Czytaj książkę: «Ослепшая Мадонна»

Среди железа и огня

В утробе матери дитя

Ждет часа своего и дня

И этот плод есть плоть моя.

Пряные, жаркие ночи в самой середине лета, насквозь пропитанные ароматами лимона и розмарина, поспевшим для Хереса виноградом и едва уловимыми анисовыми нотками фенхеля, захватившего половину заднего двора, хороши только в любовных романах. Для Рамоны, обремененной последние два месяца изрядно выпирающим животом, подобные прелести природы абсолютно непереносимы. Вот уже третий день она пытается обрести покой вне душного дома, на сеновале, пусть и в соседстве с тощей, упрямой козой, но зато до ложа ее, хоть и колючего, полного мелких, беспощадных насекомых, все же добирается нежное, прохладное дыхание благословенного Альборана, а бодрый храп дражайшего супруга Матео почти не слышен.

До появления долгожданного первенца еще целый месяц, а бедняжка, измотанная постоянными головокружениями и рвотой, уже с трудом передвигает ногами и ничто не радует ее, кроме, пожалуй, редких часов забытья и упорных толчков изнутри, напоминающих о существовании того, ради кого она так сильно страдает.

Молчаливый диск луны, упорно разглядывающий бледный лик женщины через дыру в кровле, наконец-то спрятался за черепицу, и Рамона устало закрыла глаза, погружаясь в благостный сон.

… Будущую мать разбудили громкие крики, топот, ругань и лязг железа. Ничего не соображая, Рамона подползла к краю амбара и сверху, через щель в досках, увидела своего несчастного Матео, отмахивающегося на пороге дома косой от двух человек, вооруженных алебардами. Женщина зажала рот ладонью, боясь вскрикнуть и тем самым выдать свое нахождение. Еще пара грабителей (судя по разношерстной одежде, это были не солдаты) через окно проникли в дом, и Рамона в ужасе поняла, что через мгновение они появятся в тылу ее супруга, и бедному Матео конец.

Дитя своего отца отчаянно заколотило ручками и ножками. Живот беременной заходил ходуном, она охнула и набрала воздуха в легкие, чтобы предупредить мужа об опасности. В этот момент голова дражайшего супруга странно дернулась, и из шеи вылезло наружу длинное лезвие, а на белой ночной рубахе во всю грудь расплылось алое пятно. Матео рухнул на колени, выронил свое бесполезное оружие и, что-то промычав, уткнулся носом в ступени собственного дома.

– Обыщите дом и все вокруг, – прозвучала команда одного из нападавших. – Ценное забрать, остальное сжечь.

Только что неуклюжая, неповоротливая, охающая при каждом шаге, Рамона слетела вниз по приставной лестнице, как молодая минорка, и, пользуясь ночной темнотой и занятостью грабителей, начавших свою мерзкую работу с дома, выскользнула за ограду, под сень апельсиновых деревьев, и, уже не оглядываясь, что было сил – а уж этого добра у матери, защищающей свое дитя, в избытке – понеслась прочь.

Через полчаса, измотанная животным страхом и сухими колючками, превратившими в темноте босые ноги в кровавое месиво, она упала в кипарисовой роще на выжженную траву и только тогда решилась бросить взгляд назад. Крыша дома, под которой они с Матео прожили два года в любви и понимании, была объята яркими языками пламени.

… Маленькая, приземистая деревенская церквушка Святого Франциска, которую местные с гордостью именовали базиликой (вот бы удивился Папа), встретила поутру измученную Рамону лучезарной улыбкой пастора Матиаса и двумя роскошными оливковыми деревами у самого входа.

Священник успел задать вопрос:

– Что случилось, дитя мое? – после чего поймал рухнувшее в его объятия тело женщины.

