении. – Давай на проверочный маршрут – и домой.

С начала встречи прошло минут десять, ему казалось – вечность.

– Серый, плохо дело, – в голосе Лукашева слышалась нескрываемая тревога. – Проехал по кругу, выезды из парка перекрыты солдатами и полицией. Всех задерживают, обыскивают, проверяют документы и вещи, потом сажают в грузовики. Мы сами видели.

– Мне еще показалось, – добавила Люба, – в кустах тоже солдаты сидят.

– Час от часу не легче, – выдохнул Нестеров.

В голове вихрем неслись варианты развития событий.

Даже если Лео успеет незаметно выбросить деньги и медикаменты, его все равно задержат, установят личность и место работы, начнутся вопросы: зачем, с какою целью оказались в этом месте? И понеслось-поехало. Попадет в поле зрения контрразведки, а там дело времени: начнут проверку, возьмут в разработку… А, если не успеет освободиться от «груза», тогда – провал. Пытать начнут, вырвут все, что захотят… Агента, тем более такого, как «Грэг», терять нельзя. Это даже не обсуждается.

– Иван, давай на перехват! – Нестеров принял решение, понимая, что другого выхода нет. – Делаем следующее. Сажаем его в машину. Двери блокируем. Кладем на пол, я рядом, и накрываемся попоной, на которой сейчас сижу. Это на случай, если будут просматривать машину через окна. Вы ведете себя, как любовники на прогулке. Обнимитесь, что ли… в общем, сообразите, что делать. Любаша, подыграешь Ивану. Скорости никакой не надо. Спокойно, уверенно проезжаем через кордон. Главное, Ваня, не останавливаться. Вывозим нашего друга в город и там выбрасываем. Понятно?

В свете фар Нестеров увидел идущего «Грэга».

– Ваня, гаси огни!

В темноте джип поравнялся с идущим по обочине дороги человеком, открылась задняя дверь, и приглушенный голос скомандовал:

– В машину!

Сказано было так, что на раздумья у «прохожего» не оставалось ни секунды.

Как только «Грэг» оказался в машине, Нестеров руками усадил его на пол между сиденьями, сам сел напротив и объяснил ситуацию:

– На дорогах патрули, всех задерживают, обыскивают и, как понимаю, потом доставляют в участок для разбирательства. Чтобы вы не попали в полицию, мы на машине пройдем через кордон, а затем высадим вас в городе. Понимаете?

«Грэг», молча, кивнул.

– Ложитесь на пол, господин Лео. Вот так. Я с вами, чтобы у солдат не возникло желания проверять, кто сидит в машине сзади. Накрываемся вот этой тряпкой… Люба, помоги, пожалуйста.

Нестерова встала на колени и, протиснувшись между водительским и пассажирским сиденьями, поправила «покрывало».

– Теперь ничего не заметно. – Она говорила так уверенно, что Нестерову сразу стало спокойней. Не прошло и трех минут, как на дороге в скудном свете уличного фонаря показался пикет солдат во главе с офицером. Чуть в отдалении стояли полицейские, военные, еще какие-то люди в штатском. Всего человек пятнадцать. За ними – крытый грузовик и опять солдаты.

Возникшую картинку быстро и подробно Лукашев описал Нестерову.

– Ваня, идешь километров сорок с дальним светом и по ходу все мне рассказываешь.

– Понял.

– Люба, ты где?

– Под правой рукой Ивана.

– Хорошо. Что там?

– Офицер дал команду, вышел вперед и поднял руку. С ним еще три автоматчика… Стоят прямо на дороге… до них метров пятьдесят. Остальные без движения.

– Сбрось скорость и на второй – вперед.

– Офицер рукой показывает, чтобы мы остановились…

– Вперед на самой малой. Только не останавливаться…

– Автоматчики по команде передернули затворы…

– Вперед! Потихоньку. Подходи вплотную и продавливай бампером, чтоб расступились. Не уступят, дави их, по газам и уходим!

Машина черепашьим шагом вплотную подползла к офицеру и солдатам с автоматами наперевес. На передних сидениях – иностранцы, парень и девушка. Он обнял ее правой рукой, а она со счастливой улыбкой прильнула к нему, прижав руки к груди. Офицер сделал шаг вправо, полагая, наверное, что они остановятся, и протянул руку, чтобы открыть водительскую дверь. Рядом с ним, немного сзади, встал автоматчик, а два других, неуклюже потоптавшись, уступили дорогу и оказались по другую сторону автомобиля. Джип медленно двигался между ними. Один из солдат подергал ручку не открывшейся задней двери, посветил фонарем внутрь салона, но «влюбленные», не обращая ни на кого внимания, продолжали свой путь. Офицер и солдаты в недоумении и растерянности остались позади, и тут со стороны группы людей в штатском разорвала воздух трель свистка, и, как лай собаки, прозвучала резкая команда. Очнувшись, военные, а за ними полицейские закричали, бросились за машиной, раздался выстрел, но момент был упущен и джип, уверенно набирая скорость, скрылся за поворотом.

Не до конца осознавая, что произошло, они вырвались на улицы жилого квартала, застроенного однотипными трехэтажными зданиями.

– Неужели прошли? – прошептал Лукашев.

Нестеров откинул покрывало.

– Не торопись, Ваня. Так просто нас не отпустят, начнут искать в городе. – Он сел на полу машины. – Давай ближе к Центру… – и, уже обращаясь к «Грэгу», спросил: – Господин Лео, вы как?

– Жив, Серж. Благодаря вам, жив… – Что-то мешало ему говорить, он проглотил вставший в горле комок и тоже сел на полу. – Я еще не совсем забыл русский язык и понимаю, что вы только что сделали…

Голос его задрожал, и он смолк. Слабый свет уличных фонарей осветил салон, и Нестеров увидел, как по щекам «Грэга» бегут слезы.

* * *

Сергей вернулся домой ближе к полуночи. Поднимаясь на второй этаж, почувствовал, как отпустило нервное напряжение, державшее в тисках все это время.

«Сейчас доползу, – думал безумно уставший Нестеров, тяжело поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Врежу стакан водки – и спать, пропади оно все пропадом».

Он открыл дверь квартиры, света в гостиной не было. Странно, Люба всегда его ждала после операции. Сжалось в нехорошем предчувствии и тревожно забилось сердце. Пройдя через прихожую, щелкнул выключателем и увидел жену, забравшуюся, как маленькая девочка, с ногами в кресло. Она даже не переоделась, хотя с того времени, когда они с Лукашевым оставили ее во дворе дома, прошло почти два часа. Рядом лежала фотография детей, которую она привезла с собой. Люба смотрела на него, и в глазах, наполненных слезами, были страх и отчаяние, сдерживаемые из последних сил. Только сейчас Нестеров, наконец-то, осознал, что пришлось испытать ей этой ночью. Не зная, как можно вымолить прощение, он встал перед ней на колени и взял ее маленькие ладошки в свои руки.

– Любушка, прости меня, родненькая! Я не знал…

Она обняла его голову, прижала к себе и, не давая больше вставить ни единого слова, лихорадочно быстро заговорила.

– Тише, тише! Ну, что ты! Сереженька, родной мой! Хорошо, что ты пришел! Я все думала: а вдруг что-нибудь еще случится? Милый, любимый! Скажи, а они могли нас убить? Нет, не надо, ничего не говори, я все сама знаю. Ты только не уходи, не уходи, пожалуйста! Побудь со мной, я очень боюсь… Сережка, мне так страшно… За тебя страшно, мы же не можем остаться одни…

Он почувствовал, как в рыданиях задрожало ее тело, и она заплакала. Тихо. Так, чтобы не слышали соседи.

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. № 1

Заместителю Директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадному генералу

N.

Исх. № 00–1–4–8/541

от 14.04.1983

Ваше Превосходительство!

Докладываю, что 11–12 апреля 1983 года силами частей специального назначения Министерства обороны и оперативного состава Министерства безопасности проводилась операция «Тайфун» с задачей пресечения враждебных действий спецслужб КНР и нейтрализации деятельности иностранных разведок на территории нашей страны в связи с прогнозируемым обострением обстановки на китайско-вьетнамской границе.

Во исполнение п. 6 раздела IV Плана мероприятий, утвержденного министром безопасности 10.04.1983, 12 апреля с. г. установлено негласное наблюдение за объектом «Гончар», сотрудником советской внешней разведки.

По данным Управления по сопровождению специальных операций, на маршруте следования объект разработки, используя естественные предлоги, выявил выставленное за ним наблюдение. Затем, после посещения Торгпредства СССР, сотрудником которого он числится, «Гончар» дважды приезжал в Посольство Советского Союза, где пробыл в общей сложности более трех часов. Агентурой из числа обслуживающего посольство персонала, а также техническими средствами зафиксированы его контакты с сотрудниками резидентуры КГБ «Вьюном» и «Старком», которые в 17 час 27 мин на автомашине № D 05 076 выехали с территории посольства.

В 17 час 55 мин «Гончар» с женой на автомобиле XT № 3147 прибыли в Международный клуб дипломатов, где уже находились упомянутые выше агенты советской разведки.

Анализ поведения объекта разработки на маршруте движения, интенсивность и длительность его посещений дипломатического представительства своей страны, неоднократные контакты с «Вьюном» и «Старком» в совокупности с ранее имевшимися сведениями дали основания предположить, что «Гончар» осуществляет подготовку к проведению внепланового мероприятия по связи с одним из своих источников.

С учетом полученных данных, начальником штаба проведения операции «Тайфун» по согласованию с 4-м отделом 1-го Управления Департамента контрразведки Министерства безопасности принято решение: выставить за объектом разработки дополнительную бригаду наружного наблюдения с целью пресечения действий, направленных на нанесение ущерба безопасности нашей страны.

Находясь в ресторане Клуба, «Гончар», как показало последующее развитие событий, сымитировал состояние алкогольного опьянения и в сопровождении жены, «Старка» и «Вьюна» в 19 час 52 мин покинул названное заведение. На маршрут движения указанные лица вышли на двух автомашинах (XT № 3147 и № D 05 076). В дальнейшем направления следования автомобилей разделились, и наблюдение велось за транспортным средством, в котором находились «Гончар», его жена и «Вьюн».

При въезде в Торговый квартал объект был потерян, наблюдение продолжено через четыре минуты силами второго эшелона. Как следует из отчета, автомобиль «Гончара» сделал короткую остановку на Бронзовой улице у палатки торговца антикварными изделиями. В контакт с хозяином торгового заведения (случайная связь, оперативного интереса не представляет) вступила жена «Гончара», последний находился в автомобиле и контролировал ситуацию.

Принимая во внимание основные задачи, поставленные в рамках проведения операции «Тайфун», наружное наблюдение в дальнейшем осуществлялось первым эшелоном в плотном режиме с целью исключить бесконтрольные действия объекта по получению сведений, имеющих возможность нанесения ущерба интересам нашей Родины.

Несмотря на принятые меры, сотрудники резидентуры КГБ не отказались от преступных намерений. Автомашина № D 05 076, управляемая «Старком», блокировала действия первого эшелона наружного наблюдения. С учетом указанных обстоятельств, дальнейший контроль за объектом осуществлялся силами второй бригады с задачей скрытого определения условий и времени захвата «Гончара» и его сообщника с поличным.

В 20 час 28 мин автомобиль XT № 3147, в котором находился объект разработки, вошел в лесопарковую зону, расположенную в квадрате С-4, после чего выходы из района были блокированы, автотранспорт, вне зависимости от ведомственной принадлежности, и физические лица, включая иностранных граждан, подлежали задержанию и проверке.

В 20 час 32 мин сотрудником наружного наблюдения на предполагаемом маршруте автомашины XT № 3147 обнаружен мужчина, одетый как местный житель, но значительно более плотного телосложения (предположительно им мог быть «Гончар»).

В этой связи меры по проверке автотранспорта и физических лиц были усилены: задействованы силы и средства 2-го батальона отдельной дивизии специального назначения Министерства обороны и территориального отдела Главного полицейского управления. Руководство работой контрольно-пропускных пунктов было поручено оперативному составу 1-го Управления Министерства безопасности.

В 20 час 52 мин на наиболее вероятное направление движения автотранспорта (блокпост № 2, старший – начальник 4 отдела 1 Управления МБ капитан Х.) вышел автомобиль XT № 3147, управляемый «Вьюном», рядом с которым, по сообщениям сотрудников наружного наблюдения, находилась жена «Гончара». Других лиц в салоне автомобиля не наблюдалось. В результате несогласованности действий участников операции задержание транспортного средства и его досмотр не произведены, автомашина беспрепятственно вышла за пределы контролируемой зоны.

Поиском на местности «Гончар» не обнаружен, изучение лиц, задержанных в ходе операции, оперативно значимых результатов не принесло.

В 23 час 24 мин 12.04.83 стационарным постом наблюдения зафиксирован «Гончар», выходящий через КПП Посольства СССР (время захода не определено).

Докладывается в порядке отчета о результатах мероприятий, проведенных в отношении объекта разработки.

Начальник 1 Управления Департамента

контрразведки Министерства безопасности

старший полковник________________ /F./

Начальника 4 отд. от исполнения обязанностей

отстранить. Провести расследование.

Материалы передать в прокуратуру.

Заместитель директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадный генерал ______________________ /N./

Прощальный поцелуй

До отъезда оставалось четыре дня.

Нестеров и Соколов, приехавший ему на замену с двухнедельным опозданием, сидели в торгпредстве, разбираясь с «посланиями» из Москвы, обращениями местных министерств и ведомств, подборками документов по группам специалистов и прочей бумажной требухой.

Славка оказался парнем смекалистым, схватывал все на лету, так что особых проблем с ним не было. Агентура приняла его нормально, разве что в поведении «Грэга» при встрече с Вячеславом Нестеров почувствовал напряжение, но сам Соколов ничего не заметил. Он как-то мало обращал внимания на тонкости и нюансы. Хорошо это или плохо, трудно сказать, все люди разные, но к «Грэгу», как полагал Сергей, нужен подход более тонкий. Хотя ничего не поделаешь, свою голову другому не поставишь. К тому же сложно было объяснять что-либо Соколову, слишком разными они были во всем: Сергей гуманитарий, поэт и забияка, Славка технарь и счетовод, порою скучный и занудливый. У Нестерова за плечами – Вышка, работа в контрразведке, разведшкола и почти законченная командировка, а у сменщика – голая теория, разведывательный спецкурс на три года, английский язык и все. Однако держался Соколов молодцом, нос не вешал, вел себя смело, даже с бравадой. Наблюдая за ним в разных ситуациях и положениях, Нестеров решил, что таким образом у Вячеслава срабатывает защитная реакция на абсолютно новую обстановку и окружение. Как бы то ни было, за дело Соколов взялся весьма энергично.

– Разрешите? – в дверь заглянул Ринат Ромашкин, водитель геологов.

– Заходи, у нас особых секретов нет. Так, разве что по мелочи, – приглашая, Нестеров махнул рукой. В свое время он здорово помог Ринату, которого местная полиция хотела сделать виновником произошедшей аварии. Ромашкин чувствовал себя обязанным Сергею, к тому же оказался надежным во всех отношениях человеком, и Нестеров с Крапивиным, не доверяя местным средствам связи, использовали его при выполнении разного рода деликатных поручений.

– Какие проблемы? Опять на кого-нибудь наехал?

– Вы что, Сергей Владимирович! Ни, боже мой! – с испугом вскрикнул Ромашкин и, если б не был настоящим татарином, перекрестился бы. – Иван Калинович просил вас приехать.

– Чего это на ночь глядя? До завтра нельзя подождать?

– Не знаю, он меня специально послал. Сказал: «Если у Сергея Владимировича машина не в порядке, на нашей привезешь».