Через пару часов, немного пришедшая в себя (сладкий кагор, лепешка с ветчиной и короткий сон на настоящей кровати сделали свое дело) Рамона, сдерживая слезы, в подробностях поведала пастору о случившемся. Матиас выслушал рассказ молча, изредка крестился, полушепотом обращался к Господу за милостью к страдальцам и прощением не ведающих, что творят. Когда Рамона закончила и сдерживаемые ею доселе слезы хлынули по припухшим щекам, а стены кельи содрогнулись от рыданий бедняжки, пастор обнял несчастную женщину и на ее вопрос, что же мне теперь делать, Святой Отец, ответил спокойным, умиротворяющим, как и полагается пастуху душ людских, тоном:

– Вынашивать плод, дитя мое, вот ваша главная и единственная забота нынче, за всем остальным присмотрит Всевышний.

– Да разве есть в этом какой-то особый труд, когда все предусмотрено природой человеческой? – горько усмехнулась, вытирая слезы подолом, Рамона. – Только терпение.

Пастор загадочно улыбнулся и поманил женщину пальцем:

– Пойдем со мной.

Узкий коридор без единого окна привел их к небольшой дверце. Матиас толкнул ее, и Рамона очутилась в боковом нефе прямо под лестницей, ведущей к органу (да не удивится читатель, сей непростой инструмент имелся в наличии у Церкви Святого Франциска и, весьма вероятно, как раз он и служил основной причиной называть скромный храм базиликой). В полумраке сводчатого потолка, у алтаря, прямо над входом в крипту, священник указал женщине на икону Мадонны с младенцем.

– Приглядись, – он поднял ближайшую свечу и подсветил икону.

Рамона ахнула, глаза святой были закрыты выбеленными, словно омертвелыми веками.

– Она слепая? – в ужасе прошептала женщина и схватилась за сердце.

– Ослепшая, – согласно кивнул Матиас.

– Ослепшая Мадонна… – эхом отозвалась Рамона, не смея оторвать пораженного взора от странного, пугающего изображения. – От чего?

– Как ты, например, от горя, – священник так же, не отрываясь, любовался иконой. – Или, что тоже не редкость, от любви.

– Святой Отец, – Рамона повернулась к пастору. – Богословские беседы, с намеками и притчами, вряд ли помогут мне сейчас с кровом и хлебом.

– Ты в доме Господнем, дочь моя, –неожиданно повысил голос священник. – А значит, под защитой Его кровать и еда найдут тебя, а вот слово мое все-таки выслушай. Как действует Отец наш Небесный по отношению к «племени Евы»? Девочке Бог дает любви (наполняет ее сердце) к родителям и братьям-сестрам. Девушке добавляет (доливает в Грааль) на возлюбленного, новобрачная получает сверх того для мужа, а мать принимает сверху на детей. Вибрации всех этих порций любви разные по частоте, но суммарно усиливающие друг друга до тех пор, пока душа не перекроет хотя бы один из этих потоков. В этом случае нарушается баланс энергетического цветка, и что происходит? Неотданная любовь (не пропущенная через себя) к родителям (к семье в целом) перенаправляется дальше, на возлюбленного (или супруга); в переполненном русле мужчина «захлебывается и даже тонет», что порождает, в конечном итоге, его к паразитированию ( энергии от женщины в его распоряжении в избытке) и «несчастную любовь» для девы.

Пастор кивнул на живот Рамоны:

– Если женщина понесла в это время, то, в попытках синхронизировать потоки, она отбирает у мужчины любовь (на своих обидах, как правило, всю) и переводит ее на носимое дитя. У такой роженицы даже околоплодных вод в избытке. Ребенок, родившись, будет окружен не просто чрезмерными заботами: повышенное внимание к нему приведет к становлению сознания эгоиста, хилого и при этом перекормленного, обвешанного материнской елейной любовью, ее же ненавистью к отцу и бесконечными страхами за каждый шаг чада.

Матиас растянулся в улыбке и подмигнул ошарашенной Рамоне:

– Но, это не твой случай.

Он снова поднес свечу поближе к иконе и, глядя на прекрасный женский лик, почти влюбленно промолвил:

– Мадонна «слепнет» в заботах, нет-нет, не о ребенке, но о собственной самости. Все попытки наладить прохождение потока энергий от Создателя, дабы она, его дитя, возлюбила ближнего без разбора самым гармоничным образом, упираются в традиционное решение: перекрыть все русла и оставить одно, единственное (хныкающее создание в колыбельке), или, в самом крайнем случае, добавить к нему домашнее животное (вид выберете по вкусу).

Пастор мягким движением руки осторожно коснулся притихшего живота Рамоны:

– Человеческое дитя способно воспринять ту часть материнской любви, которая ему положена. Не забывай, Бог наполняет энергией и его самого, а когда готовящуюся к переходу душу нагружают сверх требуемого, и она при этом пытается вернуть матери полученное ею от Творца, то встречный материнский поток заглушает (сносит) все попытки малыша, отсюда частые болезни, особенно явные, вроде кожных, дабы мать воочию могла увидеть плоды своего «труда».

Он умолк на минуту, осмотрелся, будто впервые видел церковь изнутри, а затем, словно вспомнив что-то, встрепенулся, что тот воробей, и воскликнул:

– А теперь к тебе. Если женщина испытывает горе, обусловленное потерей, нанесенными обидами, любой причиной, послужившей следствием ее отторжения от мужа, механизм перенаправления потоков энергии одинаков, что приводит к мысли об идентичности чрезмерной любви и чрезмерной печали. Мадонна и в этом случае слепнет по отношению к миру, бескрайние просторы Вселенной заслоняет от нее детская кроватка.

– Святой Отец, – Рамона поморщилась от головной боли и подступившей тошноты, – мне нужно прилечь.

– Да, конечно, – спохватился пастор. – Прости меня, старик заболтался, пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Они снова вернулись под органную лестницу, юркнули в знакомую дверцу, но в коридоре свернули не налево, к келье Матиаса, а направо. Пастор под руку довел шатающуюся женщину до ее комнаты, точно такой же кельи, как и у него самого, и, впустив Рамону внутрь, закрыл за собой. Солнце не пробежало и трех четвертей от положенного ему пути на небосклоне, а глаза бедняжки закрывались сами собой. Обессиленная смертью мужа, переживаниями о ребенке и общим недомоганием, она уснула, едва коснувшись щекой свернутой валиком рясы, использованной в качестве подушки. Там, куда погрузилось сознание Рамоны, Матео, по-особенному юный и жизнерадостный, в белых одеждах, источающих мягкое сияние, говорил с ней о любви и поведал об удивительном месте, в котором он познакомился с их дочерью, прекрасной, умной и, ты будешь поражена, дорогая, очень старой душой. Она, мудрая и все понимающая, просила передать тебе…

Дверь в комнату скрипнула, и Матео из сна, не договорив, исчез в белом тумане, а вместо него, перед мутным взором Рамоны, предстал отвратительного вида горбун, низенького роста человечек со всклокоченными волосами, бегающим взглядом узких, серых глаз и в лохмотьях, почти не скрывающих его грязное и тощее тело.

– Простите меня, сеньора, – прошептал он, отчаянно тряся головой, угрожающей вот-вот оторваться от тонкой шеи. – Я забыл одну свою вещь. Секунда, и меня здесь не будет.

Горбун уверенно ринулся в угол комнаты, сунул руку за сундук, пошарил там и выудил на свет Божий засохшую корку ржаной лепешки.

– Мой ужин, – с гордостью сообщил странный гость, отвесив смешной поклон, и еще более потешно попятившись задом к выходу, любовно прижимая при этом к груди свою драгоценную корку.

– Кто вы? – Рамона привстала на локте, испытывая необъяснимое чувство жалости и, одновременно, интереса к незнакомцу.

Человечек остановился, не менее удивленный неожиданной реакцией сеньоры на его вторжение.

– Я Себастьян, – он задумался, возможно припоминая собственные титулы, звания или даже заслуги, но, решив остаться «в тени», поскромничал. – Просто Себастьян.