– Даже так? Интересно… – без всякого энтузиазма протянул Нестеров. – Ладно. Мы сейчас закончим, и я подтянусь.

Когда дверь за Ромашкиным закрылась, включился Вячеслав.

– Сергей, мне с тобой?

– Нет, Слав. Оставайся здесь, завтра в министерство поедем, знакомиться будем с будущим твоим другом-товарищем. Готовься лучше к свиданию, переписку почитай…

И Нестеров доброжелательно улыбнулся. Но Соколова слепили из другого теста. Все эти фигли-мигли, дипломатичные примочки его совершенно не заботили. Он прекрасно помнил из материалов Центра, что Крапивин много раз работал по заданиям Нестерова и сообщал ему информацию, получавшую очень высокую оценку аналитической службы. Почему же тогда, гадал Соколов, Нестеров не знакомит его с нужным для дела человеком?

– Извини, Сереж. Я думаю, мое присутствие не помешает. Ты все равно передашь его мне на связь. Правильно? Так, чего тянуть?

«Что ж ты такой настырный, Соколов? – Не отвечая и делая вид, что собирает документы, разложенные на столе, думал Нестеров. – Хочешь на чужом горбу в рай въехать? И то тебе дай, и это принеси. Все-таки совесть надо иметь, дорогой».

– Слава, между нами, девочками, должен сказать, что Крапивин не испытывает никакого желания знакомиться с тобой или с кем-то другим из нашей конторы.

– Это как? – Соколов в недоумении поднял брови.

– А вот так! Он не агент, подписки не давал, обязательств перед нами не имеет. Захочет – сообщит информацию, не захочет – ничего не получишь. Теперь, надеюсь, понятно?

– Не совсем… А если надавить? Мы же, в случае чего, и в Союз отправить можем…

– Не без того, конечно. Только плохая это метода, не с того начинаешь, Слава. Так, дорогой, много не наработаешь. Разок попробуешь, потом от тебя, как от чумного, шарахаться будут. Здесь, что в деревне, все и всё друг о друге знают. А что касается Калиныча, не советую на него давить. Давилка треснет и рассыплется.

Много Нестеров объяснять не стал. Пусть Славик подумает, поразмышляет. Может, поймет что. Мужик вроде не плохой, правильный. А опыт – дело наживное.

Нестеров вышел во двор, сел в свой джип. Ехать, честно говоря, не хотелось. Планы на вечер были совершенно другие, но Калиныч просто так волну гнать не будет, не тот случай. Тем более с учетом отношений, которые сложились между ними за последние два года.

Когда Крапивин приехал, Нестерову он не приглянулся. Небольшого росточка, пузатенький, ножки кривенькие, жесткий седой волос мелкими кольцами, нос крючком, глазки маленькие, сверлышками, характер – полная дрянь. Абсолютно нетерпим к руководству собой и вверенным ему коллективом. Атаман казацкой вольницы, и только. Жена, правда, красавица, но это к делу не пришьешь. Хотя, глядя на них, всякий поневоле гадал: как такой сморчок эдакую царевну отхватил, да еще и властвует над ней? Значит, что-то в нем все-таки есть…

С почтой, которая пришла одновременно с Крапивиным, Сергей получил весточку от министерского кадровика и узнал, что Иван Калинович пятнадцать лет проработал начальником партий в геологоразведке. Грамот и всяких поощрений – море, даже орденом наградили. За заслуги, учитывая полевой стаж, оставили в Главке и дали квартиру в Москве. Но отношения с руководством не заладились – слишком ершистым оказался. Тогда, чтоб отделаться, перевели с повышением в министерство. Он и там, через месяц на одном из совещаний во всеуслышание заявил, что предлагаемые решения задач, проработанные и одобренные, между прочим, свыше, абсолютно не согласуются с реальными условиями работы геолого-разведывательных партий, и будут иметь негативные последствия для развития тяжелой промышленности и энергетики страны. Да еще, гад несусветный, доказал все сказанное на конкретных примерах. Пришлось министерским деятелям снимать вопрос с рассмотрения как недостаточно подготовленный, вносить коррективы, а самого Крапивина срочно оформлять в длительную загранкомандировку, дабы сохранить монолитность и единство в рядах руководящего состава. Так он и оказался под чутким руководством Нестерова.

Поначалу Сергей и Калиныч общего языка не нашли. Уже на первой рабочей встрече столкнулись так, что искры во все стороны разлетелись. Но работать все равно надо: без согласующей подписи Нестерова ни один отчет, схема, чертеж в Москву не уходили. Поначалу Крапивин, скрепя сердце, ходил к нему, даже не думая, хоть для приличия, скрывать свое негативное отношение. Но, спустя небольшое время, изменился: исчезла напряженность, скованность и, наоборот, появились вальяжность и снисходительность. Причины такой трансформации, хорошенько подумав, Нестеров нашел. Не сразу, конечно, но нашел: он же «вслепую», не морочась, ставил свою подпись на документах, которые готовил Крапивин. А тот, вероятнее всего, без зазрения совести пользовался этим. Нестеров, не зная и не понимая специфики производства, не представлял, что именно начальник экспедиции гнал в Москву в качестве отчетов о проделанной работе.

Тогда Сергей засел за учебники и справочники, выписанные из Москвы, чтобы понимать хоть азы того, чем занимается экспедиция. Поехал на точки, проводившие изыскания, вставал за рычаги буровых установок, и постепенно стал для геологов если не своим в доску, то, по крайней мере, не бумажным червем или сторонним контролером.

Упорство и труд – все перетрут. Спустя время Нестеров нашел в отчете Крапивина сомнительное место, о чем, после тщательного изучения бумаг, и заявил ему с внутренней дрожью, поскольку ошибка со стороны дилетанта, каким он себя справедливо считал, не исключалась.

Иван Калинович выслушал, посмотрел на него внимательно и пригласил вечером в баню, которую они построили и оборудовали у себя на базе. Отказываться нельзя – приглашение на переговоры, как-никак. Парились знатно, с березовыми вениками, привезенными из Союза, а потом, как водится, в простынях и войлочных колпаках сели за стол, заставленный бутылками и закуской. Здесь-то и развернулось главное действо.

После первой пол-литровой емкости Крапивин признался, что не ожидал такой прыти от Нестерова, и стал объяснять, почему в отчете появилась натяжка, не первая и не последняя, вынужденная и допустимая, не влияющая, в целом, на общую оценку результатов геологоразведки. Оказалось, другого выхода просто не было. Министерским оглоедам, готовившим контракт, головы надо бы пооткручивать, потому что нет у экспедиции таких сил и средств, чтобы выполнить объем работ, указанный в контракте! От этого и приходится кое-где приписывать, но без наглости, по мелочи, не искажая общей картины.

– А ты борец, Сергей Владимирович. Не возражаешь, что на «ты»? Вот и славно… Не думал я, что дойдешь до такого, – говорил Крапивин, разливая водку по стопкам из второй бутылки. – Ты же специалист по другим делам: так сказать, тайная канцелярия его Величества! – Заметив, как напрягся Нестеров, Калиныч успокоил: – Не дергайся, Сергей Владимирович! Враги нас не слышат, это я тебе гарантирую, а в отношении тебя знающие люди меня еще в Москве просветили.

Он налил еще по одной.

– Честно скажу: не люблю я вашего брата, – голос его затвердел. – Вы наш сибирский род Крапивиных здорово проредили. Батю моего после восьми лет лагерей только в пятьдесят шестом реабилитировали. Он всего полгода после и прожил, царство ему небесное…

Глядя на Нестерова злыми глазками-буравчиками, Крапивин в одиночку опрокинул стопарь и, не закусывая, выдохнул воздух в кулак.

– В экспедициях, когда ходил, ваши тоже подкатывались. Но разговор не получался. И знаешь почему? – Он весело улыбнулся, будто вспомнил что-то забавное. – Я тебе лучше анекдот расскажу, быстрей поймешь. – Иван Калиныч опять взялся за бутылку. – Но наперед врежем по маленькой. Так сказать, для настроения и восприятия.

Бросив в рот кусок малосольного огурчика и подбоченившись в простыне, Крапивин начал повествование:

– Поехала по линии профсоюзов делегация наших шахтеров во Францию. Разместили их в Париже в приличном отеле, и вдруг на второй день после экскурсии в Лувр исчез один наш мужик. Искали в гостинице, в музее, нигде нет… – Заметив, что Сергей из вежливости не ест и слушает, рассказчик отвлекся: – Ты не стесняйся, закусывай, помидорчик маринованный возьми, сальце, – и без перехода продолжил. – Искали мужика, искали, посольство подключили, и ни хрена, ясен перец, не нашли. Ничего понять не могут, не диссидент же какой-нибудь, чтоб в невозвращенцы превращаться, рабочая кость все-таки. Но делать нечего, программу менять не будешь, поехали по стране, надо же крепить, ядрена рашпиль, пролетарскую солидарность с французскими шахтерами. Короче, покатали наших и через неделю опять привезли в Париж, а на следующее утро – в аэропорт. Прошли все формальности, сидят товарищи шахтеры в самолете и вдруг смотрят: прямо к трапу подъезжает белый кабриолет, за рулем блондинка вот с такими формами… – встав и потеряв при этом простынь, голый Крапивин обозначил верхние и нижние объемы руками. – А рядом их друг – беглец. Аэродромная обслуга в секунду вытащила из машины два здоровущих чемодана из крокодиловой кожи и без всякой таможни загрузила их в багажное отделение. Блондинка в расстроенных чувствах, плачет, целует нашего Ваню взасос, всем своим пышным телом прижимается, оторваться не может. Еле разлучили. В шикарном костюме поднимается он по трапу, заходит в самолет, садится на свободное место, оглядывается с довольной улыбкой и спрашивает: «Ну, как съездили? Понравилось?» – «Мы-то нормально. Сам-то как?» – «Во!» – показывает большой палец. «Ваня, что ж ты натворил, голова садовая? Знаешь, что они с тобой теперь сделают?» – «А что они могут сделать? – отвечает Ваня. – Я и так в Воркуте в вечной мерзлоте в самой глубокой шахте с отбойным молотком работаю».

Отметив нормальную реакцию Нестерова, покатившегося от смеха, Крапивин разлил еще по одной.

– Вот и я, Владимирыч, как тот Ваня. Что мне товарищи чекисты сделать могут? Я и так по тайге комаров кормлю. – Взяв в лапищу казавшийся маленьким стаканчик, Калиныч по-доброму улыбнулся. – Давай, мужик, поехали. За уважение!

Посидели они хорошо, да и в другие разы было не хуже. Стали встречаться довольно часто, жен познакомили, и где работа, а где времяпровождение – разобрать было трудно. Но главное – в другом. С помощью Калиныча Нестерову удавалось решать такие задачи, что другим и не снились. Перед Крапивиным открывались многие двери, вплоть до канцелярии премьер-министра, и он так умел задать вопросы, что не ответить было невежливо. Заподозрить его в связях с разведкой спецслужбы не могли: Калиныч – профессионал высочайшего класса, ненавидящий административную узду! Это было известно всем, в том числе иностранцам.

Но была в их отношениях одна тонкость. Крапивин сразу предупредил Нестерова: помогать будет только ему, никого больше ни под каким предлогом признавать не будет: «Ты из меня, Владимирыч, агента или какого другого кента не делай. Не тот случай. Всех пошлю к ядрене фене, вплоть до министра твоего. Пусть лучше не подходят»…

Так что в картину «Нестеров и Крапивин на отдыхе и в поле» Соколов никак не вписывался. А и впрямь: не все ж Славе масленица, что-то и самому сделать надо.

На базу к геологам Нестеров приехал около восьми. Было уже темно. На площадке под фонарями и прожектором геологи со строителями с остервенением рубились в волейбол. Калиныч ждал на скамейке болельщиков. Увидев Сергея, встал, и они пошли, прогуливаясь.

– Привет, Владимирыч. Извини, что не приглашаю в апартаменты, на воздухе полезней будет, сам понимаешь.

Крапивин был трезвым и хмурым.

– Сергей, не сердись особо, что я тебя сдернул, но сам же просил: если что будет нового по этому деятелю из министерства, сразу сообщать. Плюс ты уже на чемоданах, а с Соколовым твоим у меня желания общаться нет, тем более на щекотливые темы. Вы уж там сами между собой разбирайтесь. Ты мою позицию знаешь, и изменений здесь нет и быть не может…

– Калиныч, может, ближе к делу? Что крутишь туда-сюда?

– Так тема, честно говоря, скользкая. Не знаю, обрадую тебя иль наоборот…

Нестеров не выдержал.

– Крапивин, прошу, не юли. Я не дама на свидании, чтоб разбираться: нравится, не нравится.

– Как скажете, товарищ Нестеров.

Калиныч замолчал, собираясь с мыслями и пытаясь не упустить детали того, о чем хотел сказать.

– Ты, наверное, с месяц назад просил меня присмотреть за этим субъектом… Извини, что я так его, но он мне сразу не понравился… – Крапивин потер ладонью небритый подбородок. – Хотя, нет, больше чем месяц… Мы, значит, и так, и эдак пытались хоть что-нибудь о нем узнать – не получалось. Может, потому, кстати, что, по твоей же просьбе, все аккуратно делали, не в лоб, как говорится. Хотя, ясен пень, дело-то в другом…

Иван Калинович, взяв Нестерова за локоть, сократил дистанцию.

– Четыре дня назад наш Ринат увидел его выходящим с каким-то мужчиной из их министерства безопасности. Говорили между собой мирно, по-доброму, как старые знакомые. Я хотел тебе сразу рассказать, но потом подумал: в жизни всякое бывает, а вдруг их туда вызывали зачем-то, он же все время с иностранцами работает. И тут я вспомнил, что в группу Феоктистова отсюда из центра недавно сослали переводчика. Я перед отъездом поговорил с ним по человечески, подарил кое-чего, деньжат дал немного: неплохой мальчишка оказался, к нам хорошо относится. Так вот, он признался, что, как и другие, работающие с иностранцами, связан с офицерами контрразведки и посылают его к черту на кулички за плохую работу как раз по этой линии. Чего-то он там им мало дает. Стучал на нас, полагаю, плохо, – Калиныч кашлянул в кулак, подумав, что сморозил что-то не то. – К Феоктистову мы как раз отправляли оборудование, я ему с оказией писульку и бросил, пусть поинтересуется, может, знает твоего деятеля. Министерство-то одно. А два часа назад Гена сам приехал, желудок у него прихватило не на шутку, врачу надо показаться. Он-то мне и открыл про твоего чиновника, язви его в душу. Феоктистов сейчас спит, дорога тяжелая и желудок измучил, пусть отдыхает, не будем тревожить. Лучше я сам… А ты, если нужно, Гену потом расспросишь.

Они, развернувшись, пошли в обратную сторону.

– Извини, Владимирыч, я в твоих делах мало понимаю. Только стукнуло мне в голову, что чем раньше ты правду узнаешь, тем лучше. – Внезапно Калиныч остановился. – Пардон, секундное дело…

Нагнувшись, он завязал болтавшийся шнурок.

– Так вот. Оказалось, что парнишка, переводчик, его прекрасно знает. Министерский твой кадр – на самом деле офицер госбезопасности из контрразведки в звании старшего лейтенанта. Причем работает давно, его взяли еще до направления на учебу в Союз. Он, как вернулся, так его в министерство и посадили. А наш паренек у него в подручных. Он ему и задания давал, и отчеты спрашивал, и в провинцию из столицы сослал. Знаешь, за что? Мало материалов давал на тебя. Парень чуть ли не каждый день должен был отписываться по тебе, а у него не получалось. Я ж говорил: стучал плохо…

Они остановились недалеко от входа в основное здание экспедиции, где на втором этаже жили Крапивины.