– Вы служите в церкви? – Рамона попыталась сгладить неловкость момента и, придерживая живот, села на кровать.

– Скорее, церковный попрошайка, – серьезно ответил Себастьян. – Работа не сложная: стой у паперти и одним своим жалким видом доказывай прихожанам, что все их беды ничтожны, если руки и ноги на месте, а голова способна рождать мысли не только о еде и крове.

– А о чем еще? – с интересом спросила Рамона и улыбнулась, впервые за последние сутки.

– Например, о Боге, – Себастьян оставался серьезным, несмотря на комичный внешний вид. – Или, в твоем случае, о ребенке.

– Ну, – отмахнулась женщина, – о нем я думаю постоянно.

Она погладила себя по животу:

– Этот проказник не даст позабыть о себе, вот еще бы умел он вещать оттуда.

Рамона расхохоталась, а Себастьян, сделав довольно грациозный жест рукой, абсолютно невозмутимо (что являлось, видимо, его визитной карточкой), предложил:

– Могу поработать переводчиком. Хотите?

Женщина, испытав долгожданную нервную разрядку, вытерла слезы с глаз:

– Конечно, давайте.

Горбун приблизился к Рамоне и кивнул на живот:

– Можно прикоснуться?

Женщина, воспринимая происходящее как шутку, ответила согласием.

– Как растет семя человеческого тела? Оно получает Божественный Свет, то есть, любовь Творца, прямо в центр Искры и, одновременно, питается материнским соком (любовью родительницы). Здоровый процесс вынашивания идет в балансе этих энергий. Что будет с зернышком, не получай оно достаточно влаги (материнской любви)? Оно засохнет, понятное дело, озаренное лишь Светом Небесным, так матери теряют плод до срока. А что произойдет, если материнская любовь, а на поверку –страх, будет чрезмерна? Она собственными руками зальет семя, и росток «сгниет» (откроет глаза этому миру с материнскими наслоениями страха, как ила).

Рамона перестала улыбаться и одернула руку горбуна. Себастьян, без возражений, сделал шаг назад.

– Нет-нет, – тут же воскликнула женщина. – Не уходи, просто мне нужно …

Она запнулась, а странный гость подсказал:

– Переварить услышанное.

– Да-да, именно.

– Ты послушай дальше, тебе это поможет, – промолвил Себастьян и, получив молчаливое согласие, продолжил: – Будущая мать (хотя почему будущая? Носишь дитя – уже мать) формирует ребенка (в утробе) под себя, то есть, своими понятиями, желаниями, страхами и сомнениями, реже – радостью ожидания и грядущим счастьем. Она, получив от Творца «заготовку» (Искру Божью), начинает ее активно деформировать. Есть ли в этом ее вина? Конечно, нет. Этой подготовительной работой мать создает тело причин ребенка (Каузал) по плану Кармического Совета. К примеру, если душе в воплощении предписано избавиться от повышенной тревожности, то есть воспитать в себе доверие к Богу и Его водительству, кто, как не тревожная мать, сформирует в будущем человеке нужную склонность. Общая с плодом жидкостная среда прекрасно подходит для передачи нужной энергии (информации), и пока цела пуповина, ребенок берет (вынужденно) все, что предлагает ему мать, и только после разрыва родительского «моста» душа сможет сама выбирать, что принимать, а что нет.

В дверь постучали:

– Рамона, дитя мое, вы не спите?

– Нет, пастор, – с радостью отозвалась женщина. – Входите, я не одна.

– А, Себастьян, – Матиас улыбнулся, увидев горбуна. – Пришел за ужином?

Убогий, как верный пес, тот завертелся вокруг ног священника, поскуливая и повизгивая от восторга. Пастор потрепал его за ухом, похлопал по щеке и, взглянув на женщину, сказал:

– Себастьян еще и немного художник, Ослепшая Мадонна – его кисти. Нам пора, Рамона…

… – Пора, Рамона, вставай, – такой родной, слегка с хрипотцой голос Матео прозвучал у самого уха.

Женщина открыла глаза, рядом, на пахнущем утренней росой сене, устроился улыбающийся во весь рот муж.

– Знаешь, дорогая, – он чмокнул жену в щеку, – мне приснился поразительный сон.

– Про разбойников, – поспешила угадать женщина, пытаясь собраться с мыслями и уместить в новую реальность воспоминания о Матиасе и Себастьяне.

Матео рассмеялся:

– О нашем ребенке, я разговаривал с ней.

– С ней? – Рамона счастливо улыбнулась наступившему дню, живому и здоровому супругу и отчаянным толчкам под сердцем.

– У нас будет дочь, – Матео обнял жену и положил ладонь на «прыгающий» живот. – Самая красивая.

Семь вопросов

– Собираешься туда? – спросил меня Ангел, белой вспышкой плюхнувшись на облако рядом со мной. Он всегда пикировал бесшумно, его фирменный прием – складывать крылья и камнем падать прямо в мои объятия, невзирая на текущее настроение или занятость.

Далеко внизу, по бархатно-изумрудной равнине вилась сине-серая лента реки, старательно огибая холмы с гладкоствольными соснами и небольшие островки дубовых рощ.

– Уже соскучился? – крылатое существо мягко ткнуло меня в бок. – Ну, признавайся.

Строго говоря, ни облаков, ни деревьев, ни травы, ни воды в этом мире не существовало, все описанное выше материализовалось моим воображением, основанном на обрывках памяти, и склеивалось в некую событийную ленту посредством желаний.

– Нет, не скучаю, – ответил я, посмотрев в его бездонные глаза, – но надо.

И протянул пернатому товарищу бумагу (представив ее к тому же с тиснением и несколькими печатями, для солидности).

– Уже получил, – присвистнул Ангел. – Поздравляю!

Он уселся поудобнее, чуть отодвинувшись от края облака, чтобы не свалиться (шутку Хранитель, легко читающий мои мысли, не оценил), и торжественно произнес:

– Контракт.

– Можно про себя? – буркнул я недовольно и снова вернулся к созерцанию отражавшихся в реке облаков.

– Сам-то читал? – Хранитель уставился в текст.

– Три раза, – я поморщился, разглядывая, как мальчишка внизу только что поторопился дернуть удилище, и довольно крупный ерш успел выплюнуть наживку и, подняв фонтан брызг, вернулся в родную стихию.

– Понятно, – эхом отозвался Ангел, не отрываясь от бумаги и слегка подрагивая крылами. По мере прочтения он качал головой, шмыгал носом, изредка вздыхал, и до меня доносились его скупые комментарии: «Ну, это ерунда», «Здесь можно и соломы постелить», «Что-нибудь придумаем», «Такие царапины быстро заживают» и тому подобные рабочие закладки на мое будущее воплощение.

Наконец, дочитав мой Контракт до конца, он изрек с самым беспечным видом:

– По-моему, терпимо.

Я, не оборачиваясь, кивнул и щелкнул пальцами, рыбаку все-таки удалось подсечь ершистого наглеца и вытащить его на берег:

– Ты посмотри еще раз про родителей.

Хранитель вернулся в начало, пошевелил губами, почесал затылок и согласился:

– Да, задачка.

Параграф, посвященный перспективному развитию личности, гласил: «В точке Невозврата Самосознания (тридцать третья годовщина земного воплощения души) наилучшим исполнением Контракта предусматривается либо карьера врача-дерматолога, либо писателя-прозаика».

Сноска в конце предложения поясняла, что на врача выводит семья бедняков, где отец-алкоголик в порыве опьянения убивает жену, оставляя сына сиротой в пятнадцатилетнем возрасте (мать умирает у него на руках). Мальчик решает стать врачом, и социум, и судьба формируют в нем циника.

Писатель происходит из графской семьи, где отец (старый граф) выгонят жену (оклеветанную) за измену, и сын воспитывается им в ненависти и неуважении к женщинам, вырастая великолепным циником, владеющим словом.