– Вот такая, брат, диспозиция. Зря, наверное, я тебя сдернул…

– Все нормально, Калиныч. Все правильно, – в задумчивости сказал Сергей. – Спасибо тебе, дорогой… А ты чего насупленный?

– А-а, – Крапивин обреченно махнул рукой. – Настя дурит, ревнует…

– К кому?

– Да картограф приехала новенькая…

– Черненькая такая, симпатичная?

– Точно. А ты что, запомнил?

– Не без того.

– Может, зайдешь, Владимирыч? Сгладишь…

– Извини, ехать надо, – теперь уже озабоченным был Нестеров. – Пить все равно нельзя, а так – как вас помиришь, на трезвую голову? Вдохновения нет. Давайте уж сами, ладно?

Они ударили по рукам, и Сергей, переваривая свалившуюся на него информацию, пошел к машине.

Из дома напротив, огибая волейбольную площадку, вышла и направилась в его сторону Тома Кравченко.

«Только тебя не хватало…» – подумал Нестеров. Однако деваться было некуда, не бежать же от нее.

– Добрый вечер, Сережа. – Они встретились в двух шагах от машины. – Извини, пожалуйста, я не задержу надолго…

Она вглядывалась в его лицо, будто хотела запомнить каждую черточку.

– Я знаю, вы уезжаете… – руки нервно комкали платок, и она спрятала их за спину. – Хотела в торгпредство приехать, но не решилась, неловко как-то. А сейчас посмотрела в окно, вижу: вы с Крапивиным ходите, обсуждаете что-то…

– Тамар, извини, мне ехать надо…

– Да-да. Конечно, я уже все… – она, сделав полшага, оказалась совсем близко. – Прости, Сереженька. Я не думала, что так получится…

– Да что получится? Ничего и не могло получиться! Я устал тебе объяснять…

– Да, да, конечно… – она хотела сказать и боялась не успеть. – Знаешь, что бы ни произошло в моей жизни, я никогда тебя не забуду, Сереженька, никогда…

Тихо заплакав, Тома опустила голову.

– Ну, что ты, не надо, – пытаясь успокоить, Сергей положил ей руку на плечо, и она тут же уткнулась лицом ему в грудь. Как поступить в этой абсолютно дурацкой, с его точки зрения, ситуации, он не знал. Тем более разговор происходил у всех на глазах. Даже в волейбол играть перестали, минутный перерыв объявили.

Нестеров взял ее за плечи и отстранил от себя.

– Тамар, это ты прости. Не знаю, как это произошло и что тебе дало надежду считать, будто у нас есть будущее. Мне надо было сразу все расставить по своим местам, и я кляну себя последними словами, что не сделал этого в самом начале… Не расстраивайся, прошу тебя. Перед такой красавицей, как ты, мужики ковром будут стелиться. Найдешь свое счастье, никуда оно не денется.

– Ты говоришь, как твоя жена. Слово в слово, – она улыбнулась сквозь слезы. – Прости, не буду тебя больше задерживать. Можно на прощание? – Тамара, обняла его за шею, коротко и нежно поцеловала в губы. – Все. Счастья тебе, Сережа.

Взволнованный Нестеров прыгнул в машину и, развернувшись, выехал с базы.

«Что делать? Что делать? – стучало в голове. – Как всегда, все сразу и в одну корзину… Тома, «Лекарь», оказавшийся офицером контрразведки… Бог с ней, с женщиной. Разберется сама, не маленькая. Друг сердечный – вот где загвоздка…»

Сергей по привычке последних лет делал сразу несколько дел: крутил баранку, контролировал отсутствие или присутствие наблюдения за ним и приводил свои мысли в порядок.

«Завтра с утра встречаемся с «Лекарем” в министерстве. Договоренность недельной давности, никуда не денешься. Я обещал ему с заменой познакомить. Правда, кто будет со мной, он не знает… Теперь же все пошло к чертям собачьим! – Нестеров, вытащив сигареты, закурил. – Обидно, конечно, но ничего не поделаешь. Вопрос, как говорится, обсуждению не подлежит. “Лекарь” без всяких сомнений – работа контрразведки. Тут и к бабке ходить не надо. Я же сам к нему пришел. Им трудиться особенно не надо было. Понятно теперь, почему информация шла как по маслу. Без сучка и задоринки, хоть и с небольшой задержкой… Завлекали нас, друзья заклятые. Считай, почти удалось. Если еще преемника моего получат, вообще в шоколаде будут… А наш товарищ Соколов тоже в нетерпении. Как же: кандидата на вербовку дают! Проверенного, заверенного. Завербует, включит в сеть и дальше, трава не расти, всю командировку может ничего не делать… Мне, конечно, уже сейчас плюсик поставят, все-таки нужного человечка нашел… Ладно, хватит растекаться по древу. Сейчас быстренько к шефу, пусть дуче сам думает, что делать. Хорошо бы еще застать его…»

Размышления сбились: за джипом, уже четвертый поворот, сменяя друг друга, шли два мотоциклиста.

Он повернул направо, на дамбу – самый короткий путь в центр города, который он использовал в крайних случаях и только днем, памятуя предупреждение Лукашева. Но теперь, казалось, дорога была каждая минута.

Мотоциклисты пропали, и на душе стало спокойней: чего хорошего, когда тебя по делу и без дела пасут, как барана? Пошла вторая половина пути по дамбе. Между туч проглянула луна, освещавшая дорогу, и он переключил свет на ближний. Ночь была душной. «Правильно все-таки сделал, что снял передние двери, – подумал Сергей. – Хоть ветерок обдувает…»

Впереди, – вероятно, на том конце перемычки, – вспыхнули и погасли фары автомобиля. «Только б навстречу не выходил, – подумал Нестеров и прибавил в скорости. – Надо проскочить по-быстрому или, на крайний случай, долететь до места, которое Ванька показывал. Там хоть разъехаться можно. А по-другому, упремся рогами и простоим до рассвета».

Луна вновь спряталась. Подпрыгивая на кочках и ухабах, джип шел в вязкой темноте ночи, напоминая вскидывающийся на волне катер… Неожиданно, как гром среди ясного неба, впереди взревел мощный мотор и сразу, ослепив на мгновение, вспыхнули яркие, как прожектора, огни. Встречный грузовик! Сергей засемафорил светом, засигналил, но, судя по всему, останавливаться тот не собирался, наоборот стал набирать скорость.

«Откуда?» – пронеслось в голове, и сердце заколотилось в предчувствии недоброго. Нестеров до боли сжал зубы. Внутри все окаменело, и он превратился в механизм, стал частью своей машины. Грузовик гнал навстречу, расстояние неумолимо сокращалось, но и Ванькина «гавань» где-то рядом, кричало все внутри… Вот она! И тут же, на высокой ноте, фальцетом завизжали тормоза, и джип потащило юзом. Он вывернул руль вправо, потом резко взял влево, нога пыталась утопить педаль тормоза в пол, но машину неуправляемой силой несло вбок и вперед. Он не мог ничего сделать и уже на излете ударился бампером в дерево. Джип отбросило назад, но двигатель, к счастью, не заглох. Сергей, вырубив свет, откинулся на водительском кресле, держа вытянутые напряженные руки на баранке.

Тут же в глаза ударил яркий свет, и с грохотом, как поезд-экспресс, на расстоянии нескольких сантиметров пронесся встречный тягач. Проскочив Нестерова, он резко затормозил, и громадные колеса заскрежетали по грунтовке, подняв облако пыли. Сергей не пытался анализировать происходящее, только жилкой билось у виска: «Уходить надо, уходить!»

Снова вышла луна, немного посветлело. Не включая свет, он сдал назад и, уткнувшись задницей в стоящее дерево, вывернул руль влево, прошел метра полтора вперед. На месте, как учили, выкрутил руль до конца вправо, опять назад и тут сердце екнуло: еще чуть-чуть и рухнешь. Вспомнив всех святых, он что есть силы, на тормозе вывернул влево и до отказа выжал акселератор. Колеса с визгом начали свой бешеный бег, и с натугой, обдирая бампером дерево, машина рывком выскочила на дорогу. Сергей посмотрел в боковое зеркало. Тягач – «американец» стоял, не гася огни, нервно отрабатывал двигателем. Он прибавлял и сбрасывал обороты, будто решая, что ему делать дальше.

Злость, ненависть, счастье и восторг, что остался жив, смешались в гремучую смесь, и Нестеров, что есть силы, заорал в темноту:

– Что, съел, сволочь проклятая?! Убить меня хотел, да? – И уже тише, напрягая пересохшее горло, хрипло проговорил: – Кишка тонка, сучонок одноразовый…

В зеркало он увидел, как зажглись фонари заднего хода, и «американец», осторожно набирая скорость, начал движение в его сторону.

– Хрен тебе на рыжую морду! – Сергей врубил полный свет и рванул вперед в посольство, пытаясь понять, что произошло: случайность, совпадение, напугать хотели? А может, все-таки убить? Не придя ни к чему определенному, минут через пятнадцать он оказался у парадного входа в главное здание посольства рядом с дежурным комендантом, философом Игорем.

– Слушай, ты же все знаешь?

– Почти. Все не знает никто, и никто не знает всего, – комендант глубокомысленно свел брови. – Чего изволите, торгпредский товарищ?

Последнее прозвучало двусмысленно, с подковыркой. Но в рамках допустимого, без хамства.

– Станислав Михайлович где, умник ты наш?

– Минут через пять – десять будет… Случилось чего?

– С какой стати?

– Ты на себя в зеркало давно смотрел? Рубашка, брюки мокрые. Вздрюченный, всклокоченный. Вроде, не пьяный, а глаза совершенно ненормальные. Опять же руки дрожат…

Отвечать не имело смысла, тем более что со стороны клуба на аллее показались задушевно беседующие посол и Станислав Михайлович. Они еще о чем-то поговорили у машины, вызванной комендантом, и только когда чрезвычайный и полномочный отбыл в свою резиденцию, шеф подошел к Нестерову. Молча, окинул взглядом с ног до головы и, тяжело вздохнув, жестом предложил подняться в кабинет.

– Воды хочешь? – спросил Станислав Михайлович, как только закрылась дверь. Не дожидаясь ответа, подошел к холодильнику, достал бутылку «Боржоми». Открыл, налил стакан, посмотрел, как Сергей одним глотком осушил его, и налил еще. – Теперь говори, что случилось. Не торопись и не волнуйся, – обычным, будничным голосом произнес Станислав Михайлович.

Нестеров начал рассказывать.

– Перед самым концом рабочего дня Крапивин прислал гонца передать, чтоб я к нему обязательно приехал. Я закруглил все по-быстрому: Соколова оставил в торгпредстве и в районе восьми был на базе у геологов. Разговор происходил на улице, в квартиру мы не поднимались. Крапивин рассказал, что по моей просьбе последние два месяца они пробовали навести справки по «Лекарю», но безрезультатно. И это притом, что у начальника экспедиции и его людей хорошие, доверительные отношения с местными специалистами, а наш объект заинтересованности далеко не последняя и не рядовая фигура в Министерстве геологии… – В горле пересохло, и Нестеров допил оставшийся в стакане «Боржоми». – Четыре дня назад шофер экспедиции Ромашкин видел «Лекаря» выходящим из министерства безопасности вместе с каким-то человеком. По манере поведения водитель определил, что разговор носил дружеский характер, напряжения никакого не было. Ему показалось, что для «Лекаря» визит в министерство безопасности – обычное дело. Но только на этом основании Крапивин не стал делать никаких предположений и посчитал преждевременным информировать меня по данному факту. Он поступил по-другому…

Станислав Михайлович внимательно слушал, находясь в привычной для себя позе: скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. А Нестеров по мере рассказа все больше успокаивался.

– Крапивин по случаю прикормил переводчика экспедиции, молодого парнишку, в прошлом году окончившего педагогический институт. Тот, оказавшись в опале, его из столицы отправили в глубокую провинцию, рассказал руководителю группы наших специалистов, что на самом деле «Лекарь» – офицер госбезопасности. Его еще до направления на учебу в Союз зачислили в кадры, а как вернулся, посадили под «крышу» в министерство. По всей вероятности, на связи у него несколько таких ребят, как наш переводчик. А этот оказался в ссылке, поскольку не выполнил задания по сбору информации на мою персону, в чем он сам признался.

Сергей вздохнул. Ему вспомнились детали, особенности в поведении «Лекаря», которые не опишешь и не вставишь ни в какой отчет. Но именно они настораживали. Опять же никуда не денешь ту легкость, с которой чиновник шел на предоставление пусть не всегда секретной, но закрытой, не подлежащей разглашению информации. За такие штучки его не то, что с работы могут выгнать – в тюрьму засадят, как нечего делать. В этой стране – повесят – не расстроятся… И какие сведения давал, собака! Комар носа не подточит! Все взвешено, точно! Десять раз перепроверяли, и сходилось тютелька в тютельку.

А Станислав Михайлович, слушая Нестерова, наблюдая за ним, думал о своем.

«Что ж ты неугомонный такой, Сергей Владимирович? Никак не успокоишься. Копаешь, копаешь… А кому это надо, твое копание? Всем было хорошо – и тебе, в первую очередь. А теперь что? Перспективной разработки нет, у тебя прочерк в отчете и неясные перспективы на будущее, а в Центре и в резидентуре головная боль на предмет других подстав… Может, передумаешь, пока не поздно?»

– Считаешь, этих данных хватает, чтобы поставить на «Лекаре» крест? – начал Станислав Михайлович.

– Разве этого мало? Нужно еще что-то?

– А что у тебя есть? – резидент, разомкнув руки, подал корпус вперед. – Видели у здания МГБ, обиженный мальчишка наговорил… И все? А против таких данных есть и другие: проверка, сделанная Центром по месту учебы и не давшая отрицательных для нас результатов, а также сведения, не подлежащие сомнению и использованные в нескольких шифртелеграммах. Что скажешь на это?

– Информация потому и достоверна, чтоб нас не спугнуть. – Сергей не собирался без борьбы менять свое мнение, но и внутренние ощущения, как доказательство, не хотел использовать, хорошо понимая, что для резидента это не аргумент. – Проверка в Союзе? Я сам их десятками проводил, и часто чисто формально. Пишешь на обороте запроса: «Компрометирующими данными не располагаем, факт обучения подтверждаем», и все. Так что работа Центра – не истина в последней инстанции.

Нестеров придвинулся к столу, и они оказались лицом к лицу.

– В любом случае, Станислав Михайлович, свои подозрения считаю обоснованными, изложу их в отчете, и говорят они, по-моему, против участия Соколова в завтрашней встрече. Да и мне самому ехать туда вряд ли целесообразно.

– Последнее не принимается, – Станислав Михайлович стал жестким. – Соколов пусть остается. Если есть подозрения, что имеем дело с подставой, рисковать не будем, первая командировка у человека, светить зря не будем. Что касается тебя – ехать обязательно! – Он пристукнул ладонью по столу. – Во-первых, подозрения остаются подозрениями, а во-вторых, не надо резко рвать отношения, даже если ты прав. Пусть думают, что на него еще выйдет наш сотрудник. Может, в дальнейшем так и будет сделано, и мы еще свою игру сыграем.

Он посмотрел на Нестерова и, видимо, решил подвести черту в затянувшемся на ночь глядя разговоре.

– По «Лекарю» отпишись завтра, потом времени не будет. Сплошные отвальные пойдут. Теперь, надеюсь, все?

– Не все.

Резидент опять откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. Лицо, как всегда, было непроницаемым. Хотя на самом деле, была б его воля, послал бы этого Нестерова далеко и надолго: чемоданы собирать и к беседам с руководством в Москве готовиться. Да чего же все-таки непредсказуемый парень!

– Есть вторая часть событий, не связанных с «Лекарем», – начал Сергей и остановился, поскольку в душу полезли сомнения в категоричности своего высказывания.