Ключевое качество, коего требовал Совет от души – цинизм. Зачем – так далеко мой взор не простирался, им, Высшим, виднее.

Мой Хранитель, существо добрейшее, но излишне прямолинейное, поцокал бледно-розовым языком:

– Да, брат, воплощение плевое, считай, легкая прогулка, а вот выбор, как в него войти…

Он сделал глаза круглыми блюдцами, и я увидел в них собственную обескураженную физиономию:

– Основная работа здесь, постарались в Совете.

Пернатый шутник «погрузил» себя в облако, оставив на поверхности только голову, ну чисто джин из бутылки:

– Кого выберешь матушкой?

Я посмотрел вниз, рыбачек уже развел костер и ждал, когда закипит вода в котелке, чтобы сунуть туда беднягу ерша, у которого от такой перспективы глаза вылезли из орбит:

– Обоих жалко.

– Ух ты, – восхитилась ангельская голова. – Помнишь само чувство или только слово.

Я отвернулся от процесса готовки обеда, дабы не видеть гибели несчастной рыбины в бурлящих водах человеческой безжалостности:

– Только слово.

Мой Хранитель, что-то заподозрив, раздвинул крылами пушистую перину облака и посмотрел вниз:

– Да он ее сейчас сварит, на тебя тоже как-то вылили кипящей смолы, помнишь, при штурме…

– Не помню, – раздраженно отмахнулся я от комментариев пернатого чудака, постоянно рассказывающего всяческие гадости обо мне, при этом прекрасно зная, что проверить их истинность пока мне не по силам.

Ангел заржал, одновременно с этим восстанавливая целостность моей «воздушной перины»:

– У тебя глазищи тогда были, точно как у этого ерша.

– Очень смешно, – буркнул я и решил сменить тему воспоминаний.

Рыбак, река и ерш в котелке тут же исчезли, а на их месте появилась бесконечная гряда желтых барханов, редкие колючки, перекатывающиеся через песчаные волны, и грустные скорпионы, поглядывающие на одинокое облако – редкое явление в их знойных краях.

– В графском доме послаще, потеплее и вообще научишься грамоте и игре на рояле, – Ангел «вылез» из облака и уселся на корточки, укутавшись, как личинка бабочки, крыльями.

– В сотый раз, – я не посчитал его аргументы весомыми.

– Ну, грамотным ты уже был, – Хранитель закатил глаза и начал загибать пальцы. – Четыреста восемьдесят шесть раз, согласен, не интересно.

Пернатый насмешник заглянул в Контракт:

– И в этой стране рождался неоднократно.

– Сколько? – спросил я безразличным тоном, просто так.

– Четыреста восемьдесят шесть раз, – Ангел посмотрел на мое удивленное лицо и снова рассмеялся. – Шучу, какая разница?

– Наверное, – промямлил я, все время думая, как правильно поступить.

– Вот и чудно, – Хранитель не закрывал рта (если честно, иногда это надоедало, даже в мире, где частенько приходится оставаться наедине с собой). – Быстро выучишь язык.

– Ту, которую муж лишил жизни, точнее, душу тела, – вдруг «очнулся» я, – особенно жалко.

– Это всего лишь слово, – напомнил Хранитель надменно.

– Здесь – да, там – нет, я помню… Что-то внутри меня шевельнулось, и я подумал: зачем мальчик вытащил из реки ерша? Ему не хотелось есть, он был сыт.

– Желаешь голодать и спать на жестком? – Мой Ангел весело подмигнул: – Давай посчитаем, сколько раз это уже было?

Я отрицательно покачал головой:

– К ней тянет сильнее.

– Знаешь что? – Он придвинулся ближе, и знакомая волна тепла и любви окутала меня мягким «пледом». – Не могу смотреть, как ты мучаешься с выбором. Давай проверим вашу связь в условном прошлом.

– Ты же знаешь, – я с удовольствием юркнул к нему под крыло, – с выдачей Контракта Совет закрыл мне доступ в Библиотеку.

– У тебя есть возможность отказаться от Контракта, – Ангел погладил меня по голове, и на миг тяжелые мысли испарились, а на ядовитые хвосты скорпионов упали редкие, но крупные капли дождя.

– Да, – кивнул я, – осталась одна, последняя.

– Откажись, и посмотрим, кто вы друг другу, – мой дорогой ангелочек никогда не гнушался чуть-чуть «поднарушить» принятые здесь правила поведения, и в этот момент я подумал, как же ему, пройдохе, удалось заполучить столь высокий статус, светящиеся очи и белоснежные крылья.

– Но за это время на Земле пройдет лет сто, и они обе уже будут здесь, в качестве нас, – я развел руками, на что Хранитель, существо вечно нейтральное и от того рассудительное до безобразия, преспокойно ответил:

– Зато поймешь, почему тянет именно к «нищенке».

– Нет, – внутри происходило нечто, не похожее на обычные желания, коими тут можно было конструировать окружающую реальность, скорее это были вибрации, напоминающие земные чувства. – Буду рождаться сейчас, только выберу намерение, и все.

– Дай мне «минутку», – Ангел взмыл вверх, в его беспокойной голове явно зародилась какая-то идея.

– Но там пройдет два или даже три года, – воспротивился я, происходящее во мне давало знать о себе все сильнее.

– Ребенка ждут и дольше, – нравоучительно произнес Хранитель. – Некоторые даже лечатся. – Он усмехнулся: – Как будто от химических соединений что-то зависит. Жди.

И с улыбкой Чеширского кота мой Ангел испарился на фоне голубого «неба».

Все, занавес, решил я. Мой защитничек под благовидным предлогом удалился на неопределенное время с сомнительным результатом, очень даже в его духе. Надо решаться на что-то самому. Мысль в этих местах материализуется мгновенно, в моей ладони оказалась монетка. Вместо орла на ней был выбит женский профиль с прямым носом и высоко задранным подбородком, изображение на решке принадлежало взлохмаченной даме с мясистым носом и пухлыми щеками, соответственно: Графиня против Нищенки.

Что ж, жребий, так жребий. Я уже было собрался подбросить монету и определить свою судьбу на ближайшее воплощение таким вот простым, даже можно сказать, варварским методом, как за спиной насмешливо прозвучало:

– А если упадет на ребро?

Я раздраженно обернулся, помните Рафаэлевских граций? Три ангела, один из которых, естественно, мой насмешник, взявшись за руки, приняли соответствующие позы, только вместо яблок у каждого была точно такая же, как и у меня, монетка.

– Разрешите представить, – мой Хранитель улыбался во весь рот, демонстрируя безупречные зубы. – Мои коллеги – Ангел Графини и Ангел Нищенки. Прошу любить и жаловать.

– И на кой они мне? – бухнул я угрюмо, картавя, как мальчик с удочкой на реке, которую я снова «сотворил» внизу, прямо под облаком.

– Не хами, – Хранитель разорвал фигурную композицию. – Они отвлеклись от подопечных по моей просьбе ради тебя, не теряй времени. Чужие ангелы имеют возможность ответить на семь вопросов. Начинай, только хорошенько взвесь, о чем будешь спрашивать. Варианты вроде «Где прячет деньги» или «Разрешает ли сладкое после еды» не пройдут. Давай.

Все три пернатых «грации» внешне не отличались друг от друга. Они уставились на меня ангельскими очами с подобострастным видом, и мне показалось, при этом едва сдерживали хохот (если такой же, как у моего Хранителя, троекратно усиленный, выдержать будет невозможно). Ладно, тут, на Небесах, экзамены каждый, хотел сказать день, но Свет в этих краях не прекращается, а посему каждый миг, и никому не привыкать стоять перед очередной «комиссией» и ответствовать за прегрешения, содеянные в проявленном плане.

– Вопрос первый, – торжественно начал я, неожиданно припомнив себя в одном из воплощений, грузным, серьезным дядькой, стоящим на высокой трибуне перед притихшей аудиторией: – Как далеко каждая от Христа?