– Давай, чего смолк? – Станислав Михайлович был готов, как ему казалось, ко всему.

– Я выехал с базы без чего-то девять, покрутился немного по поселку, смотрю: за мной два мотоциклиста один поворот делают, второй, третий. Ну, думаю, наружка. Может, решили, что на встречу еду, может еще что, не знаю, не буду судить. Но как только я свернул к дамбе…

– Которая за гостиницей? – перебил резидент.

– Точно, – ответил Нестеров, удивившись познаниям шефа. – Они пропали в момент, растворились, и я погнал коротким путем.

– Так на дамбе, как мне докладывали, ни освещения, ни разъездов…

– Зато через пятнадцать минут – в центре города… – Нестеров встал, возбуждение снова охватило его. – Оставалось всего ничего, и вдруг на меня из темноты вылетает здоровенный грузовик…

– Он что, из ниоткуда взялся? Как он мог двигаться в темноте? Фары, подфарники, какой-нибудь свет должен был быть? Ты, в конце концов, должен был его высветить?

– Такое впечатление, Станислав Михайлович, что он стоял и ждал меня.

– Опять впечатления и предчувствия…

Нестеров был готов к сходному восприятию, потому и продолжил рассказывать, не обращая внимание на реакцию шефа.

– Вы правы, перед этим был свет фар, но достаточно далеко, скорее всего, до выезда на дамбу. Я еще, помню, подумал: надо поскорей проскочить, пока не выйдут навстречу. Потом успокоился. Ничего настораживающего не было. Шел с ближним светом – и вдруг в темноте сразу на больших оборотах завелся двигатель.

Резидент хоть и сидел с ничего не говорящим выражением лица, на самом деле не переставал удивляться таланту Нестерова в лицах описывать происходящие с ним события.

– Потом, как прожектор, ударили фары, я даже понять не мог, сколько до этого мастодонта метров… Он прет, как танк! И тут, к счастью, рядом разрыв в посадках деревьях и площадка бетонированная. Мне ее Лукашов показывал. Я по тормозам, остановился, свет вырубил, и через какие-то секунды тягач – «американец» на дикой скорости, на расстоянии ладони – хренак!! – Сергей рассказывал, активно помогая себе жестами. – Проскочил – и по тормозам. Как будто не понял, что произошло: была машина, и нету. И удара тоже не было. Чувствую, уходить надо; я со второй или с третьей попытки еле выбрался оттуда, чуть в дамбу не слетел. Только дух перевел, а он, собака, задом начал сдавать. Опять, наверное, уделать меня хотел. Я ждать не стал, по газам и вперед…

Наступила пауза.

– И что ты, Сергей Владимирович, об этом думаешь? – Прервал молчание резидент.

– Не знаю, Станислав Михайлович.

– Не знаешь или не хочешь говорить, что думаешь?

Станислав Михайлович понял, что попал в точку.

– Не скажешь сегодня – скажешь завтра или еще когда, неважно. Главное, что твое признание может прозвучать совсем не в том месте и не в то время. А чтобы этого не произошло, и ты не подставил себя и меня, придется сыграть с тобой в угадайку. Не возражаешь?

Нестеров промолчал, но это и был знак согласия.

– Так вот, Сергей Владимирович. Ты наверняка думаешь, что в происшедшем нет никакой случайности. Так, по твоему разумению, местная контрразведка хотела «отблагодарить» тебя за все, что ты сделал на ее территории. Правильно?

Сергей кивнул.

– Отлично… А ты не подумал, зачем им убивать тебя или калечить, если завтра ты должен живым и здоровым на блюдечке с каемочкой принести им свою замену? А? Чего молчишь?

И резидент стал давить дальше.

– В героя играл? Зачем на таран шел? Слава летчиков Второй мировой покоя не дает? – Станислав Михайлович говорил уже на повышенных тонах. – Остановил бы джип, вылез, встал себе спокойно за дерево, а он пусть твой транспорт колотит, если дури невпроворот. Мы бы по линии МИДа представление сделали на возмещение нанесенного ущерба… Опять же себе бы морду расколошматил «американец» – тоже неплохо.

Логика в словах шефа казалась железной. По крайней мере, Сергей, как ни старался, не мог найти ответы на его вопросы.

Резидент перешел на доверительный тон.

– Ты, Нестеров, не вздумай описывать всю эту трехамудию в бумагах. Не поймут, поверь мне на слово. Еще на комиссию направят, психику проверить. Это я здесь и сейчас понимаю, что тебе пришлось пережить. А в Центре тебя не поймут. Под микроскопом хладнокровно будут рассматривать каждую мелочь. Так что «Лекаря» малюй себе на здоровье, как хочешь, а эту тему не трогай. Договорились?

Станислав Михайлович даже думать не хотел, какая катавасия начнется, если направить в Центр информацию о попытке местных спецслужб устранить одного из сотрудников резидентуры. Сколько бумаги и нервов придется испортить, и ради чего?

Сергей же настолько устал, что возражать не было ни сил, ни желания.

– Вот и хорошо. Езжай домой, отдохни… – Станислав Михайлович вышел из-за стола, давая понять, что разговор закончен. – Тебе надо в себя прийти, Сергей Владимирович, вечер был не из легких… Давай, давай! Домой, к супруге под бочок, – он шутливо, но настойчиво выпроводил его за дверь.

Нестеров спускался по ступенькам посольской лестницы, понимая, что прав, наверное, шеф, логически разложив все его действия по полочкам. С другой стороны, разве он, Нестеров, может забыть, что пережил там на дамбе? Почему, откуда у него уверенность в не случайности происшедшего? Интуиция? И к какому документу пришьешь это чувство? К заключению психиатора?

Сергей плюхнулся в джип, посидел без движения, включил зажигание и, тронувшись, произнес: «Спокойной ночи, Станислав Михайлович! Спасибо, как говорится, за любовь и ласку».

Почти на автомате он въехал в ворота пока еще своего торгпредского дома, в котором за четыре с половиной года состав обновился процентов на девяносто. Место Татьяны с Наташкой, известных интриганок, заняли Ленка с Раисой, и все их отличие от мощных грудастых предшественниц заключалось в том, что были они худые, как воблы. А так, такие же сплетницы, может, еще и похлеще.

«Круговорот воды в природе… – подумал Сергей. – Но это уже не моя, а Славкина история. Через недельку он сюда переедет. А мы с Любашей – в Москву, к детям. На работе, конечно, пилить будут, могут обратно в контрразведку отправить… Хрен с ними! Где наша не пропадала?»

За дверью, по привычке что-то напевая, Люба, наверное, собирала вещи, и он решил не рассказывать ей всего, что сегодня произошло. Зачем тревожить любимую душу? Она и так с ним столько пережила, не дай бог другим. Потом в Москве расскажет, может быть.

Домой надо, домой…

Из переписки с Центром

Совершенно секретно

Экз. № 1

Тов. Мишину

Характеристика тов. Норда

Тов. Норд находился в длительной загранкомандировке с декабря 1978 года по май 1983 года под прикрытием старшего инженера Торгового представительства СССР.

Активно включился в работу.

Восстановил связь с агентами из числа местных граждан «Грэг» и «Филин». Используя возможности учреждения прикрытия, приступил к установлению контактов в министерствах и ведомствах страны пребывания.

Работу с источниками информации строил правильно. Значительное внимание уделял вопросам конспирации, а также отработке заданий по получению интересующих нас сведений. За период работы с «Грэгом» и «Филином» по инициативе тов. Норда проводилась проверка указанных источников с использованием агентурных и технических возможностей. Настораживающих моментов не выявлено.

Для освещения процессов, происходящих в среде специалистов, командированных в страну пребывания, осуществил вербовку пяти советских граждан, установил доверительные отношения с шестью представителями той же категории лиц. Принимал участие в контрразведывательном обеспечении совколонии, результаты положительные (при участии тов. Норда предотвращена попытка вербовочного подхода местных спецслужб к заместителю руководителя группы советских специалистов Громову А. В.).

На основе сведений, полученных тов. Нордом от агентуры и доверенных лиц из числа советских и иностранных граждан, подготовлен ряд самостоятельных сообщений, направленных в Центр и реализованных при информировании Инстанций. Остальные полученные данные использовались в обобщенной форме. Более продуктивной работе тов. Норда мешала недостаточность надежных источников информации в правительственных структурах и бизнес-сообществе страны пребывания.

За период работы велось изучение шести объектов оперативной заинтересованности из числа местных граждан, однако конкретных результатов в вербовочной работе добиться не удалось.

По характеру веселый, жизнерадостный, доброжелательный, легко входит в контакт и развивает отношения. Обладает быстрой реакцией на изменения обстановки, отзывчив, всегда готов к оказанию помощи окружающим.

Отношения с сотрудниками резидентуры и учреждения прикрытия строил правильно. Принимал активное участие в общественной, культурной и спортивной жизни совколонии. Нарушений норм и правил поведения советских граждан за рубежом не допускал. Отношения в семье нормальные, ссор и инцидентов не отмечено.

Жена тов. Норда зарекомендовала себя с положительной стороны. Принимала участие в операциях по связям с агентурой из числа местных граждан, оказывала содействие в работе супруга. Активно участвовала в культурной жизни совколонии.

В командировке находились без детей (сын откомандирован по состоянию здоровья весной 1979 года).

Фадеев

24.05.83

Из материалов Департамента контрразведки Министерства безопасности

Совершенно секретно

Экз. единственный

«УТВЕРЖДАЮ»

Заместитель Директора Департамента контрразведки

Министерства безопасности

бригадный генерал ___________________ /N/

«24» мая 1983

Заключение

по делу оперативной разработки

№ 4/1–611 «Гончар»

4-м отделом 1-го Управления Департамента контрразведки Министерства безопасности ведется дело оперативной разработки «Гончар» (окраска – шпионаж).

Объект изучения – Нестеров Сергей Владимирович, гражданин СССР, 1948 года рождения, старший инженер Торгового представительства СССР, въездная дата пересечения границы – 19 декабря 1978 года.

Основаниями для взятия иностранца в разработку послужили сведения о принадлежности его к спецслужбам Советского Союза, полученные от агентуры и сотрудников Министерства безопасности, работающих под прикрытием, данные технических средств аудиоконтроля, а также материалы наружного наблюдения с анализом маршрутов движения и мест посещения объекта.

С целью выявления и нейтрализации деятельности по подрыву безопасности государства, определения объектов устремлений и источников получения разведывательной информации в феврале 1980 года утвержден план агентурно-оперативных мероприятий по разработке «Гончара».

При реализации положений данного документа через возможности Бюро стратегических операций получены данные, свидетельствующие о легендировании «Гончаром» отдельных фактов своей биографии и профессиональной деятельности, что подтверждало имевшиеся сведения о принадлежности его к спецслужбам Советского Союза.

В процессе разработки также установлено, что «Гончар», используя возможности Торгового представительства СССР, установил контакты в Аппарате президента, Канцелярии премьер-министра, Министерстве промышленности и внешней торговли, Министерстве образования, Министерстве геологии и природных ресурсов, Министерстве энергетики и некоторых других органах власти и государственного управления. Деловые связи использовались им для решения производственных вопросов, а также получения информации, выходящей за рамки официальных служебных интересов. При достижении положительного результата на этом направлении предпринимались попытки углубления отношений и перевода их на неофициальную основу. В процессе установления и развития контакта «Гончар» последовательно и целенаправленно осуществлял сбор данных, представляющих для него интерес, выяснял сильные и слабые стороны характера своего собеседника, связи, которыми располагает последний.

Кроме того, путем постановки контрольных вопросов перепроверял полученную ранее информацию с целью определения возможной связи объекта его заинтересованности с органами безопасности. Таким образом, им были раскрыты трое из четырех агентов и сотрудников Министерства безопасности, вступивших с ним в контакт согласно отработанным заданиям.

Вместе с тем, в декабре 1982 года объект разработки инициативно вышел на сотрудника резерва 1 Управления Департамента контрразведки ст. лейтенанта Н., работающего под прикрытием в Министерстве геологии и природных ресурсов. Под предлогом получения информации для будущей диссертации «Гончар» как в устной, так и в письменной форме ставил вопросы, выходящие за рамки его научных интересов. В целом отношения развивались в нужном для нас направлении. В связи с предстоящим отъездом была достигнута договоренность о знакомстве нашего сотрудника с его преемником. Однако, по неизвестным причинам, последнее реализовано не было.

В течение всего периода разработки контакты, устанавливаемые «Гончаром» в государственных учреждениях, ведомствах и коммерческих структурах, брались на контроль, в необходимых случаях проводились профилактические беседы или решался вопрос о привлечении их к сотрудничеству на негласной основе с целью использования в разработке иностранца.

Вместе с возможностями негласного аппарата в работе по иностранцу использовались также наружное наблюдение и оперативно-технические средства. Полученные материалы неоспоримо свидетельствовали о проведении «Гончаром» на территории нашей страны противоправной разведывательной деятельности, включая организацию встреч с источниками информации из числа наших сограждан на конспиративной основе.

В частности, в апреле 1983 года силами частей специального назначения Министерства обороны и оперативного состава Министерства безопасности проводилась операция «Тайфун» с задачей пресечения враждебных действий спецслужб КНР и нейтрализации деятельности иностранных разведок на территории нашей страны.

В этой связи за определенным числом объектов оперативной заинтересованности, в том числе «Гончаром», был установлен негласный контроль.

Указанный сотрудник резидентуры КГБ выявил установленное за ним наружное наблюдение, однако, несмотря на данное обстоятельство, вышел на место проведения операции, в обеспечении которой были задействованы дополнительные силы и средства подразделения советской разведки в нашей стране.

Учитывая совокупность возникших обстоятельств, район, в котором находился «Гончар» и его предполагаемая связь, силами войсковых и оперативных подразделений Министерств обороны и безопасности был блокирован, автотранспорт, вне зависимости от ведомственной принадлежности, и физические лица, включая иностранных граждан, подлежали задержанию и проверке.

Несмотря на принятые меры, установить негласную связь «Гончара» или осуществить захват последнего с поличным при проведении им конспиративной встречи не удалось, что объяснялось несогласованностью действий участников операции и допущенной преступной халатностью.

19.05.1983 объект разработки выехал в СССР по завершению срока пребывания.

Принимая во внимание доказательства шпионской деятельности «Гончара» (без установления источников информации из числа наших граждан) и его выезд за пределы нашего государства, ДОР № 4/1–611 предлагается закрыть и материалы дела передать в архив.

«Наконец-то мы дома…»

Кто-то несильно, но настойчиво тряс его за плечо, и, в конце концов, Нестеров проснулся. Вернее, очнулся. Голова гудела, как котел; во рту, кажется, целый эскадрон гусар ночевал… А все этот Самсонов, военный атташе. Сообщение, что ему дали генерала, пришло еще месяц назад, так он вплоть до своего отъезда в отпуск каждый день отмечал самое великое событие в жизни офицера, опух даже! Глазки, и без того невеликого размера, совсем сузились. Лицом стал похож на нанайца, за него бы и сошел, если б не фактура: рост под два метра и вес за сто. Настоящий генерал! Сергей давно заметил: генералы, они или здоровые, как лоси, или маленькие и толстенькие, как бобры. Хотя бывают, конечно, исключения. Но редко. А Самсоныч был из первой категории – из крупных, и перепить его было нереально. Даже выступать на равных не каждый отчаивался… Он после взлета, как бурый медведь из берлоги, выбрался из салона первого класса и нетвердой походкой пошел бродить по проходу в поисках собутыльника. Тут ему на глаза и попался Нестеров…

– Сколько сейчас? – с трудом, спросонья и с похмелья, спросил Сергей стюардессу.

– Половина четвертого по Москве, – ответила она дежурной улыбкой. – Разбудите, пожалуйста, женщину рядом с вами.

Нестеров послушно повернулся к жене.

– Любаша, просыпайся. Скоро Москва.

Она потянулась, выпрямив руки и сцепив пальцы в замок.

– Господи! Кажется, и не спала совсем… Сколько сейчас времени?

– Полчетвертого. Минут через тридцать будем в Шереметьево.

Люба, стряхнув остатки сна, окончательно проснулась и оценивающе посмотрела на мужа.

– Да, Нестеров, видок у тебя, конечно, неважный. Если б я тебя у Самсонова силой не забрала, сейчас мы бы Сережу по частям собирали. Когда ж ты только угомонишься, любимый мой?

– Любаньчик, все было нормально, сидели, как люди, пока Самсон не предложил виски пивом запивать. Я как тост за доблестную Советскую Армию махнул – и все…

– Горе ты мое луковое! Нашел, с кем состязаться! Иди, умывайся, приводи себя в порядок. Может, хоть немножко на человека будешь похож.

Когда он вернулся, она сидела в кресле, глядя с отрешенным видом в потолок салона.

– Ты что? Забыла что-нибудь?

– Вот именно, забыла, – она вздохнула и, когда Нестеров опустился рядом в кресло, прошептала. – Сереж, я драгоценности Ирине не отдала.

Чтобы не слышали и не заметили соседи, сидящие рядом и впереди, она глазами показала на открытую сумку, лежащую на коленях. В глубине Нестеров увидел небольшой мешочек из плотной ткани, в котором жена хранила драгоценности. Она при нем его собирала, чтобы отдать Ире Феоктистовой, жене второго секретаря посольства, летевшей следующим рейсом. У дипломатов багаж не проверяли, а им, торгпредским, провезти любую побрякушку – целая проблема. Таможенники, сволочи, все, что свыше лимита, отбирали, вроде как в доход государства обращали. А в заветном мешочке было все, что он дарил ей за четыре с половиной года командировки по праздникам и дням рождения. Плюс – подарки нужным и просто дорогим людям: нитки жемчуга, браслеты из слоновой кости, серьги, кольца с камнями и без них, золотые и серебряные цепочки… По московским меркам, эти вещи стоили немалых денег, хотя по местным ценам обошлись не так уж и дорого: качество драгметаллов часто было сомнительное. Нестеров обалдел, когда пошел однажды в город вместе с женой по хозяйственным делам и в магазине на центральной улице ювелир с государственной лицензией, прежде чем выдать кольцо, сделанное им на заказ, спросил: «Госпожа, какую пробу будем ставить?»

– Что теперь прикажешь делать, Матрена Петровна? – приглушенным голосом на ухо своей драгоценной супруге проговорил Нестеров. – Куда мы, к едрене фене, все это денем? Хочешь таможне подарок сделать?

– Не знаю, Сереж, – сказала жена, как ребенок, потерявший свою самую любимую игрушку.

– «Не знаю, Сереж…» – передразнил он. – Ты понимаешь, во что мы вляпались? Если застукают, на работу мне такую телегу накатят – мало не покажется. О чем ты, вообще, думала? Хотя, может, и не думала вовсе или думала, да не тем местом…

– А что это ты разговариваешь со мной в таком тоне? – Нестеров услышал в голосе жены нескрываемое возмущение и понял, что перегнул палку. – Ты что себе позволяешь?

Она выпрямила спину и подняла голову.

– Не беспокойся, я все сделаю сама… – На последних словах голос ее задрожал, на глаза навернулись слезы, и, закусив нижнюю губу, она отвернулась. Теперь получалось так, что Нестеров стал виноватым, будто это он забыл отдать Ирине эти проклятые драгоценности.

Сергей хотел взять ее за локоть и повернуть к себе, но она, резко отдернув руку, ледяным тоном бросила:

– Не прикасайся ко мне!

Настроение было испорчено.

Они приземлились в Шереметьево в молчании, лишь изредка, по необходимости, обмениваясь короткими репликами. Даже на погранконтроле оказались в разных очередях. Перед Нестеровым стоял Самсонов, с трудом воспринимавший окружающую действительность. Когда подошли к границе, он сунул свой зеленый диппаспорт старшему сержанту и встал перед ним, с трудом сдерживая нетерпение. Нестерову состояние Самсонова было понятно: всего два шага – и в зале прилета генерал попадет в объятия друзей, бойцов незримого фронта, ждущих его с водочкой и легкой закусочкой.

Старший сержант – пограничник, не торопясь, открыл паспорт, посмотрел на первую страницу с фотографией, потом на Самсонова. Что-то ему не понравилось. Он опять посмотрел в документ и опять на Самсонова, который, хоть и был генерал военной разведки, занервничал перед старшим сержантом погранвойск КГБ. Пограничник, не дрогнув, начал неспешно листать паспорт, изучая каждую страницу, вернулся к первой и опять стал сличать фотографию с не очень похожим оригиналом.

Наблюдая за действиями старшего сержанта, Нестеров подумал, что, если так дальше пойдет, бдительный страж границы вызовет для разбора старшего смены, и тогда ситуация затянется, а на погранконтроле работают всего два окна.

– Да он это, он! – Сергей, нарушив правила, стал у окна рядом с Самсоновым. – Виктор Степанович – военный атташе, несколько дней назад генерала получил. Сами понимаете, товарищ старший сержант…

Самсонов, как на врага народа, посмотрел на своего «заступника», заложившего его перед каким-то сержантом!

– Отойдите от окна и займите свое место, – строго сказал пограничник, еще раз взглянул на Самсонова и поставил штамп в паспорт. Очередь вздохнула с облегчением, и дальше все пошло своим чередом. Паспорт Нестерова сержант полистал для порядка, шлепнул своей колотушкой и, отдавая, незаметно для других, подмигнул Сергею.

Невыспавшиеся, хмурые, злые пассажиры долго ждали багаж, и, когда из окна в стене начали появляться чемоданы, выяснилось, что, вдобавок ко всем несчастьям, их объединили с бомбейским рейсом, что только прибавило неразберихи и нервозности. Нестеровы стояли у ленты транспортера и, не забыв до конца предыдущей размолвки, пытались найти выход из крайне неприятной ситуации. Положение обязывало.

– Люб, может, мне в ручную кладь положим?

– Думаешь, будет лучше?

– А, почему нет? Я сейчас настроюсь, войду, так сказать, в образ и пронесу, не таких обманывали! – Сергей все еще чувствовал себя виноватым перед ней.

– Нет, Нестеров. Ничего у тебя не получится. – Она покачала головой. – Может, на работе ты и входишь в образ, а здесь не пройдет. Врать не умеешь, вот что. У тебя на лице все написано… Лучше уж я сама. Женщинам обманывать мужчин проще, нам на роду написано…

Разговаривая с Сергеем, Люба напряженно всматривалась в вереницу больших, средних и малых чемоданов, сумок, баулов, коробок, движущихся на ленте транспортера.

– Вот наш чемодан, с красной ниткой на ручке, и коробка наша! – Она схватила Сергея за рукав пиджака. – Вытаскивай скорей!.. Что ж ты такой неуклюжий, честное слово?!

Минут через десять, выловив свои вещи, они встали в длиннющую очередь к таможенникам, которых тоже было двое, как и пограничников. Выражение помятых и злых лиц не предвещало ничего хорошего для «буржуев», прилетевших из заграничного рая.

Нестеров по ходу движения очереди механически переставлял чемоданы и коробки ближе к столу таможенника и, наблюдая за его действиями, думал, что Люба вряд ли справиться с таким цербером. Совершенно непонятно было, как он работает и чем руководствуется, определяя своих «жертв». Одних с двумя тележками багажа пропустил свободно, а других, вроде, точно таких же, заставил открыть маленькую сумку, чтобы, взглянув на содержимое, отодвинуть ее в сторону и вызвать по телефону подкрепление…

Наконец, подошла их очередь. Нестеров, как ни старался, не мог справиться с волнением, хотя ему-то как раз переживать было не за что. Таможенник, видимо, что-то почувствовал в его поведении.

– Поставьте, пожалуйста, ручную кладь на стол.

По тону стало понятно, что он, сотрудник таможенной службы, здесь царь и бог, а все остальные, включая Нестерова, так – букашки, козявочки.

– Вещи, запрещенные к перемещению через границу или подлежащие декларированию, но не указанные вами, есть?

– Нет, нету, – Сергей почему-то покрылся потом.

Может, остатки алкоголя выходили, а может и еще что-то, нервное?

– Откройте сумку.

Нестеров потянул молнию – и взгляду контролера предстали рубашки, носки, платки и прочие тряпки, в которые Люба завернула китайский фарфоровый чайный сервиз, купленный на рынке на новогодней распродаже.

– Показывайте, что там у вас.

В голосе таможенника звучала брезгливость, будто он имел дело с нечистотами, разложенными на столе. А Сергей чувствовал себя так, словно его перед всеми заставляют раздеваться. В то же время он понимал, что сила и правда сейчас на другой стороне, а его возмущение может лишь навредить. Где-то на середине унизительной процедуры цербер царственным жестом прервал ее, и Нестеров стал складывать вещи в обратном порядке. Застегивая молнию, он подумал, что мучения кончились, и тут слева раздался голос:

– Повнимательней давайте, повнимательней!

Метрах в пяти–семи, в зоне, закрытой для посторонних лиц, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку скамейки, сидел мужчина лет тридцати с небольшим, похожий по одежде и манерам на милицейского или комитетского опера.

Таможенник на реплику со стороны внешне не отреагировал, даже головы не повернул, зато действовать стал с удвоенной энергией. Досмотрел вторую и третью сумку. Не найдя ничего криминального, попросил предъявить содержимое карманов. Нестеров стал выкладывать все на стол и, к ужасу своему, хотя никакого преступления в этом не было, обнаружил целых десять долларов, каким-то образом оказавшихся в заднем кармане джинсов! В состоянии крайнего возбуждения он даже не заметил, как по ту сторону стола возник его лучший, самый верный друг еще с Высшей школы Мишка Михайленко. Он что-то сказал на ухо таможеннику, тот кивнул и поставил печать на Сережкиной декларации. Затем жестом пригласил Любу и пропустил ее без досмотра.

За таможенной зоной приятели обнялись, чуть не задушив друг друга в объятиях.

– Мишаня, братуха, ты как здесь?

– Вас встречаю. Мама твоя позвонила, сказала, что с работы машину не дали, а у вас много вещей. Я багажник прикрутил на крышу и вперед…

Рядом возник мужчина, порекомендовавший таможеннику со всей тщательностью досмотреть Нестерова.

– С приездом, Сергей Владимирович! – сказал он и, обращаясь к сопровождающему его носильщику, бросил командным голосом: – Что стоишь? Грузи багаж!

– А вы кто? – в растерянности и недоумении спросил Нестеров.

– Старший оперуполномоченный линейного отдела аэропорта Шереметьево Пелипчук!

– Серега, знакомься, – Миша Михайленко, несмотря на бессонную ночь, пребывал в прекрасном расположении духа. – Это Николай. Мы с ним в Благовещенске вместе работали, потом его сюда в Шереметьево перевели. Колька сегодня как раз дежурит сутки, вот я и попросил вас встретить, что б шероховатостей не было…

– Спасибо тебе, Мишенька, за заботу, через три колена вашу мать…

Справедливому возмущению Нестерова не было пределов.

– Сережа! – попыталась успокоить мужа Люба, но не тут-то было.

– Не трогай меня, отойди лучше в сторону!

Он повернулся к Михаилу, Пелипчук оказался рядом.

– Ты знаешь, что он мне устроил? Таможенник меня чуть наизнанку не вывернул, спасибо, трусы не заставил снимать. Встретили, называется…

Нестеров из-за всех треволнений слабо себя контролировал, и речь щедро сдабривал матом, благо, жена предусмотрительно отошла.

– Сергей Владимирович, извините, накладка вышла… – Пелипчук был серьезен, но в голосе раскаяния не было. – У меня по ориентировке как раз на этом направлении контрабандист работает, на вас похожий, тоже с усами…

– А усы, откуда взялись? – Михаил, видимо, только сейчас обратил внимание на изменение во внешности друга.

– Да фосфоритка, гусеница такая, с ветки упала, я ее в темноте по лицу и размазал. Ожог был, волдыри вздулись, и на губе тоже, бриться нельзя, вот усы и выросли… А потом сбривать стало жалко, привык. – Нестеров, рассказывая уже давнюю историю, вдруг успокоился, поскольку в голову неожиданно пришла гениальная по своей простоте мысль: ведь благодаря этой таможенной заморочке, Люба и проскочила без досмотра!

– Ладно, мужики, забыли, – он протянул руку Пелипчуку. – Все равно спасибо.

Они, наконец, тронулись и через минуту были в зоне прилета. Тележку, на которой горой громоздились чемоданы, коробки и сумки, включая почти всю ручную кладь, вез носильщик. Люба с Сергеем, держась за руку, шли за ним, а замыкали процессию Николай с Михаилом, что-то обсуждавшие между собой.

Вдруг Нестеровы, одновременно подняв головы, застыли, как вкопанные. Невдалеке перед ними стоял Григорий Кириллович, Любин папа. В своей неизменной шляпе, сером, немного не по росту, плаще, заношенном, но аккуратном, наглаженном костюме темно-коричневого цвета и белой нейлоновой рубашке с черным галстуком на резинке. В руке, ближе к сердцу, – небольшой уже сникший букетик первых лесных цветов.

Люба бросилась к нему на шею, целуя и повторяя:

– Папка, милый! Ну, зачем ты? Ведь всю ночь на ногах, здесь даже присесть негде! Папка, любимый!

Григорий Кириллович, успокаивая ее, натруженной рукой рабочего человека, гладил свою маленькую дочь по голове, и непрошеные слезы катились по глубоким морщинам его лица.

Нестеров стоял рядышком, и, когда Люба отошла, они крепко, как настоящие мужики, обнялись. Сергей впервые коротко выдохнул: «Батя!» А он в ответ молча сжал его в объятьях. Прижавшись к щеке тестя, Нестеров уловил давно знакомый запах одеколона «Шипр» вперемежку с папиросами «Беломорканал» и душою понял: «Все! Наконец-то мы дома…»

Конец

первой книги, но не всего повествования. Впереди у Сергея Нестерова много событий, главными из которых станут три дня августа 1991 года, изменивших его жизнь и жизнь миллионов людей, носивших гордое имя «советский народ».

До встречи, дорогой читатель!

Книга вторая

Прелюдия

Май восемьдесят третьего в Москве выдался холодным. По ночам столбик термометра стоял на отметке семь–восемь тепла, а днем – выше двенадцати не поднимался. Занятия в школе закончились, и Оленька с Олежкой под присмотром Любы или Сережиной мамы вместе с другими детьми с утра до вечера играли во дворе. Конечно, давным-давно надо было отправить их загород, на природу, но на даче Любиных родителей, в щитовом домике пять на пять, стоял такой холод, что даже думать об этом не хотелось. Сергей, отбросив стеснительность и деликатность, поднял связи, знакомых, бегал с подарками и сувенирами к нужным людям, но, как выяснилось, без толку – путевок в санаторий или дом отдыха, тем более с двумя детьми, не было.

Курсируя из кабинета в кабинет, Нестеров не раз вспомнил, как им сказочно повезло тогда с его первым отпуском в разведке…

Он пришел в Ясенево в середине декабря, и, как вновь прибывший и неучтенный, оказался за рамками утвержденного графика отпусков. Гулять мог в любое время, если, конечно, начальство не возражало. А руководству, собственно, было без разницы, лишь бы к сентябрю, началу занятий в разведшколе был готов. В последних числах июня позвонила секретарь отдела, добровольно взявшая над Сергеем шефство, и предложила поехать вместо большого начальника, отказавшегося от путевок, в сочинский санаторий. Они всегда были легки на подъем, и через две недели, оставив Олежку на даче с Любиными родителями, не веря собственному счастью, нежились под жарким южным солнышком на санаторном пляже. Кто бы мог подумать, что на двадцать один день в их полном распоряжении окажется генеральский «люкс» на первом этаже особнячка с отдельным выходом к морю, холлом и просторной гостиной! А еще в этом царском месте половину спальни занимала кровать – настоящий аэродромом по сравнению с их московской полуторкой. И ни посапывающего рядом Олежки, ни чуткой Сережиной мамы в смежной комнате – никого! «Наконец-то, – ликовала мужская душа, слившись в едином порыве с телом. – Хоть поживем как люди!». Красота! Но в мире все находится в равновесии. И, видимо, для сохранения баланса, жизнь внесла свои коррективы.

На второй день они пошли по санаторным врачам и встретились в номере только к обеду. В приподнятом расположении духа он нежданно-негаданно застал свою ненаглядную в крайне расстроенных чувствах. Со слезами на глазах и нескрываемой тревогой Люба рассказала, что гинеколог обнаружила у нее воспаление и опухоль непонятного происхождения. Докторша пригласила заведующую отделением, они долго судили, рядили, но ни к чему конкретному не пришли: «Может, ничего страшного и нет, но знаете, лучше поберечься…» Полное обследование порекомендовали пройти в Москве, и назначили лечение, абсолютно исключающее, по выражению докторихи, «исполнение супружеского долга». Ни на какие компромиссы злыдня в белом халате не шла, хоть он и пытался с ней поговорить по-человечески. В ответ медичка психанула, и еще больше страху на них нагнала. Так, «на строгой диете» в обстановке повышенного комфорта и усиленного питания они и прожили, если так можно сказать, оставшиеся двадцать дней и девятнадцать ночей. А еще через восемь месяцев родилась Оленька, самый замечательный в мире результат врачебной ошибки…

Зато теперь Нестеров только и слышал: «Товарищ, вы что, первый день работаете? Путевки заранее надо заказывать…». И в сторону, вроде как про себя: «Будто с Луны свалился, честное слово…». Про всякого рода обстоятельства и перенесенный по указанию руководства отпуск лучше было не заикаться – чиновничий люд вовсе выходил из себя. Сергей стал обзванивать ребят, кого знал по Высшей школе и контрразведке, искать хоть какие-то варианты. Хорошо бы, конечно, куда-нибудь на Юг, к морю, но выбирать, особенно, не приходилось, тем более что все только обещали, но на этом дело и заканчивалось.

Выручил все тот же закадычный дружище – Мишка Михайленко. С его подачи ребята из военной контрразведки на неделю забронировали для Нестеровых номер с полным пансионом в гостинице на берегу Тбилисского моря, и еще на двадцать один день обеспечили путевками в дом отдыха пограничников в Гагры. Обрадованный Сергей через комитетских ребят из транспортного управления достал билеты и уже в воскресенье они были в самолете, улетавшим в столицу солнечной Грузии. Люба с детьми села ближе к иллюминатору, он – к проходу. Когда ребятки притихли и задремали, Нестеров в который раз вспомнил свою первую после возвращения из командировки поездку в Центр – смутные недобрые предчувствия до сих пор не давали ему покоя.

Они прилетели в Шереметьево рано утром, только-только начало светать. Пока получали багаж, разбирались с таможней, грузили на Мишкины «Жигули» чемоданы и коробки прошло, наверное, часа три, не меньше. Потом с черепашьей скоростью по загруженной кольцевой тащились в Отрадное, на другой конец Москвы и домой попали уже к десяти. Почти сразу позвонил Коля Игнатьев, куратор, который последние два года вел его дела в Центре. Сдержанный по характеру, немногословный, он поздравил с приездом и извиняющимся тоном сообщил, что завтра, к девяти, Сергея ждут в Центре. Безумно уставший, но счастливый, полтора года не видевший домашних, Нестеров удивился, не понимая, чем вызвана такая спешка, но вопросов задавать не стал. Не до того было: с одной стороны на нем висел Олежка, а с другой – Оленька за шею обнимала.

В восемь утра следующего дня Сергей, проклиная разницу во времени и любимого начальника, с тяжелой от недосыпа и праздничной встречи головой приехал на остановку служебного автобуса. Как ни старался выглядеть бодрым и неунывающим, обмануть природу бытия человеческого, самого себя и окружающих, удавалось плохо, что наглядно подтверждал виноватый вид встречающего Игнатьева.

– Николаша! Здорово, бродяга! – Он раскрыл объятья для приветствия и, зная, что лучшая оборона – наступление, сразу перешел на личности. – Я же тебе сто раз говорил, голова твоя садовая: «Не делай такое лицо!» Не виделись почти два года, радость должна быть в обличье, счастье, что видишь меня, а ты как на похороны пришел!

Нестеров потрепал его для порядка за плечо, и Игнатьев засмущался, потупился, румянец выступил на смуглых щеках, а сильно оттопыренные уши стали пунцовыми. Николай с большим уважением относился к Сергею, даже немного побаивался его с тех самых времен, когда сдавал выпускные экзамены в Высшей школе, а Нестеров по одному из предметов был председателем государственной комиссии.

– Здравствуйте, Сергей Владимирович!

– Сергей Владимирович, – он с ехидцей скопировал Колин голос, и обычным тоном продолжил. – Мы же договорились, помнишь? Проще надо быть, проще. Надеюсь, нам вместе еще работать и работать…

Игнатьев согласно потупил голову.

– Ты лучше скажи, Николаша, что за пожар такой случился и почему Шибанов меня дернул? – и без паузы, чтобы не ставить молодого коллегу в неловкое положение, добавил: – Если знаешь, конечно…

– Шибанов тут ни при чем, – они стояли среди других сотрудников, ожидавших автобус, и разговор вели на полутонах. – Петр Георгиевич три дня назад в отпуск ушел.

Нестеров в недоумении посмотрел на Игнатьева.

– И кто же теперь у нас за старшего?

Они поднялись в автобус и заняли места на последнем ряду в углу, рядом с дверью, где их вряд ли кто мог услышать.

– Фомкин Александр Петрович.

– Кто-о-о? – протянул пораженный Сергей.

Удивляться, конечно, было чему. Пять с лишним лет назад Фомкина досрочно откомандировали, и приехавшему на замену Нестерову пришлось пролить немало пота и крови, разбирая оставшиеся после него завалы. Уж кто, кто, но Фомкин!? По разумению Нестерова, это, вообще, ни в какие ворота не лезло.

Из Колиного рассказа стало понятно, что Александр Петрович Фомкин, «герой» незримого фронта, после откомандирования залег на дно и несколько лет старался не светиться на горизонте коллег по отделу, обретаясь в службе информации. А вот чем заслужил не только прощение, а еще и повышение, простым смертным было неведомо. Официально – выдающимися успехами на ниве обработки разведывательной информации, хотя между собой люди поговаривали другое, намекая на поддержку кого-то из руководства…

Нестеров со своей стороны считал, что ему бояться новоиспеченного начальника нечего. За все время командировки он про него слова дурного не сказал. Скорее, наоборот, отмазывал, как мог, чтоб лицо конторы не терять. И посему, выдав предварительный звонок и получив разрешение, он стукнул для порядка в дверь и с легкой душой перешагнул порог кабинета. Александр Петрович, не выходя из-за стола, сделал вид, что привстал, и милостиво протянул руку.

– Заходи, заходи, Сергей Владимирович. – Вежливая улыбка, холодок в голосе и ничем не оправданное обращение на «ты». – Присаживайся, пожалуйста. Как долетел?

Нестеров оценил, как начальник расставил акценты, показав ему неразумному, кто в доме хозяин.

– Нормально. С вещами, правда, пришлось повозиться… – Сергей хотел спросить, почему не прислали машину в аэропорт, но Фомкин такой возможности не дал.

– Это конечно, конечно. Без накладок не бывает. Но главное, что дома. Правда?

На столь очевидную истину Нестеров не нашелся, что ответить и только кивнул в знак согласия.

Фомкин встал, прошелся по небольшому кабинету. Сергей, воспользовавшись моментом, по привычке, выработанной еще с контрразведки, «срисовал» начальника. Лет сорок пять, метр девяносто, может, чуть больше, сутулый, короткое туловище, с длинными, почти до колен руками, большая голова яйцом, приплюснутые маленькие уши и длинный прямой нос, глаза неопределенного цвета и размера, и взгляд, бегающий с предмета на предмет.

– Александр Петрович, – Нестеров, чтобы не молчать, задал дежурный вопрос: – А Шибанов нескоро еще будет?

Фомкин расплылся в голливудской улыбке на все двадцать четыре неровно посаженных зуба, а глаза ушли влево и вниз.

– Петр Георгиевич взял полный отпуск, поехали с женой в санаторий. Потом на родину, в Ворошиловград, так что ждем где-то в начале июля, не раньше. А что, вопросы есть?

– Да нет. Просто хотел повидаться, переговорить…

– Ты не стесняйся, Нестеров. Петр Георгиевич все дела мне передал, можешь смело обращаться, – голос был самый, что ни на есть душевный, только смотрел он опять куда-то в угол. – А так, что я могу сказать? Почты ещё не было, последних оперативных писем, твоего отчета и характеристики на тебя тоже, естественно, нет. Хотя и без них, по-моему, все ясно.

В последней фразе Нестерову послышалось что-то вроде угрозы и злорадства одновременно, он хотел «зацепиться», но не получилось – Фомкин без всяких пауз стал вспоминать общих знакомых в торгпредстве и посольстве, к месту и не к месту перебивая речь коротким отрывистым смехом. Поговорив на общие, мало значащие темы, Александр Петрович неожиданно заторопился и быстро свернул разговор.

– Ты, Нестеров, иди, оформляй отпуск, а потом, как выйдешь на работу, мы с тобой еще встретимся, вот тогда и пообщаемся, как положено.

Аудиенция была недолгой, минут десять. Закрыв за собой дверь, Сергей оказался в полном недоумении, не понимая, зачем в таком случае и кому он так срочно понадобился, что даже выспаться не дали.

Пройдя по коридору, заглянул к Игнатьеву, сидевшему вместе с двумя другими молодыми сотрудниками, подарил им по блоку американских сигарет и, как бы в продолжение темы, предложил Николаю пойти покурить.

По коридору шли молча: Нестеров разбирался со своими впечатлениями от общения с Фомкиным, а Игнатьев по собственной инициативе редко рот открывал.

На лестничной площадке, отведенной для курения, мужики шумно обсуждали результаты вчерашнего футбола ЦСКА – Спартак, и они нашли местечко в дальнем углу, где можно было другим не мешать, и самим спокойно переговорить.

– Слушай, Коль! – Сергей старался держать себя в руках, но получалось плоховато. – Думаешь, я что-то понял после встречи с этим унылым жирафом?

Игнатьев не сдержался и тихо рассмеялся, вероятно, представив, как выглядит это животное в расстроенных чувствах.

– Смешно тебе, да? Конечно, чего не посмеяться? – Нестеров не знал на кого спустить собак, и в раздражении бил по стоящему рядом. – Я, между прочим, за последние три ночи спал всего часов восемь или десять. Думал: ну все, прилечу, отдохну хоть немного, в себя приду! Вдруг, бац! Срочно в отдел – у меня, конечно, все мысли наперекосяк, пока ехал, чего только ни передумал. А тут, как в клубе за биллиардом: поговорили ни про что, торгпреда с послом вспомнили, мать их в душу, хороших людей… и тишина! Тогда скажите мне на милость: зачем звали, спрашивается? Что за пожар такой? Чего хотела от меня, спирохета бледная? Ты-то что молчишь?

– Владимирыч, я честно не знаю, в чем тут дело. Фомкин вчера, только начался рабочий день, позвонил и говорит: «Нестеров сегодня прилетает? Пусть завтра с утра будет». И все. Никаких объяснений, разъяснений, ничего. Подарок-то привез ему? – Меняя тему, в свою очередь спросил Игнатьев.

– Еще чего, обойдется. Он у меня неучтенный, – Нестеров был вне себя от злости.

– Зря, запомнит…

– Да, бог с ним, пусть память тренирует, если больше делать нечего. Ты лучше скажи: что, трудно было подсуетиться и машину в аэропорт прислать? Лень-матушка заела? У меня же вещей вагон и маленькая тележка!

– Погоди, Владимирыч! Чего ты все на меня наскакиваешь? Я пошел к Фомкину согласовать выделение машины для тебя, а он мне сказал, что созванивался с твоей мамой и сам все сделает…

– Даже так? Интересное кино получается. А мама мне сказала… – Сергей не стал продолжать фразу, понимая, что сейчас вряд ли что-нибудь прояснится, и по-дружески хлопнул Игнатьева по плечу. – Ладно, живи! Пойду в кадры, отпуск оформлять. Раз приехал – надо хоть что-то полезное сделать, потом загляну к тебе, расскажу, как уезжал, там много интересных моментов.

Кадровиком у них был свой мужик, оперативник. Нормально работал на Ближнем Востоке, но что-то там приключилось, его срочно отозвали и посадили на кадры, отсидеться. Временное растянулось надолго, «задержался» Виктор Иванович. Как никто другой, он быстро находил общий язык с людьми, умел разговорить, расположить к себе человека и, конечно, помогал, когда была хоть малейшая возможность. Потому, наверное, опера, хоть и тертые калачи, делились с ним наболевшим, что многое давало для понимания обстановки, характера взаимоотношений в резидентуре, с руководством и прочая, прочая. Безусловно, такое замечали, ценили, потому из кадров и не отпускали.

Нестерова Иваныч знал давно, сам тащил его из контрразведки в Ясенево. Отношения – почти приятельские, и Сергей надеялся, что, может, он прояснит ситуацию с Фомкиным и срочным вызовом на работу.

Злой, не выспавшийся он без стука распахнул дверь кабинета и замер на пороге. Напротив Виктора Ивановича за столом, раньше свободным, обложившись документами, сидел Санька. Сашка Замятин! Друг любимый, самый верный! Последние три года в Вышке они за одной партой сидели. Пили, ели, гуляли вместе. Сергей на каникулы ездил в гости к его родителям в Мордовию, а Замятин жил у них по неделям, как брат родной. Мама Сережкина все переживала, что он худенький, кусочки сладенькие подкладывала, хотя и других его друзей любила не меньше. На курсе они с самого начала держались вчетвером: Коля Федорцов, Мишка Михайленко, Саня Замятин и Серега Нестеров. И только после выпускного судьба развела в разные стороны: Колю меньше чем через месяц похоронили, он на пятом курсе заболел лейкемией и сгорел за полгода; Миша Михайленко поехал служить в Благовещенск на китайскую границу; Нестерова направили в Управление контрразведки, а Замятина – в Ясенево. Сашка вскоре женился на девушке-красавице, влюбленной в него с девятого класса, и уехал в командировку, а когда вернулся, за кордоном был уже Нестеров. Так что лет десять не виделись, если не больше.

– Санька! – Сергей глазам своим не верил. – Ты?

Он рванулся с объятиями, но закадычный друг опередил: встал и спокойно протянул руку. – Привет!

Ответ был холодным и формальным, по крайней мере, для Сергея. Уж кто-кто, а он-то прекрасно знал Сашку. Значит, что-то произошло. Нестеров быстро сориентировался, ответил коротким рукопожатием и с радушной улыбкой повернулся к своему незаслуженно забытому кадровику.

– Виктор Иванович, дорогой! Извини, пожалуйста! Не ожидал здесь Александра встретить: мы с ним в Высшей школе вместе учились…

– Знаю, Сергей Владимирович, знаю. Как-никак, а мы с Александром Викторовичем в кадрах работаем, осведомлены, так сказать. Сам понимаешь: положение обязывает. – В голосе кадровика при желании можно было услышать настораживающие интонации, но Нестеров не стал обращать внимание, отмахнулся. – Присаживайся, будем твой отпуск оформлять. Пока пишу, расскажи, друг мой, о житье-бытье своем: как добрался, как семья, полтора года все-таки не виделись…

Закончив формальности, будущий отпускник вышел в коридор и завернул на лестничную площадку в надежде под сигаретку обдумать возникшую ситуацию. Там-то и нашел его Замятин.

– Сереж, извини, что так вышло! – Он стоял перед ним с виноватой, но открытой улыбкой, и казалось, что это все тот же Сашка, которого Нестеров знает, как самого себя. Замятин стал сбивчиво объяснять: – Понимаешь, это же Управление кадров. Я подумал: может лучше не афишировать, что мы – друзья? Тут личные связи как бы не приветствуются. Ну, знаем друг друга, учились вместе…

Сергей слушал и не мог понять такого хитросплетения взаимоотношений. Зачем и кому это нужно? Сколько он работал, никогда такого не было…

Воспоминания прервал голос стюардессы, объявившей о предстоящей посадке, и Нестеровы стали будить детей.

Божинский

Как только они появились в зале прилета, к ним подошел коротко стриженный молодой человек, одетый в белую рубашку с коротким рукавом, заправленную в коричневые брюки. На ногах – носки и открытые кожаные сандалии. Несмотря на цивильную форму одежды, военная косточка все-таки проглядывала.

– Сергей Владимирович? – спросил он, обращаясь к Нестерову, и, получив утвердительный ответ, представился: – Сазонов, от Владислава Казимировича.

Это был «гонец» от особиста, с которым договаривался Миша Михайленко.

– Где ваши квиточки на багаж? Давайте сюда, – он передал их подошедшему сержанту в общевойсковой форме. – Не волнуйтесь: водитель получит и погрузит ваши вещи в машину, а пока пройдем в кафе, здесь рядышком. Отдохнете после перелета…

В маленьком заведении их встретили так, будто ждали всю жизнь. Хозяин, пожилой грузин в войлочной шапочке на седой кудрявой голове, излучал ненавязчивое, искреннее радушие и гостеприимство. Он по-настоящему, как путников после дальней дороги, хотел накормить и напоить. Есть они особо не хотели, но чтобы не обидеть человека, старшие Нестеровы по подсказке своего сопровождающего, видимо, не в первый раз посещающего кафэшку, заказали себе солянку, а детям жареного цыпленка – одного на двоих. Сам Сазонов, правда, даже перекусывать не стал и с видимым удовольствием пил холодную минералку, рассказывая о черных предсказаниях метеорологов на ближайшие дни и местных приметах, противоречащих официальным прогнозам. Принесли обжигающую солянку в глиняных мисках, шкварчащего цыпленка, ароматный горячий хлеб, гору остро пахнущей зелени на блюде и подарок от хозяина – кувшинчик холодного белого вина. Дети ели руками, получая от этого еще большее удовольствие, а Люба с Сергеем, обжигаясь, за милую душу проглотили вкуснятину под названием солянка, и неважно, что это было: второе или первое, выскребли все до последней капельки, еще хлебушком на донышке себе помогли. Расплатиться им Сазонов не дал. К тому же хозяин денег за съеденного детьми цыпленка не взял, почти обиделся: «Какие деньги, слушай? За счастье деньги разве берут? Видеть, как эти дети кушали, что может быть дороже в жизни?» Растроганная Люба не выдержала и поцеловала старика в небритую щеку, а он только махнул рукой и ушел, отодвинув занавеску, на кухню.

Отель на берегу Тбилисского моря оказался гостиницей «Турист» с видом на водохранилище, и проживали в ней, в основном, местные командированные и отдыхающие, русских – по пальцам перечесть. Им дали двухкомнатный номер с душем и умывальником, единственное неудобство – туалет в конце коридора. Не генеральские, конечно, хоромы, но жить можно. Олю, как младшенькую, определили на диван, для Олега взяли у администратора на этаже раскладушку, а сами устроились в спальне на двух кроватях, разделенных тумбочкой. Нестеровы разложили по полкам, развесили по шкафам вещи и пошли осматривать окрестности. Территория пансионата была большой, за один раз не обойдешь. Много зелени, все чистенько, ухожено: дорожки, посыпанные гранитной крошкой и ограниченные бордюрным камнем, покрашенным в белый цвет; фонарные столбы с громкоговорителями, из которых, без скидок на возможности человеческих барабанных перепонок, ураганом несся «Танец с саблями» Арама Хачатуряна. Невысокие деревья с густыми кронами давали приятную тень, что оказалось немаловажным при довольно ярком солнышке. По нахоженной дорожке они вышли на пляж водохранилища, названного Тбилисским морем, и Оленька, обрадовавшись, полетела босиком к воде, но только тронула воду и тут же отступила – холодно еще было. Дело близилось к вечеру, и все очевиднее вставал вопрос, где и что они будут ужинать. Нестеровы стали возвращаться, и тут на аллее появился средних лет мужчина, лицо которого Нестерову было явно знакомо. Он не успел сообразить, где с ним встречался, как услышал:

– Сергей, здорово! Не узнаешь, конечно. Владислав Божинский…

«Точно, – вспомнил Нестеров. – Влад с факультета военной контрразведки, только выпускался он на год раньше».

– Теперь узнал, – обрадованно сказал Сергей, увидев родного человека.

– Хватить врать-то, – Божинский доброжелательно с ироничной улыбкой смотрел на него. – Это вас, мастеров сцены, все знали, а остальных, простых рядовых необученных, разве запомнишь…

– Да, правда, я тебя узнал, нас же Мишка Михайленко знакомил. – Нестеров не стал дальше развивать тему, и повернулся к Любе и детям. – Это моя жена…

– Люба, – протянула она руку.

– Владислав, – представился Божинский, коротко опустив подбородок и едва не щелкнув каблуками.

– Оля, – раздался тоненький голосок, и младшая тоже протянула руку, только ладошкой к земле.

– Владислав Божинский, – он наклонился к ней и галантно поцеловал маленькую ручку, но девочка ничуть не смутилась и приняла все, как должное.

С Олегом они обменялись крепким мужским рукопожатием.

– Так, дорогие мои! – Божинский выглядел энергичным, полным энтузиазма и юношеского задора, несмотря на явно приближающийся сороковник. Округлое лицо излучало гостеприимство и радушие. – Вы, наверняка, еще не ужинали. Угадал?

Возражений, естественно, не последовало.

– Тогда, вперед!!! – И он широким жестом указал направление к главному корпусу. – В столовой, она же вечером ресторан, еще успеете напитаться, так что лучше мы рядышком устроимся.

Он повернулся к младшему Нестерову.

– Олег, ты, как мужчина, скажи: настоящий грузинский шашлык пробовал? – Божинский знал ответ заранее и не ждал его. – У-у-у, пальчики оближешь!

Мальчишка вспомнил дневного цыпленка и проглотил мгновенно появившуюся слюну, а старший Нестеров посмотрел в указанном Владом направлении.

Едально-питейное заведение без названия являлось продолжением гостиничного ресторана, расположенного на первом этаже. Под легкой крышей на столбах стояло немногим больше десятка деревянных столов, накрытых белыми полотняными скатертями. Половину из них занимала местная публика, одетая по-городскому. «Хороший знак, – подумал Сергей. – Если люди на окраину едут, чтобы выпить и закусить, значит, кормят вкусно, и денег не дерут без зазрения совести».

Столик выбрали неподалеку от мангала, за которым колдовал местный кудесник-искусник. Они еще рассаживались, как появился официант и поставил на стол бокалы, стаканы, две бутылки «Боржоми» и сладкое “Буратино" местного разлива. Пока малыши налегали на шипучку, Владислав на правах принимающей стороны заказал на всех шашлыки, овощи, какую-то соленую рыбу, лобио, сациви, бутылку водки и кувшин красного вина – в общем, обычный московский набор. Крупно нарезанные овощи и зелень с рыбой появились несколько минут спустя, а вслед за ними подоспела остальная закуска и водка с вином. Первую выпили, как водится, за встречу, потом за братство Высшей школы и, конечно, друзей не забыли.

– Влад, – вспомнил Нестеров, – а ты Игоря Гоглидзе, случайно, не знаешь?

– Почему не знаю? Знаю, конечно. Он в Комитете республики заместителем начальника отдела контрразведки работает. А ты его, каким краем? – настороженно спросил Божинский.

– Друзья по Высшей школе, хоть он на курс и младше. – Нестеров любил вспоминать «золотой» период своей молодости. – Мы еще на первом курсе ансамбль электромузыкальных инструментов сварганили – «Сфинксы» назывался. На летние каникулы со стройотрядом полетели в Якутию на строительство Вилюйской ГЭС – первой в мире гидроэлектростанции на вечной мерзлоте…

– А Гоглидзе здесь причем? – нетерпеливо перебил Божинский.

– Ты лучше наливай и слушай, – не смутился Нестеров, зная за собой слабость всякую историю начинать издалека. – В сентябре, после стройотряда, мы, уже матерые музыкантищи, собрались на первую репетицию. Для разминки, втихаря, за встречу открыли в гримерке бутылочку портвейна «Агдам», выпили по полстаканчика и не успели закусить одной конфеткой на пятерых, как приоткрывается дверь и просовывается брюнетистая голова. Изучающе осматривает нас и с ярко выраженным грузинским акцентом спрашивает: «Ансамбль «Сфинксы»?» – Сергей показал Божинскому, как все это происходило, потом брови на его лице полезли вверх и он в сердцах вскрикнул: – Мы в шоке – застукали прямо на месте преступления! Алик, наш руководитель, первым сориентировался. «Ты кто такой, молодец? – говорит. – Покажись, не стесняйся». Заходит, худенький такой, в форме, как с чужого плеча. «Я – Игорь Гоглидзе, с первого курса». Стоит перед нами по стойке “смирно". Алик его дальше допрашивает: "Музыкант?" – Тот кивает. – "На чем играешь? – На скрипке". Мы, конечно, в хохот, в ансамбле электромузыкальных инструментов для полного счастья только скрипки не хватало. Игорек расстроился, но вида не подал. Тут Володя Анисин, бас-гитара, говорит: "Хватит ржать-то! Вам бы только зубы скалить. Не видите, нормальный человек пришел, наверняка что-то хорошее сделать хочет. Правильно я говорю, Игорек? – Правильно. – Тогда, самое хорошее, что можно сейчас сделать – сгонять в магазин за портвейном, а мы за это время решим, куда тебя пристроить с пользой для дела".

Нестеров хотел закурить, но Люба, увидев сигареты и зажигалку, тут же его одернула.

– Сергей, я же просила, не курить при детях, – потом, пожалев мужа, пошла на уступки. – Ладно, дыми себе на здоровье…

Взяв детей, она вышла из-за стола и, пригласив местных девочек, приехавших с родителями в ресторан, стала играть с ними в скакалки. Сергей, получив свободу, с удовольствием закурил.

– Игорь оказался очень способным, я бы сказал, талантливым парнем. Идеальный слух, великолепное чувство ритма, актер прекрасный. Но поначалу никак не мог найти себя: на барабанах стучал, мне помогал; на подпевках работал; мы даже скрипку его пытались в ансамбль вставить, но все было не то. И тут, как-то сама собой родилась идея: создать МТМ – Мужской Театр Миниатюр. Вот здесь Игорь по-настоящему развернулся: он тебе и сценарист, и режиссер, и актер…

Нестеров затянулся, наблюдая, как девчонки играют в скакалки. Рядом стоял Олег, выступавший наблюдателем, – прыгать он не любил, неэстетично получалось, мешком.

– Но дружба наша, – продолжил Нестеров, – началась почти случайно.

Божинский, понимая, что идет обычный застольный разговор, слушал вполуха, но политес сохранять надо было, потому и спросил:

– Что значит, случайно?

– Игорь задумал необычный номер, тогда таких ни в цирке, ни тем более на эстраде не было. Звуковая пантомима – "Старая добрая Эмка". Где он его взял, может сам придумал, понятия не имею. Раскладывается на двух человек, из реквизита – один стул, который, собственно, и есть «Старая добрая “Эмка». Первое действующее лицо все время на виду у публики, он – водитель допотопного, но любимого им автомобиля, второй актер до поры до времени находится за кулисами и через микрофон имитирует все, что он делает на сцене. А шофер в кавычках разыгрывает перед зрителями целый спектакль-пантомиму: моет, протирает, начищает до блеска своего верного коня; со скрипом и скрежетом открывает дверцу и садится на продавленное водительское сиденье, вставляет ключ в замок зажигания и пытается завести мотор – машина чихает, кашляет и глохнет. Там целая история приключений “старой доброй “Эмки” и ее водителя. А в финале номера на сцене появляется второй актер и тогда зритель начинает понимать, что выступление было не под фонограмму, что это – живой звук.

Нужно было для этой прекрасной задумки всего на всего две вещи: хорошая актерская работа на сцене, что б публика смеялась и плакала; и абсолютно точная имитация звуков, сопровождающая сценическое действо. С последним вопросов не было, Игорь поразительно точно, мастерски воспроизводил все, что должно было происходить на сцене, а вот с актером, играющим роль водителя “Эмки”, были проблемы. Гоглидзе перепробовал на позицию напарника одного за другим всех ребят из своего театра, нашел какого-то парня, занимавшегося пять лет пантомимой, стал пытаться с ним что-то сделать, но ничего не получалось. Как постановщик, он добивался от него игры, артистизма, а паренек работал, как мим, академично и правильно, с застывшим лицом, он и не мог по-другому, хоть ты тресни. Я как-то зашел к ним на репетицию. Смотрел, смотрел на все эти страдания-мучения и не выдержал. Вышел на сцену, извинился за вторжение и сделал, как считал нужным. Гоглидзе расцвел, как сирень в мае: "Видели, видели? Вот, как надо работать!". А я пошел к своим ребятам на барабанах стучать. Через два дня Игорь нашел меня, зажал в угол, а парень он горячий, и стал уговаривать выступать с ним в номере. "Понимаешь, он все правильно делает, так правильно, что скучно становится. У тебя душа, задор, ты лицом работаешь, а там ничего этого нет. Серость какая-то и скука, народ не улыбнется, а он хохотать должен, под стулья сползать. Сергей, только ты сможешь сыграть. Ну, давай вместе сделаем…". Я, конечно, послал его куда подальше, мне своих дел в ансамбле хватало, но он же настойчивый: неделю ходил за мной и уговорил, в конце концов. Сделали мы номер!

"Да, – подумал Божинский, вспоминая последнее совещание у Председателя КГБ Грузии, – чего-чего, а настойчивости Гоглидзе не занимать, да и уговорить может любого и любую, была б задача поставлена".

– А где наши шашлыки? – Нестеров под воздействием ароматов, исходящих от мангала, и вкусной водки быстро созрел для горяченького.

– Готовятся. Ты не волнуйся. Здесь процесс не затягивают, но и зря не торопят. Марку держат, – успокоил Владислав. – Так что, история про Гоглидзе на том и закончилась?

– Нет, конечно, это я так, для затравки, самое главное – впереди. – Сергей подцепил хлебом подливку сациви. – С этим номером, где мы только ни выступали. И здесь, в Грузии, когда с агитбригадой по границе ездили, и в Москве, на всяких выездных мероприятиях, но вершина, конечно, – выступление в клубе Дзержинского на день Победы в семидесятом году. Большой праздник был! – Весь в воспоминаниях Нестеров откинулся на спинку стула. – Представляешь: в зале – ветераны, генералы, иностранные гости. На сцене – звезды эстрады, заслуженные, народные артисты. Одних ансамблей штуки три было. И все – профессионалы, а тут мы с Игорьком, из самодеятельности, без роду и племени. Ходили мы, гадали, как затесались в такую компанию, потом взяли за бока ведущего, тряхнули как следует – зря, что ли нас спецдисциплинам учили – он и раскололся на перекрестном допросе. Оказывается, наш номер член парткома КГБ увидел и дал указание включить в концерт. – Нестеров был классным рассказчиком, увлечь мог любого, и Божинский в этом отношении тоже не стал исключением. – Идет, значит, представление, как всегда в таких случаях, чинно и благородно. Попели – похлопали – ушли; поплясали – поклонились – убежали; стихотворение прочитали – занавес закрыли. Никаких «бисов» и повторов; все выверено по секундам. Представление-то ставил заслуженный деятель искусств Карлинский. Он все концерты в Кремлевском дворце съездов режиссировал. У него, брат, не забалуешь. Подходит наша очередь. Объявляют: «Слушатели Высшей Краснознаменной школы Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР имени Дзержинского Сергей Нестеров и Игорь Гоглидзе». – Секундная пауза и дальше. – «Пантомима «Старая добрая «Эмка». Раскрывается занавес, стул уже стоит. Я выхожу на сцену, Гоглидзе, как всегда, за кулисами. Работаем по-настоящему, выкладываемся, как можем. Народ хохочет, смеется до слез, а в конце выходит Игорь с микрофоном. Восторг неимоверный, передать невозможно! Как говорят в таких случаях комментаторы, под бурные и нескончаемые аплодисменты они освободили место для следующих выступающих. За кулисами, обалдевшие от успеха, мы обнялись, Игоряха в очередной раз «фитиль» мне вставил за фантазии на сцене, перевели дух и решили отметить это дело пивком в буфете. Не успели и трех шагов сделать, догоняет нас ведущий и громовым шепотом кричит: «Куда?! Публика просит! Быстро на сцену!». Пока бежали обратно, всего два слова и успели сказать. Выходим на сцену: я со стулом, Игорь с микрофоном. Работаем, как договорились, фрагмент на одну–две минуты. А дальше? Как номер закончить? И тут, с моей стороны, пошла полная импровизация. Как Игорь попал, до сих пор не представляю. Смотри, что он обставил звуками. – Нестеров встал, вышел в проход и стал демонстрировать свои действия. – Я выхожу из авто, хлопаю дверью, которая не закрывается, проверяю, как накачано колесо, а оно у меня на глазах начинает спускать, в сердцах, со всей силы бью ногой под задний бампер машины и воображаемая «Эмка» вверх тормашками летит за кулисы, только водительское сидение остается на месте. Шум, гам, грохот – и… наш поклон. Таких аплодисментов я больше никогда не слышал. Нас вызывали еще два раза, но тут уже ведущий лег грудью на амбразуру и запретил что-нибудь еще показывать.

Нестеров вернулся на свое место, и замолчал – горло перехватило от нахлынувших эмоций.

– Знаешь, – после небольшой паузы, уже спокойно, размышляя, сказал он. – Когда выступаешь вдвоем, надо очень чувствовать друг друга, видеть малейшее, скрытое от других, движение, улавливать настроение, желание твоей половины. Быть самим собой и в то же время единым целым. – Сергей никогда раньше не задумывался над тем, о чем говорил сейчас, и, не желая того, открывал для себя нечто новое. – Ведь у нас ни разу не было ни одного стопроцентно похожего номера. Я всегда импровизировал, вставлял что-то новенькое, но Игорь ни разу не растерялся, даже не запнулся, он как будто предвидел, предчувствовал мои шаги, хоть и костерил меня на чем свет стоит. Ты знаешь, мы жили, дышали, как один организм, и понимали друг друга всегда, даже без слов…

Сергей довольно улыбнулся.

– А ты спрашиваешь, откуда я его знаю…

Божинский очень внимательно слушал Нестерова. То, что он узнал из его рассказа, многое давало для понимания фигуры и возможностей Гоглидзе. Неожиданно он подал кому-то знак и сказал долгожданное:

– Вот, наконец, и наши шашлыки идут! Зови своих!

Но Любаша с детьми уже бежали к ним, они первыми увидели, как официант с шашлыками на подносе направился к их столу.

Ужин был в самом разгаре, когда из динамиков, укрепленных за буфетной стойкой, зазвучала музыка. Пела Алла Пугачева: «Любовь одна виновата, лишь любовь одна виновата…». Оленька незаметно для всех соскользнула со стула и, не обращая внимания на окружающих, стала танцевать на траве рядом со столиками.

Она была совсем маленькая, когда у нее появилась необъяснимая и непреодолимая тяга к танцам, прекрасным движениям под музыку. Сделав первые шаги, еще не умея говорить, Оля могла, не отрываясь, сидеть на ковре перед телевизором и смотреть трансляцию балета из Большого театра или выступление танцевального ансамбля Игоря Моисеева. Иногда она вставала и пыталась повторить понравившиеся ей движения. Конечно, получалось что-то свое, но именно в этом и была вся прелесть. Когда ей исполнилось пять лет, Люба, прилетев в очередной отпуск, отдала дочь в единственный имевшийся поблизости хореографический коллектив – ансамбль грузинского танца «Мзиури». И уже через два месяца Оленька, блондинка с длинными до пояса волосами, стала его солисткой. Но настоящей, подлинной любовью этого ребенка оставались эстрадные танцы – она сама придумывала движения, повороты, и, как только звучала хорошая, как она считала, музыка, скользила над землей или паркетом, забывая обо всем на свете.

– Серега, ты посмотри, как она танцует! – восхищенно выдохнул Божинский, забыв о том, к кому обращен его возглас, но зато его услышали сидевшие рядом люди. Все, кто находился в ресторане, встали, даже те, кто находился за дальними столиками, не отрываясь, смотрели на чарующие движения шестилетней русской девочки. Мужчины и женщины замерли, боясь разрушить сказку – не стукнул нож, не зазвенел бокал. Но песня кончилась, и возникшая тишина взорвалась гортанными криками и аплодисментами. Ольга немного застеснялась, но быстро справилась с собой. Сделала реверанс и убежала, спрятав лицо в маминых коленях.

– Да, брат, ну вы даете! – Божинский был поражен, такого он еще не видел: маленькая девочка, а танцует лучше профессиональной артистки.

К столу подошел буфетчик в длинном до земли белом фартуке с бутылкой шампанского на подносе и коробкой дорогих шоколадных конфет.

– Это откуда? – спросил растерявшийся Нестеров, но Владислав был начеку, он лучше владел обстановкой. – Пожалуйста, дорогой! Товарищам, приславшим подарок, самую хорошую бутылку красного вина от нас!

Вспомнив что-то, Божинский посмотрел на часы.

– Ребята, вы извините, я буквально на минуту, звоночек выдам, узнаю, как дела, и приду к вам.

Он пошел к администратору на стойку регистрации недалеко от центрального входа, а Нестеровы занялись еще неостывшими шашлыками.

Владислав вернулся на удивление быстро.

– Друзья мои, извиняюсь, но должен вас покинуть. Труба зовет! – За стол садиться не стал. – Машина сейчас подойдет. Сереж, проводи меня…

Божинский расцеловал Любу и Олю, попрощался за руку с Олегом и вместе с Сергеем пошел к выходу с гостиничной территории, огороженной металлическим забором.

– Случилось что? – Нестеров понимал: без серьезной причины Божинский не стал бы срываться в таком спешном порядке.

– Не без того, конечно. – В мыслях Владислав был уже на работе. – Мероприятие проводим, пошло не так, как хотелось, ребята не среагировали вовремя и начались осложнения, теперь надо нивелировать, – на ходу он обернулся к Нестерову. – Ты не беспокойся, за ужин я заплатил. – Заметив, что Нестеров полез за деньгами, Божинский задержал его руку. – А вот этого не надо. Не забывай, друг мой, мы в Грузии. Здесь так не принято. Теперь слушай и не перебивай, – он торопился, времени было в обрез. – Завтра, к десяти, придет машина и отвезет вас в город, погуляете по Тбилиси, часа в два позвонишь мне, здесь – номер телефона, – он протянул сложенный вдвое листок бумаги. – Я вышлю машину туда, где вы будете находиться, водитель отвезет к нам домой, там и пообедаем. А дальше посмотрим…

Армейский уазик на скорости подлетел к воротам, резко остановился, развернулся и сдал назад, остановившись рядом с Божинским.

– Ничего, что под градусом? – спросил Нестеров, руководствуясь самыми лучшими побуждениями, и неожиданно для себя услышал.

– Во-первых, – жестко произнес Божинский. – Как учили нас отцы и деды? Пей, пей, да разум не пропей! А, во-вторых, – он с хитрецой улыбнулся. – Можно подумать, что вы там, за кордоном только «всухую» работали. Давай, будь здоров, трезвенник. До завтра!

Божинский сел на командирское сидение, рядом с водителем. Машина рванула с места, оставив за собой пыльный шлейф, и скрылась за поворотом. Стало смеркаться, включили освещение, тихо играла музыка.

«Детям, наверное, спать пора, устали они за сегодняшний день. Встали ни свет ни заря, самолет, дорога, новые люди, новые впечатления…», – Нестеров подошел к условной границе ресторана под открытым небом. Рядом худой, невысокого роста человек ловко управлялся с шампурами, лежащими на мангале.

– Вечер добрый! – первым приветствовал Сергей.

– Здравствуйте, дорогой! Рады принять вас, надеюсь, останетесь довольны, – откликнулся шашлычник, говоривший по-русски почти без акцента. – Из Москвы?

– Да, москвичи. Говорите вы как чисто. В России долго жили?

Собеседник, не забывая проверять и поворачивать шампуры, повернулся к Нестерову и улыбнулся.

– Мой отец офицером был. Когда война с фашистами кончилась, его дивизию под Калугу отправили. Он взял отпуск, приехал в Грузию, забрал свою невесту, мою мать, ждавшую его всю войну, и вернулся в часть. А в сорок шестом я родился, потом отца в Сибирь на службу перевели, там я в школу пошел, учился до седьмого класса. Но в армии какую-то реорганизацию объявили, и отца демобилизовали. Специальности гражданской у него не было, и мы вернулись домой, на родину. Срочную я служил под Ленинградом, а после демобилизации в Кутаиси на заводе с русскими в одной бригаде работал.

Он взял три шампура с мясом, осмотрел и отложил в сторону, где жар был не такой большой.

– Надолго к нам?

– На неделю, потом в Гагры, на море. – Нестеров почувствовал усталость. – Вы извините, я пойду, мешаю, наверное…

– Понимаю, понимаю. Конечно, вам отдохнуть надо с дороги, – он запнулся, видно, хотел еще что-то сказать, и, наконец, решился. – Вы извините, не подумайте ничего плохого. Дочка у вас – настоящая красавица. А как танцует?! Здесь никто так не может. Смотрите, далеко от себя не отпускайте – еще украдут наши джигиты. – Говорилось все с улыбкой, но за внешней легкостью Сергей услышал предупреждение. – Если что нужно, – добавил мангальщик, – обязательно скажите, пожалуйста. Меня здесь все знают, Сосо зовут.

Нестеров прекрасно понял, что он хотел сказать, поблагодарил и вернулся к столу, за которым они отмечали свой приезд.

– Любаш, давай-ка пойдем спать, времени уже много.

– Конечно, любимый. Сейчас детей позову, мы только тебя ждали. Божинского проводил?

– Проводил, на работу погнал. Завтра машину за нами пришлет, в Тбилиси поедем, прогуляемся, потом пообедаем у них. Влад, конечно, занят, но ничего, город я еще с прошлой поездки немного помню.

Люба позвала Олега и Олю, игравших с местными детьми, и они пошли к центральному корпусу гостиницы.

– Сережка, какие же здесь люди! Открытые, добрые, к нам так замечательно относятся! – В голосе царил неподдельный восторг, и уже совсем с другой интонацией, жестко, колюче Люба продолжила: – Это тебе не Прибалтика. Помнишь, в позапрошлом году, когда в Эстонию в отпуск ездили по Женькиному приглашению? Как ты минут пять, наверное, спрашивал у девочки-пионерки дорогу? Помнишь? Что тебе тогда ребята-пограничники сказали? Эстонцы принципиально по-русски не хотят говорить и детей своих так учат. А здесь? – Голос снова наполнился восхищением и радостью. – Все по-русски говорят! Что большие, что маленькие, кто хуже, кто лучше, но все!

– Так уж и все? – с иронией протянул Сергей.

– Я тебе говорю: все! – Оскорбленная недоверием мужа, она даже кулачком махнула. – А Ольгу нашу как полюбили? На руках готовы носить!

Сергей тут же вспомнил шашлычника Сосо.

– А вот этого не надо! Ни в коем случае! Глаз с нее не спускай!

– Да брось ты! Серьезно, что ли?

– Даже очень! – спокойно, но твердо ответил Сергей, и Люба поняла, что он не шутит.

– Ну, хорошо, хорошо. Кричать-то на меня зачем?

Это была ее обычная защитная реакция – от обороны к нападению, но Нестеров не обиделся, привык уже. Зато теперь точно знал: жена его услышала и на подкорку себе записала.

Завтрак хозяева устроили по принципу самообслуживания: каждый брал поднос и ставил на него понравившиеся блюда. Система, в принципе, знакомая. Другое дело, что пришли они, как оказалось, к шапочному разбору. Людей в зале не было, еды оставалось – кот наплакал. На полке холодильной витрины в тарелке с водой плавало несколько кусочков сливочного масла, в блюдцах лежали порции сыра и брынзы; с кашей, кажется, тоже были проблемы, из горячего оставались макароны и мясные биточки.

– Извините, – Сергей понял, что малыши останутся голодными. – А для детей у вас ничего нет? Может, омлет, молочное, еще что-нибудь…

Он не успел договорить, как рядом с худющей, неприветливого вида работницей кухни, стоявшей на раздаче, возник высокий мужчина с орлиным профилем, в накрахмаленном белоснежном френче с двумя рядами перламутровых пуговиц. На голове красовался замысловато скроенный поварской колпак. Окинув с высоты своего роста семью Нестеровых от мала до велика, он обрадовано улыбнулся и, молча, плавным царственным жестом пригласил пройти в зал, где появился через пару минут. На подносе, который капитан кухонного корабля держал на отлете левой рукой, расположились чашки с блюдцами, тарелочки, столовые приборы, стаканчики со сметаной, сливочное масло, вазочка с куриными яйцами, большая пиалушка с крупнозернистым творогом, а на блюде лежали белый хлеб и булочки местного производства, издававшие манящий запах ванили.

– Здравствуйте, дорогие! Все для вас, пожалуйста! Сосо предупредил меня, но я все равно начал беспокоиться, вдруг вы не придете! Кушайте, на здоровье! Приятного аппетита!

Дважды повторять не пришлось, в это утро у всех Нестеровых прорезался зверский аппетит. В десять часов у главного входа их ждала черная «Волга», скорее всего, как подумал Сергей, машина начальника особого отдела Закавказского военного округа. Водитель быстро домчал до центра, и Нестеров попросил остановить в начале проспекта Руставели, недалеко от универмага. Вопреки прогнозам метеорологов, но в точном соответствии со словами встречавшего их Сазонова, день был замечательный. Солнце пробивалось сквозь пышную крону платанов, образуя на тротуаре причудливую тень – настоящие кружева, меняющие свою форму под легкими дуновениями ветерка. Младшие Нестеровы тут же придумали для себя игру: кто успеет наступить ногой на постоянно убегающий от них край тени. Они забавно бегали по тротуару, и голоса, как два колокольчика, звенели и переливались, невольно обращая на себя внимание прохожих, с улыбкой смотревших на детей.