Судя по ангельским рожам, никто из них такого оборота не ожидал. Графский хранитель икнул, испуганно посмотрел на собратьев и, пожав пушистыми плечами, выдавил:

– Ну, если Христос пищит, как комар, то Графиня ухает, словно перегретая долгим боем мортира.

Ангел Нищенки, почесав перья на затылке, поддержал заданную коллегой аллегорию:

– А моя подопечная гудит, как колокол, погруженный в воду.

Хранитель из-под крыла незаметно показал мне большой палец, и я сделал вывод, что обе потенциальные матери достаточно далеки от вхождения в Христосознание, что неудивительно, ибо и я сам вибрировал столь же низко, яблочко от яблоньки, или как там говорится.

Второй вопрос пришел в голову сам собой, без каких-либо усилий с моей стороны.

– Как близко подопечные к себе?

Хранитель одобрительно покачал головой, а Графский ангел, несколько стесняясь, ответил:

– Между Графиней и ее «Я» только зеркало. Ее сознание «живет» отраженной волной собственной внешности.

– Она красива? – неожиданно поинтересовался Хранитель, словно и не был бесполым существом.

– Человеки находят, что да, – Графский ангел посмотрел на меня. – Первенец ее обещает появиться на свет статным красавчиком.

Хранитель пихнул меня в бок:

– Ну, чем не причина стать циником? Внешность – прекрасный аванс.

Ангел Нищенки нетерпеливо потряс рукой:

– Позвольте ответить мне. Сознание моей подопечной «питается» словом супруга, грубым и уничижительным. Она далеко не уродина, но ребенок, особенно мальчик, внешностью пойдет в отца-алкоголика.

– То есть, будет безобразным, – сделал заключение с видом эксперта Хранитель и выразительно посмотрел на меня.

Я улыбнулся. Внешность, коей в проявленных планах уделяют чрезмерное внимание, после возвращения осознается как нечто, чем спокойно можно было бы пренебречь, а в некоторых случаях – сделать это обязательно.

– Если можно, третий вопрос, – вдруг воскликнул Ангел Нищенки. – Подопечной плохо, я должен быть рядом.

– Как видят Бога? – не раздумывая, вновь из ниоткуда вытащил я вопрос.

Графский ангел, как петушок перед выяснением отношений с соперником, забредшим на беду в чужой курятник, похлопал себя крыльями:

– Безжалостным и глухим к ее мольбам о ребенке, во всем остальном Он прилизан и благолепен, и достоин упоминания ею перед обедом и двугрошовой свечки на Пасху.

Все разом повернулись к Ангелу Нищенки, тот, в отличие от собрата, ответил более сдержанно:

– Как затянувшуюся надежду на просвет во тьме бытовых неурядиц на фоне беспробудного пьянства мужа и ожидания появления долгожданного ребенка. Ей очень хочется девочку.

Хранитель снова «обжег» взглядом мое сознание, однако я остался спокоен, мало ли чего желаем мы там, внизу, как говорится, человек полагает, а Бог располагает.

– Бегите к ней, – сказал я защитнику Нищенки. – Я подожду со следующим вопросом.

– Ей уже лучше, – отмахнулся он, настроившись на волну подопечной. – Давайте продолжим.

Хранитель чувствительно хлопнул меня по заднему месту.

– Давай, дружок, не тяни, а то роженицы состарятся.

– Как видят мир? – вопрос, поразительное дело, сам слетел с губ.

Графский ангел, так же решив не тянуть резину, быстро заговорил:

– Смотрит, как на полотно известного мастера: гармоничную, привлекательную, дорогую, эксклюзивную картину внутри своего мирка (дом, парк, общество, выезды, интересы, окружение) в дурной, полусгнившей, разваливающейся оправе (все, что происходит и имеет место быть за оградой имения).

Ангел Нищенки, перехватив эстафетную палочку, продолжил столь же энергично: