Czytaj książkę: «Парадокс»

ПАРАДОКС

Шаповалов

Роман

ГЛАВА 1

Я проснулся рывком — будто сорвался с обрыва. И первое, что врезалось в сознание — не утро, не мысли о делах, а… гимн. И не какой-нибудь там, а самый настоящий гимн Советского Союза. Да-да, именно тот, родной, исторический, пафосный хор. Я даже слова различил: «Союз нерушимый республик свободных…» И вот лежу, слушаю и думаю: это что сейчас было? Мне снится, что ли? Потому что следом бодрый мужской голос сообщил: «Сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует шести часам утра Московского времени», а следом беглое перечисление городов с соответствующими временными показателями и в завершении «Во Владивостоке — час дня». Какие, к чертям, «сигналы»? И когда это у меня завелось радио? Нет у меня его. И я не помню, чтобы я гимн ставил на будильник в смартфоне. Может быть это пранк от сына?

Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце тревожно бахает. Открываю глаза — и тут меня накрывает второй раз. Я лежу в кровати своей старой квартиры. Той самой, в которой жил когда-то давным-давно. Как я догадался? Да потому, что смотрю на тот самый побеленный потолок из прошлого, а на нём, во всю длину, как родная метка, знакомая трещина на стыке между плитами. Я её помнил до последней мелочи, потому что в юности частенько лежал и философствовал в неё глазами. И вот сейчас я смотрю на неё снова. В деталях. Прямо как в фильме с очень хорошим качеством. У меня в голове первая мысль: «Ни хрена себе погружение во сне». Настолько четко, детально, с фактурой, с этой трещинкой. Обычно сны все какие-то мыльные, а тут — Full HD, если не 4K. Сплю или нет? Абсолютно ясная голова. Никакого тумана. Это настораживало больше всего. Даже щипать себя не пришлось. Просто, когда машинально протёр глаза, увидел свою руку. Рука — моя. Самая обычная. Но есть нюанс: она молодая. Не просто ухоженная и гладкая, а именно молодая. Кожа чистая, никаких тебе пигментных пятен, никаких шрамов и мелких морщин, которые я за последние годы уже, вырастил и к ним привык. Я поднимаю вторую руку — эффект ровно тот же.

В этот момент мозг, похоже, сдаётся. Я в одно движение подрываюсь с кровати. И кровать отвечает обиженным протяжным кряком, потревоженных досок и пружин. Звук знакомый, до дрожи.

Оглядываюсь вокруг. Всё — либо мир сошёл с ума, либо я. Варианты примерно одинаково «приятные». Комната — моя старая, школьно-юношеская. Не «похожа», не «как две капли воды напоминает», а прям родная, до последней пылинки. Такое ощущение, что кто-то аккуратно перенёс меня в прошлое на тридцать с лишним лет назад. Вот и не верь после этого в сверхъестественные силы.

Справа от кровати, в изголовье, вплотную шкаф — видимо, чтобы по утрам тренировать моё чувство самосохранения и акробатические навыки. Встать можно только с одной стороны, и то с элементами гимнастики: сделаешь неловкое движение — воткнёшься в угол носом. И ведь когда-то, я искренне считал эту тесноту «рациональной планировкой».

На стене — ковёр. Икона эпохи, от которого у меня глаз всегда дёргался. Я хотел постелить его на пол, но места не хватало, а на стене он бесил этими красными розами. Но его купила мама. Теперь висит, как напоминание о ней.

В углу — мой секретер. С первого класса до четвёртого курса техникума был мне вместо стола, помощник и склад детских ценностей. Тот самый, раскладной, с откидной столешницей. Открыт настежь, верхние полки забиты книгами в два ряда. Внутри — бобинная приставка «Нота 203». А рядом — мои самодельные стереонаушники и аккуратная стопка белых коробок с лентами. На торце одной — кривая надпись, сделанная мною давным-давно: «Roxette». Буквы пляшут, будто писал их в автобусе на коленке.

Я застываю, рассматривая экспонаты в музее собственной юности. Стены, шкаф, ковёр, магнитофон… Запах знакомый — смесь старой мебели, пыли и чуть сладкого выветрившегося парфюма «Дзинтарс — Кристина», которым ещё недавно пользовалась мама. Комната со всеми этими странностями, нелепостями и мелочами, которые я, казалось, забыл навсегда. Но стоило их увидеть — и память вернулась.

Я замер в этом театре воспоминаний всего на секунду — и тут же меня настигла суровая реальность. Сделав шаг не глядя, я с молодецким энтузиазмом впечатался мизинцем прямо в ножку шкафа. Боль прошила насквозь, будто я лишился пальца, и от неожиданности я рефлекторно дернулся вперед — прямо лбом в угол того же самого шкафа.

Для полного комплекта не хватало только, чтобы эта деревянная махина рухнула мне на голову. Боль была самой что ни на есть настоящей, до слез. Я даже не выругался — просто зашипел сквозь зубы, хватая ртом воздух, потому что дыхание перехватило намертво. Нога пульсирует, голова гудит, во лбу — пульсирующая звезда. Сомнений больше нет: я в самой что ни на есть реальной реальности. И она, судя по всему, с кулаками.

Я оглядываюсь ещё раз, уже внимательно. Провожу ладонью по ворсистому ковру — под пальцами знакомое, мягкое тепло. Касаюсь книжных корешков — они самые настоящие, с потертостями и заломами. На секунду приподнимаю крышку секретера — она всё так же протяжно скрипит. Сердце колотится как отбойный молоток, а на лбу чувствую испарину.

В голове завертелся целый рой вопросов, каждый из которых жалил больнее, чем ушибленный мизинец:

— Какого чёрта здесь происходит?

— Каким образом я здесь оказался?

— Здесь, это где?

— И главное — бывает ли такое в природе?

Последнее, что я мог восстановить в памяти — как вчера вечером лёг спать в своей спальне собственного дома. Не дожидаясь ответов от вселенной, я стремглав лечу из комнаты. Дверь в коридор — та самая, крашеная голубой масляной краской. Рукой касаюсь косяка — под пальцами шершавость старой краски. Я, как по наезженной траектории моего прошлого, несусь в ванну. Внутри — знакомая плитка. Отец клал, гордился. Сейчас смотришь — ну, такое себе. Кто так строит?

И вот оно — зеркало. Замерев перед ним, поднимаю глаза. Смотрю в зеркало — а там не я. То есть я, конечно, но не сегодняшний. Не тот, к которому привык. В отражении молодой. Сука… совсем молодой. Я даже забыл, как дышать. Лицо моё, без вопросов. Но то, «тогдашнее». Острые скулы, квадратный подбородок, и никаких намёков на второй. Кожа ровная, свежая. Глаза ещё не уставшие — без морщин и тёмных кругов. Волосы русые, без седины. И самое удивительное — я прекрасно вспомнил себя таким. Именно таким я вернулся из армии: крепкий, жилистый, с лицом, на котором уверенность мешается с растерянностью и спортивным азартом.

Наклоняюсь ближе к зеркалу, шевелю губами, моргаю — на стекле испарина от дыхания, отражение синхронно. Всё честно. Провожу пальцами по щеке — кожа тёплая, гладкая. Приплыли… И меня накрывает:

— Нихера сибееее… — Почти кричу я. Голос — тоже мой прежний. Но более звонкий, без хрипотцы, которая появилась ближе к зрелым годам. Мозг в этот момент уже не просто протестует — он орет: «Шизофрения надо полагать!»

Замер у зеркала, держась за раковину, чтобы не грохнуться, вглядываюсь в себя, чувствую запах старого мыла, слышу радио за стенкой и ощущаю, как босые ноги мёрзнут на холодном кафеле.

Это всё самая настоящая реальность. Я ловлю себя на мысли: а куда же делся тот самый «я»?

Вылетаю из ванны — и через пару скачков уже на кухне. Квартира маленькая, «двушка»: одна нога ещё в ванной, другая уже у холодильника. Над столом — отрывной календарик. Не смартфон, а честный бумажный прямоугольник. Смотрю: «Пятница, 16 августа». 1991 год. «Пабам», — и с чувством отрываю листок. Под ним — «Суббота, 17 августа». Выходной. Уже легче. Впрочем, через пару дней закрутит так, что никому мало не покажется.

Из радио на подоконнике булькает голос диктора.

— В проекте Основных направлений в конкретных заданиях и цифрах материализуется программная установка партии на ускорение социально-экономического развития страны до 2000 года, достижение качественно нового состояния советского общества, глубокое преобразование его производительных сил, совершенствование производственных отношений — и ещё всякое бла бла бла. Голос уверенный, спокойный, будто он не о перестройке, а на курорте прогноз погоды зачитывает. Несёт горбачёвскую ахинею про успехи и светлое будущее. А в воздухе уже пахнет кровью, дерьмом и дымом пожарищ. И огромными потерями для тех, кто ещё считает себя советскими людьми.

Что имеем? Сейчас август девяносто первого. Я живу в родительской квартире один — самостоятельный, взрослый и целеустремлённый, если не считать розовых фантазий о будущем. Мама умерла в прошлом году — жертва не только болезни, но и советской хирургии, которая иногда лечила, а иногда… ну, как повезёт. Нам не повезло. Отец долго не задержался в статусе вдовца: через месяц перебрался к какой-то барышне, имя которой я не утруждал себя запомнить. Сестрёнка жила у тётки — матушкиной сестры. Логика простая: девочка маленькая, нужна опека, а мне сидеть с ней было некогда. Днём — работа в кооперативе, вечером тренировки в атлетическом клубе «Прометей». Идеальный баланс: днём со сварочным аппаратом «трахаюсь», а вечером — со штангой и гантелями до трясущихся ног. Качалка мне помогла пережить смерть мамы. И сделала это лучше всякого психолога.

Я помню тот август девяносто первого. Страна трещит по швам, по телевизору одно, на кухнях другое. Но сейчас, стоя здесь, я впервые задумываюсь: а было ли всё именно так? Или история слегка переписала сама себя — и заодно меня? Может, это моя задача — всё переписать? Опыт у меня — будь здоров, знаний — товарный состав.

А вдруг это тот же август, только с чьей-то ехидной «поправкой»? Может, я вернулся не в прошлое, а в его версию 2.0? И снова те же вопросы: что случилось со мной, пятидесятишестилетним? Раздвоился? Умер и воскрес? Или просто… блядь, не знаю.

Холодильник ворчит, радио бубнит. Я стою у балконной двери, смотрю во двор: каштаны, тонкие берёзы. Я помню их из двадцать первого века — огромными, сильными деревьями. Сейчас они другие, прежние. Как и я, молодые. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу — пытаюсь остудить перегретые мысли.

И тут на меня вновь накатило, не по-детски, не знаю истерика или нервный срыв: я от души расхохотался на всю квартиру. Да если бы только, я заржал как конь, до слёз, до икоты и потемнения в глазах. И постояв так ещё некоторое время откашлявшись и встряхнувшись дал себе установку «Соберись, мля!»

Зажёг фитиль в газовой колонке. И под душ. Контрастный — лучшее решение. Пара секунд под горячей, потом резко холодная. Организм в шоке: «За что?» Но через пару минут я привыкаю, успокаиваюсь и даже ловлю вайб, а через десять минут — как энерджайзер. Голова ясная, настроение бодрое. Мысли закрутились. И одна понравилась особенно: а ведь я дам-таки всем просраться. В хорошем, конструктивном смысле. Время перемен — время больших возможностей. И у меня максимальная комплектация: молодость, здоровье, сила, знание будущего и опыт. То, чего в двадцать два года обычно не бывает.

Разве я не мечтал пройти этот квест «моя жизнь» заново, с опытом и мозгами на месте? И вот, пожалуйста: КЛАЦ! — словно кто-то наверху нажал на «перезапуск». И события сами вернулись. Да не какие-то скучные будни, а самый нервный, исторический перегиб. Одно неверное движение — и ты либо в легендах, либо в списке тех, о ком говорят: «Ну, умер и умер». Теперь я не стану тратить драгоценное время на пустые движения, а сразу пойду по проторенной дороге.

Всё это невероятно, но не мешало бы подкрепиться. Чем-то белковым, питательным и в меру калорийным. Я же пока ещё бодибилдер.

Побитый жизнью «Орск-3» с потёртой эмалью, но бурчит компрессором и светится изнутри жёлтым уютом. Пахнет горчицей и далёкими надеждами на лучшее будущее. Внутри — стандартный набор советского бодибилдера: куриные яйца, банка с чем-то маринованным, кастрюля с отварными грудками и такая же с рисом и овощной лоток, набитый зеленью и помидорами.

Пара несложных манипуляций — и на тарелке омлет из пяти яиц с помидорами и приличная горсть риса. Вполне себе для атлета. Хорошая форма — это не просто бонус, а фундамент. Но в этот раз — никакого фанатизма. В прошлой жизни я вбухал в спорт столько сил, что страшно вспомнить. До девяносто третьего вообще жил без радости: вечно голодный, злой, уставший. Массанабор, сушка, работав кооперативе — лишь бы хватило на еду и фарму. И только в девяносто пятом осенило: пресс — это не состояние мышц, а содержимое кошелька. В этот раз буду действовать сразу с умом. Время и энергию не восполнишь, а я годы труда в качалке потратил, а по итогу лишь пара фоточек с турниров по культуризму и беспонтовые кубки, из которых ни выпить, ни цветы поставить.

Честно говоря, есть у меня серьёзные сомнения, что мой визит сюда — это кнопка «перезагрузка» для всей истории. Хотя, если вспомнить любимый фильм младшего сына «Назад в будущее», осознаёшь: иногда достаточно малейшего изменения в самом себе, чтобы мир вокруг начал расходиться по швам.

Главное, чтобы я тут не «задвоился». Никаких двух версий меня, спорящих, кто из нас настоящий и чей паспорт подлиннее — я этого не перенесу. А батя мой — и подавно. Ему в своё время мороки хватало даже с одним экземпляром меня, а если их станет двое, он точно отправится в страну вечной охоты раньше времени.

И тут же — новый укол тревоги: а что теперь с моими детьми? В этой реальности их ещё нет, не родились. Если я здесь и сейчас, то получается, что я стёр всё своё будущее? От этой мысли стало не по себе. К этой мысли я пока ещё не готов. Я просто сойду с ума. Стоп.

Вернёмся к земному. Машины нет — пока не нажил. Зато, вот он, на балконе грустит мой спортивный велик — легендарный «Старт – Шоссе Москва-80». На трубках. Олдскульный железный конь, краска ободрана, тросики смотрят с укором. Но я помню, что ездил на нём. В прошлой жизни даже пару раз знатно разбивался, что до сих пор есть некоторое недоверие к двухколёсным.

Хватит рефлексии. Мне пора в клуб — знакомиться со своим прошлым. Одеваюсь. На мне белые шёлковые шорты и чёрная майка с надписью Active life. В этом времени любые принты на английском языке считались пропуском в «высший свет». На ногах — замшевые «адики». Выгляжу довольно стильно. Особенно если вспомнить, что велосипедок в «стране советов» днём с огнём не сыщешь. Их ещё не завезли. Но это ненадолго.

Я протиснулся с велосипедом через узкий коридор и выбрался в подъезд. Местный колорит встретил удивительным сочетанием запахов: густой «аромат» кошачьей мочи переплетался с запахом субботней выпечки.

Хорошо, что живу на втором этаже: пять секунд — и я на свободе. Без лишних раздумий запрыгиваю в седло, жму на педали, и всё — я превращаюсь в чистый поток ветра и свободы. Колени не скрипят, спина не ноет, ничего не щёлкает и не отваливается. Как же, мать его, чудесно жить, когда твой собственный организм не напоминает о каждой прожитой годовщине, а работает как новенький механизм! Молодость — самая недооценённая валюта. Заканчивается тихо и подло, а ты замечаешь это только когда стыдно нагибаться за упавшей монеткой при других людях. А я снова получил этот дар. Ноги работают как поршни, дыхание ровное, сердце не ругается на подъёмах. Второй шанс — сон наяву.

Лечу по знакомым улицам. Асфальт тот же, с ямками, дома те же — только такие милые. Подмечаю детали, которые позже исчезнут. Вот универмаг «Пазарджик» превратится в «Богемию», «Детский мир» отойдёт к коммерческому банку, а ларёк с мороженым исчезнет совсем. Забавно: еду по прошлому и вижу его будущее.

Пасмурно, тучи висят тяжёлые, как обещание дождя, но пока сухо. Для велика без крыльев это критично: одна лужа — и спина превратится в абстрактную композицию. Потом ходишь, как жертва Бэнкси. Поэтому еду и молюсь (в своём атеистическом стиле), чтобы дождь подождал хотя бы до вечера. Мчусь в «Прометей». Для меня это не просто клуб. Здесь и сейчас — это работа, спорт, друзья, место силы. И конкретная цель — увидеть Василича. В прошлой жизни я не успел с ним проститься. Он умер от рака, не дожив до семидесяти пары месяцев. Вечно некогда, вечно «завтра заеду», а потом бах — и некуда. И это «не успел» сидит в тебе, как камень в ботинке.

Наш кооператив примостился прямо в подвале пятиэтажки — там, где располагался клуб «Прометей». Занимали почти весь цоколь бывшего семейного общежития: три четверти пространства — под залы, а в самом конце подвала мы устроили мини-цех для сварки и покраски.

Творили в лучших традициях гаражной индустрии: профильные трубы, листовой металл и сварочный аппарат как главный музыкальный инструмент. Искры летели до потолка, запах жжёного железа и краски стоял такой, что хоть противогаз надевай, но из этого производственного хаоса у нас умудрялись рождаться вполне достойные тренажёры, стойки и силовые лавки. Часть оставляли себе, остальное — на продажу.

Мы буквально несли спорт в массы и ковали здоровье нации, параллельно пытаясь заработать хоть что-то в эпоху, когда страна уверенно летела в пропасть «дикого» рынка. Вокруг всё трещало по швам, а мы просто выживали своим трудом, делая то, что умели лучше всего — работали руками.

Вместе с тем я успевал регулярно и самоотверженно тренироваться, а Владимир Васильевич Козырев — он же Василич, он же Шеф, мой тренер и директор клуба — писал для меня планы тренировок и «правильные» курсы фармы. Меня пёрло как на дрожжах, я стремительно набирал силу и массу. Да и «пруха», когда ты на «фарме», зверская: энергия кипит, становишься заметно агрессивнее. Превращаешься в какого-то Халка — только тут о нём ещё и не слышали.

В клубе собирался пёстрый народ: школьники, мечтающие стать Мистерами Олимпия, работяги после смены, студенты, которые вместо лекций по марксизму-ленинизму предпочитали жать штангу и гантели. Кто-то качался, чтобы «девочек клеить», кто-то — чтобы в армии не загнуться. А я, вернувшись со службы, продолжил начатое ещё до армии. Просто безумно любил это состояние — когда мышцы гудят, голова пустеет и все проблемы отходят на второй план.

И вот теперь мне выпал шанс, который иначе как чудом и не назовешь: всё наверстать. Я могу снова увидеть тех, кого в моем будущем уже давно нет. Там, впереди, их фотографии пылятся в альбомах, а здесь — они рядом. Дышат, ворчат, шутят. Могут запросто плеснуть заварки в гранёный стакан и спросить, по-отечески: «О! Ромка! Ну что, как жизнь, молодёжь?»

Да, кстати, совсем забыл представиться. Я и есть тот самый Ромка. Тот самый, про которого лет через двадцать какая-нибудь Аня Плетнёва из «Винтаж» могла бы спеть: «Рома, Рома, Роман…». Ну, шутка, конечно! Хотя… кто знает?

Примчался в клуб. Спускаю велик в подвал — и тут он. Стоит посреди холла, как хозяин жизни. Живой, весёлый, уверенный. Владимир Васильевич. Мой тренер, наставник, гуру — без иронии, хотя в те годы я бы так вслух не сказал. Он поворачивается, улыбается — блеснув золотым зубом. Бодрое рукопожатие — и из меня будто выжимают душу. Ладонь широкая, сухая, как наждак.

– Ты что так рано? – без разогрева налетает он. – У тебя же треня вечером. Или в мастерской решил мне помочь? И вообще, бледный ты какой-то. Всё нормально? – Вопросы сыплются как удары по мешку, а я стою, как герой немого кино. Язык приклеился к нёбу. В голове крутится: это первый человек из прошлой жизни, кого я встретил. Живой, реальный Василич из плоти и крови. Пытаюсь что-то сказать, но выходит невнятно:

– Ээ… да я… это… Сон странный приснился… Рано встал… Клуб — второй дом…– Он смотрит внимательно, по-отечески, чуть прищурившись. Но вместо расспросов мягко хлопает по плечу:

– Ладно, потом расскажешь. Швеллер привезут — иди переоденься, поможешь машину разгрузить.

Иду по длинному коридору в раздевалку как обычно в прошлой жизни: уверенный, целеустремлённый, разглядываю трубы под потолком и свежую плитку под ногами. Время раннее, зал ещё спит, здесь только Василич. Дёргаю ручку на себя — обитая рейкой дверь со скрипом отлетает в сторону. Делаю шаг внутрь и замираю. Натыкаюсь взглядом на Ксюшу. Тренер аэробики, она же Ксю, она же Оксана. Стоит посреди раздевалки в одних трусиках, не успев прикрыться.

Я, при всей своей многолетней «насмотренности» и жизненном опыте, на секунду застываю. Оцениваю. Грудь на ровном шоколадном загаре кажется почти ослепительно белой. Для стройной фигуры — чуть великовата, но по форме — идеально, самое то.

— Айм сори, Ксю. — Я делаю вид, что отворачиваюсь, ищу на гвоздике свою робу, когда-то я точно здесь её и вешал и добавляю — Не ожидал, что тут кто-то ещё есть. Думал, кроме Шефа — никого.

— Роман, стучаться не учили? — шипит она надменно, но я замечаю: она прекрасно поняла, как именно я её только что оценил.

— Ксю, а чего я нового увидел? Хотя знаешь… мне понравилось. Ставлю лайк. — Она моргает. Раз. Два. Как будто перезагружается.

— Чего ты мне ставишь? — хлопает ресницами. — Лайк? Что это значит? Какой-то ты странный сегодня. — А я сдёргиваю тряпки с гвоздика, разворачиваюсь к ней в полуоборот — вроде и смотрю, и не смотрю.

— Это моя оценка. Высокая. Типа «одобрено, можно повторить». Знаешь, когда под фото жмут сердечко?

— Ты чего несёшь? Где ты мои фотки видел? — она краснеет.

— Я не о фотографии. Я о тебе. Мне очень понравилось. — Теперь уже осматриваю её с ног до головы. Задерживаюсь на лице. Глаза — большие, серые. И вдруг — странное видение: я смотрю на себя её глазами. Вау. Что это было? — Как мне не оценить, если появилась такая возможность? —Ксюша фыркает, но её губы дёргаются в улыбку, а в глазах заиграл странный блеск.

— Какой-то ты странный сегодня, — повторяет она.

— Так я опытный. Иммунитет. Считай это рабочим моментом. Шёл по делу, а тут такая прелесть…

— Не замечала за тобой такого опыта. Ты вечно такой спокойный… — Она говорит это, не отворачиваясь, глядит прямо в глаза — с вызовом, с хищной улыбкой берёт полотенце и накидывает на плечи.

— В следующий раз — три стука, пауза и ещё три. Это будет наш секретный код.

— Типа пароль? — отступаю к двери. — Наш?

— Типа предупреждение, что сейчас ко мне опять ворвётся человек, который «ничего нового не увидел». — И после паузы продолжает. — Но делал это с удовольствием.

— Договорились. — соглашаюсь я.

Я быстро выскользнул в коридор и прикрыл дверь, давая Оксане возможность прийти в себя. А сам замер, пытаясь осознать, что произошло. Нет, дело было не в её фигуре или внезапном стриптизе — это всё понятно и приятно. Смущало другое: то странное видение, когда я внезапно увидел себя со стороны, будто глядя на всё её глазами. Чётко, объёмно, до мельчайших деталей.

Я провёл ладонью по лицу. «Может, перегрелся? Или это уже возрастное?» — тут же усмехнулся я. Какой, к чертям, возраст, в самом деле? Может быть, это сознание строит фантомные видения? Не понял. В голове — форменный винегрет: тестостерон бурлит, адреналин скачет, а сверху ещё и эта странная лёгкость.

Но самое удивительное — её взгляд. Ни злости, ни банального смущения, только жгучий интерес и вызов. В той, «прошлой» жизни я для Оксаны был просто фоном, серым пятном в спортзале. Как, собственно, и она для меня. И вдруг этот обожающий взгляд. Даже «секретный пароль» придумала…

Чем же я её так зацепил? Впрочем, какая мне разница? Рома! Живи и радуйся!

Коридор пуст. Из тренажёрного зала тихо доносится музыка, где-то хлопнула дверь. На душе полное умиротворение и странное, почти пьяное: «А ведь это только начало».

В «прошлой версии реальности» Ксюша встречалась с Олежкой — нашим первым чемпионом края по бодибилдингу. Парень был харизматичный, очень нравился девушкам, этакий плейбой. Яркий брюнет с античным профилем и серыми глазами. Широкий, мускулистый, пластичный. Учился в пединституте, а подрабатывал в баре при Интуристе в вечерних программах. Стриптизёр, одним словом. Девчонки, естественно, на таких самцов западали моментально. Для них он был как живой постер с обложки западного журнала. Вечером поработает «экзотическим украшением программы» перед гостями, а уже через час его можно было увидеть в местном ресторане, в обществе очередной «мамки».

Но Олег, избалованный женским вниманием, долго за Ксюшей ухаживать не стал. Как говорится, добившись близости, «поматросил и бросил». И как-то, между прочим, в раздевалке выдал тайну своей потери интереса одной фразой: «Брат, там всё висит».

Но если уж быть честным, при беглом, но внимательном осмотре сегодня я не обнаружил у Ксюши ни одной «подвисшей» детали. По крайней мере, грудь у неё выглядела более чем впечатляюще. Так что его скабрезное «экспертное мнение» можно отнести скорее к категории мужских баек из серии «надо же как-то оправдать собственное блядство».

Но вот когда именно произошёл этот их скоротечный роман, для меня нынешнего являлось загадкой. Я начисто забыл. Сейчас же я стою в коридоре, вспоминаю всё это и ловлю себя на странной мысли: вполне возможно, в этой версии реальности всего этого ещё не было. Может, Олег ещё не успел стать тем самым «тем самым» для Ксюши, или их история пока только намечается на горизонте. Или вообще может не случиться. И тут же на ум приходит очевидное: надо бы мне самому проявить инициативу и пригласить её на чай-кофе. Я снова мысленно нажимаю на воображаемое сердечко, как на кнопку «нравится», и чувствую, как внутри просыпается лёгкий азарт. Утро определённо выдалось позитивным.

Скоро подъехал грузовик с металлом, и чтобы не задерживать машину, мы быстро разгрузили кучу труб и швеллеров, а потом так же быстро разложили всё на стеллажах у дальней стены мастерской. Когда закончили и немного перевели дух, шеф осмотрел аккуратно сложенный материал, довольно кивнул на выход.

— Ну что, пойдём выпьем чайку? — А мне очень хотелось, спустя тридцать пять лет, вновь насладится общением с мудрым наставником. Цех у нас располагался в конце клуба, так что путь к тренерской, где обитал электрический самовар, пролегал через качалку. Открываю дверь — и в нос бьёт коктейль: резина, железо, магнезия и трёхэтажное мужское упрямство. По пути мне попались знакомые ребята. Кто-то уже тягал штангу, кто-то крутил головой перед зеркалом, кто-то лениво разминался, делая вид, что вот-вот перейдёт к подвигам. Многие лица я узнавал — всё-таки мы здесь провели вместе не один десяток тренировок. Но имена аккуратно выветрились из памяти.

Лица знакомые, походка знакомая. А как зовут — хоть стреляй, не вспомню. А ведь я нахожусь именно в том же времени. Как это переварить? Чёрт его знает. Но признаваться вслух, что никого не помню, не хотелось.

Поэтому я выбрал универсальный способ общения: проходя мимо, каждому крепко жал руку — не просто дежурно, а так, чтобы человек почувствовал силу и искренность, — и сопровождал всё это фирменной репликой из моего личного «будущего»: «Мотивацию надо поднять!» — с характерным чеченским акцентом.

Звучало бодро, почти как боевой клич. И главное — универсально: подходит и тем, кто только пришёл и ещё осматривается в поисках свободных снарядов, и тем, кто уже вспотел, надрывая молодой организм тяжестями. В ответ раздавались довольные возгласы, шутки, смех — призыв пришёлся к месту. Времена меняются, а вот это — пожать руку, подбодрить, сказать «соберись!» — остаётся. И мотивирует не только того, кому говоришь. Но и себя, чего уж там.

И вот я снова в раздевалке. Скинул робу и быстро переоделся в свою тренировочную форму, которую узнал даже спустя тридцать пять лет. И, выйдя из помещения, в коридоре снова столкнулся с Ксюшей. Она как раз закончила вести группу.

— Ксю, пойдём с нами чай пить. — Она скользнула взглядом по мне, улыбнулась краешком губ.

— Скоро буду, Ромочка. — И вильнула бёдрами так, что я проводил её взглядом до самого поворота. Усмехнулся. Пошёл дальше.

А тут — ещё один знакомый силуэт. Старый приятель. В иной временной шкале я его тоже не видел давненько.

— Привет, киборг, — говорю я Димке, подходя к нему.

— О, привет, Ромыч! Ты тоже с самого утра на ногах? — Он крепко жмёт руку, и в его голосе — такое буднично-родное, что прошлое и настоящее накладываются друг на друга, как два прозрачных слайда.

— Решил с утра помочь шефу. А у тебя что?

— Ноги буду «убивать». Высокая интенсивность. Подстрахуешь? — Он широко улыбается. Я смотрю на него и вижу не только друга, но и того, кем он станет через тридцать лет. Охранник на проходной. Опустившийся, злой. Я знаю, что, если не изменю его жизнь — всё повторится.

— Да ты разминайся пока. Как на рабочие веса подойдёшь — кликни.

Он смотрит непонимающе, но потом кивает и уходит в зал. А я стою и думаю: сказать ему? Не поверит. А портить приятельские отношения не хочется. Поразмышляв несколько секунд над этим, иду в тренерскую, где меня ждут чай и неспешные разговоры с погружением в воспоминания и очевидно спортивные наставления. И, главное, там я смогу спокойно подождать Ксюху. Ибо мой интерес к ней неожиданно стал прямо-таки идеей фикс.

А с гормонами у меня, похоже, всё в этой реальности более чем: стоило вернуться в тело двадцатидвухлетнего, как в голове начался полный тестостероновый хаос. Придётся себя как-то контролировать. А то в таком голодном состоянии можно натворить разного непотребства. Берегитесь, девчонки!

— Уже налито, бери чашку. Вон сушки, если хочешь, — улыбается шеф, устраиваясь в своём любимом потёртом низком кресле в углу. Это кресло, по сути, его трон: сидеть удобно может разве что он один, остальные в нём либо проваливаются, либо теряют веру в эргономику.

Говорил в основном он. Я практически только кивал и поддакивал. Не от скромности — а потому что почти ничего из этих событий не помнил. У меня складывалось ощущение, что меня здесь раньше вообще не было.

— Помнишь, мы тогда решили… — говорит он. Киваю. Ничего не помню, но стараюсь выглядеть убедительно.

— И ещё ты сам предлагал… — продолжает он. Снова киваю, делаю вдумчивое лицо, отпиваю чай. Шеф поначалу тоже делает вид, что не замечает мою потерянность. Говорит спокойно, иногда улыбается, откусывает сушку и продолжает наставление:

— Надо до Нового года закончить обшивку сауны рейкой. Пускай она нам деньги зарабатывает. Электрокотел я уже заказал, скоро привезут.

Я киваю в десятый раз, а внутренний голос шепчет: «А мы что, это и правда обсуждали?» Но вслух — ничего. Мой вклад — «угу», «точно», «да, верно» и стратегические глотки чая в неудобные моменты. Молчание — золото.

Постепенно в голове начинают выстраиваться обрывки наших планов, знакомые фамилии, смутные картинки из прошлого. Как плохо сохранённые файлы, которые мой «компьютер» всё-таки смог открыть. Что-то действительно всплывает. Отдельные фрагменты. Шеф, кажется, это чувствует, и ненавязчиво спрашивает

— У тебя точно всё хорошо? Или снова с отцом поругался? — Аллилуйя! Прекрасное объяснение моего тупняка шеф сам только что придумал за меня. На что, в ответ, я просто делаю усталую мину и махнув рукой, отшучиваюсь.

— Да разберусь, Василич. Разрулю — соглашаюсь с предложенной версией моей задумчивости и странности в поведении, подмечая тот факт, что очевидно я и раньше делился с ним своим наболевшим, о чём сейчас начисто забыл.

— Только не ругайся с ним. С отцом нельзя. Не психуй, а то я знаю, какой может быть реакция на фарме. Ладно, семейные проблемы не должны мешать ни тренировкам, ни работе. — подмигивает он.

— Полностью согласен, стараюсь. — на этот раз я киваю уже не для вида, а абсолютно осознанно.

В комнату вихрем влетает Оксана — сияет, как весеннее солнце. С улыбкой плюхается рядом на диван, косится на меня и жалобным тоном просит:

— Налейте девушке чаю. Только без сахара.

— Да у нас сахаром и не пахло никогда, — хмыкает шеф. Поднимается и ставит перед Ксюшей уже заготовленный стакан в блестящем подстаканнике. И добавляет, что сахар — белая смерть и всё такое про спортивную диету.

Я стойко слушаю, киваю, соглашаясь, но внутри всё сильнее зудит одно желание: остаться с Оксаной наедине. Без лишних ушей.

Не отрывая взгляда от Василича, представляю: «Было бы так здорово, чтобы шеф куда-нибудь свалил. Хотя бы ненадолго». И Василич замолкает на полуслове, смотрит в одну точку, будто прислушиваясь к чему-то. Потом трясёт головой, суетливо бросает взгляд на настенные часы, вскидывается…

— Ох, бля! Время! Я же так с вами опоздаю. — И торопливо выходит из кабинета. Дверь за ним закрывается. Я моргаю. «Что? Сработало? — мелькает сумасшедшая мысль. — Удивительное совпадение».

Разом стало тихо. Лишь слышно, как тикают часы и где-то за стеной гудит музыка. Мы с Ксюшей остаёмся вдвоём.

— Ксюша. Ты когда заканчиваешь работу? — спрашиваю я. — Есть планы на вечер? — Она не отводит взгляда. Глаза масленые, с ленцой.

— Пока не было, а что? — произносит она, чуть растягивая гласные. И улыбается. Так, что я сразу понимаю: девочка готова выслушать предложение. Улыбаюсь в ответ. В голове лихорадочно прокручиваю варианты: «Турист», «Амальгама»… Чёрт, не помню, что тут работало в девяносто первом, столько лет пролетело. Деньги есть. Дома, в томике Ленина, обнаружил полторы штуки, по старой памяти, перед выходом. Так что есть на что.

— Куда подъехать? К восьми успеешь? — Она тут же, не ломаясь, диктует свой адрес. Я записываю. Чувствую на себе её взгляд — тягучий, изучающий.

— У тебя очень красивый почерк, Роман, — шепчет она. И вдруг, приподнявшись, наклоняется, делая вид, что рассматривает мой почерк, но при этом её грудь ложится мне на плечо. Тяжёлая, тёплая. Дышит в ухо. Ждёт чего-то…

Я почувствовал, как её напряжение нарастает. И в этот момент в тренерскую врывается Димка. Вспотевший, разгорячённый и взбудораженный тренировкой.

— Брат, выручай! В зале одни калеки, вообще некому постоять, — сообщает он о тех, кто тренируется с ним сейчас в одном зале.

— Да, брат, секунду, подожди, — отвечаю ему, не сводя взгляда с Ксюши. Смотрю ей в глаза, стараясь быть максимально серьёзным и чуть-чуть драматичным. При этом вдруг представил: интересно, а какова она в постели. И, улыбнувшись, говорю ей:

— Видишь, Ксюша? Труба зовёт. — Она же сразу вся подобралась, словно кошка, услышавшая странный звук: плечи чуть приподнялись, руки и ноги невольно поджались. А через секунду её будто отпустило. Напряжение стекло куда-то вниз. Бёдра чуть разошлись в стороны. Она подалась ко мне всем телом, будто не в силах сдержать это движение. Её губы приоткрылись, язык на мгновение лизнул верхнюю губу — быстро, почти незаметно. Грудь вздымалась от частого дыхания. На лице сначала промелькнуло лёгкое недоумение — как будто её застали врасплох вопросом без подготовки, — а уже через секунду к нему добавился совершенно откровенный интерес. Её глаза заметно расширились, в них вспыхнул живой блеск. И стало ясно: её не только удивило то, что она услышала, но и по-настоящему зацепило. А ведь я не произнёс ничего особенного. «С чего вдруг такая реакция?» — отменит я про себя эту странность поведения, которая, впрочем, меня только порадовала.

Димчик корячился под штангой — делал полуприседы, слегка отбивая задницей от лавки. На его плечах мерно покачивались два с половиной центнера железа. Мне он доверил — стоять сзади и страховать, если вдруг он решит завалиться назад или застрянет. Я глядел на эту махину и, прикинув вес, мысленно присвистнул: а я тоже так могу? Вдруг если что не так пойдёт, я этот вес на бицепс точно не потяну. Но шестьдесят-семьдесят килограммов к его потугам вполне способен добавить, не больше. Штанга несколько прогибается, в ногах дрожь от напряжения, но он без пауз отрабатывает свои восемь повторений, как робот.

В этот момент до меня окончательно дошло, чего я на самом деле хочу от всех этих спортивных подвигов. А точнее — чего не хочу. Гнаться за безумными результатами — это точно больше не про меня. Это лишь бессмысленная трата времени и здоровья. Три умеренных тренировки в неделю — вот идеальный вариант. А качаться на пределе сил и жить в спортзале — нет уж, спасибо. Раз уж меня здесь, условно говоря, перезапустили, тратить второй шанс на вот это всё я не стану.

Уже сегодня я решил не геройствовать в зале: ограничусь лёгкой треней после обеда, так, чтобы мышцы помнили — чисто поддержать. Я больше не собираюсь умирать под штангой. Оставлю в моционе велосипед и рукопашку — это совсем другое: и кардио, и выносливость, и подтянутая фигура. Что ещё надо? К тому же сегодня у меня есть мощный мотиватор, чтобы не расходовать силы напрасно — меня вечером ждёт девочка. Красивая, харизматичная и, если мой внутренний радар меня не обманывает, весьма страстная.

А пока наблюдаю за наивными, но очень старательными потугами товарища. Ведь дома он смотрит мотивационные видео, ест куриную грудку так, как будто это десерт, отделяет белки в варёных яйцах, поглощая их упаковками, давится печёным минтаем и считает каждый грамм риса. Слушается тренера, читает умные статьи, рассуждает о «сушке» и «массе» так серьёзно, как никто в нашем клубе. И чё? Я-то ведь точно видел, во что это выльется. И мне не удалось его вытянуть из этой бессмысленной рутины. Что самое забавное, он ведь искренне верит, что у него всё получится. Вы бы видели этот блеск в глазах! Ему ведь мало просто хорошо выглядеть, обязательно нужно сразу замахнуться на мировую арену. Блажен, кто верует…

И вот я смотрю на него сейчас — молодого, упрямого, с нереально раздутыми планами, — и думаю: а вдруг в этот раз у него всё получится и не закончится окошком у турникета с надписью «Предъяви пропуск».

Между тем в сознании мелькнула неожиданная тревожная мысль: «С такой тяжестью если он споткнётся — костей не соберёт». Я тут же отогнал её, не придав значения. Но по завершении подхода Димчик и правда оступился, когда возвращал штангу на стойку. При этом резко подавшись вперёд, промахнулся грифом мимо крюков. Отчего правый край штанги стал на место, а вот левый просто скользнул вниз, разворачивая её против часовой стрелки. С грохотом упав на резиновый пол, штанга избавилась от замка, который был, очевидно, не затянут, а следом, избавляясь и от всего балласта с противоположной стороны, тут же взлетает обратно, чтобы совершить подобный кульбит с правым набором блинов.

Я рванулся на помощь, но упёрся в лавку и чуть сам не рухнул следом. Но самое замечательное — совершив такой переполох, штанга умудрилась никого из ребят вокруг не зацепить. И, к счастью, участь пострадавшего миновала и Димку. Только с потолка гриф штанги на обратном махе сбил штукатурку. Дима, уходя от железа, провалился за спасительные стойки и упал на колени. Всё это происходило как в замедленном кино и в то же время в мгновение ока. В зале повисла тишина, даже Metallica из колонок затихла.

— Что это было? — обернувшись ко мне, спросил он.

— Брат, ты же видишь, как я вижу? — отвечаю ему любимой фразой, которая прилипла ко мне в нулевые годы двадцать первого века, но всплыла сегодня из сумрака будущих дней. — Я не дотянулся, не успел. Ты же просто рухнул на стойки, — растерянно продолжил я.

«Странно: я только подумал, что он сейчас рухнет, — и он рухнул. Совпадение?» — пронеслось у меня в голове. В моей прошлой жизни ничего подобного точно не случалось. Неужели я своим появлением в прошлом умудрился расшатать законы физики? Хотя, вряд ли я обрушил штангу силой мысли, просто думая о том, что парень зря надрывается. Скорее, это очень «нехорошая» случайность.

Помог Димке убрать бардак, а он пошел дальше «добивать» свои ноги на тренажерах. Я же решил, что пора подкрепиться, а заодно поискать Ксюшу.

Забавно: каких-то два-три часа, а я уже всерьёз увлёкся. Она — та ещё чертовка! Хотя, возможно, дело в разнице восприятия. Когда тебе за пятьдесят, любая симпатичная девушка кажется моделью с обложки.

Ни в холле, ни в тренерской её не оказалось и не желая терять время, я сбегал в ближайший гастроном. Взгляд на советский магазин образца девяносто первого года — зрелище не для слабонервных. Полки, как водится, гордо пустовали. Из всего «продуктового изобилия» — только консервированная морская капуста, молоко и хлеб, который любому уважающему себя качку есть «западло». М-да, с таким меню далеко не уедешь, а мышцы сами себя не прокормят. Пришлось вспомнить молодость. Взял пачку «Энпит белковый» — детское питание, которым мы, нищие бодибилдеры, заменяли недоступный протеин «Weider», — и бутылку молока. В тренерской забодяжу коктейль, и через часик — в зал. Потренируюсь немного.

Размялся славно. Выжал из себя с потом, кажется, саму душу, сделав триумфальный тур по всем группам мышц. И вместо запланированного «зачем мне это всё?» меня накрыла эйфория. Впервые за столько лет кач оказался в кайф. Конечно, переборщил с нагрузкой. И как я Василичу скажу, что ухожу из профи, так сказать?

Завершив «лёгкую» экзекуцию горячим душем и переодевшись, вышел на ресепшн. Облом. Шеф исчез, и Ксюша испарилась. А вот номер домашнего телефона я у неё забыл стрельнуть — только адрес. В это дремучее время мобильников ещё не придумали, так что вся надежда на то, что адрес записан верно.

На улице моросило. Чтобы не попасть под дождь, вскочил на велосипед и покатился домой со скоростью, какую позволяла местная пересечёнка. На мотоцикле я буду смотреться гораздо круче. А ещё лучше на машине. В прошлой версии себя я приобрёл тачку аж в девяносто пятом. Но пока что велосипед. Всё сначала.

К финишу я подкатил уже под аккомпанемент настоящего ливня. Вымок насквозь, хоть выжимай. Но настроение, чёрт возьми, было огонь — прямо пожар.

Захожу в квартиру, а там… сюрприз! Отец привёз с дачи целый мешок овощей и оставил его на полу в прихожей. Из воспоминаний возник такой классический родительский ребус: с одной стороны, «сынок, я о тебе думаю», а с другой — немой укор: «помощи от тебя, бездельника, ни на грош, но держи морковку». Типа забота. Хотя, если покопаться в хрониках, у нас был джентльменский договор: я — матёрый одиночка, который сам решает свои проблемы, а ко мне обращаться только в случаях экстренных и не слишком частых. И если сильно припечёт.

Но тут до меня дошло из воспоминаний. Это же его новая пассия включила режим «наседки» и отправила его проявлять заботу о потомстве. Женская логика: раз ребёнок не голодает, значит, его срочно надо накормить, заодно она поднимет свой рейтинг. Ну а что касается содержимого мешка, то это стандартный борщовой набор. Картофель, щедро приправленный чернозёмом, свёкла, морковь в том же археологическом состоянии. В моей же спортивной вселенной борща не наблюдалось. Я его не употреблял. Вообще. Но яблоки очень порадовали.

И тут — как обухом по голове. Вся сюрреалистичность момента. Интересно, как пройдёт наша встреча? Отцу сейчас сорок шесть. Мне — на десять лет больше. И если раньше он смотрел на меня как на инопланетянина с табличкой «воспитанию не подлежит», то теперь я чувствую в себе потенциал житейского гуру. Пару мудрых советов я ему точно выдам — язык не отсохнет.

Социальное происхождение — штука липкая. Как комья земли на его картошке. Отец в городе живёт двадцать пять лет, а поди ж ты: «Вову из села вывезли, а село из Вовы — ни в какую».

Посмотрим, что скажет товарищ Владимир, когда его взрослый сын, сам примется вправлять ему мозги. Научу его зарабатывать реальные деньги, а не сидеть на крошечном жаловании, экономя на всём и прибегая к натуральному хозяйству.

План у меня уже созрел. Отец уже двадцать лет пашет на радиоэлектронном заводе, занимая не последнюю должность — значит, связи у него наверняка есть. И их надо задействовать. Скупать «некондицию»: платы, детали, лом с цветными и драгметаллами, — по дешёвке, благо народ ещё не понимает ценности этой рухляди. Дальше — бартер. Найти кооператив или совместное предприятие, которое гонит в Союз компьютеры крупными партиями. «Железо» сейчас — лакомый товар. Меняю свой цветмет на технику, а после перепродаю втридорога. Первую сделку провернём небольшую, для пробы, а там и объёмы нарастить. Когда закрутится, можно и свою приёмку цветного металла открыть, и СП под это дело.

Кооперативное движение только набирает обороты — закон о кооперации открыл такие возможности, о которых ещё год назад никто и мечтать не мог. Кооперативам разрешили заниматься практически любыми видами деятельности, в том числе торговлей и внешнеэкономическими операциями. Регистрируй — не хочу.

Это самое простое, что пришло на ум из воспоминаний о лихих девяностых. Главное — не откладывать. «Кто первый встал — того и тапки». С понедельника обязательно этим займусь. Кровь из носа. И не надо ввязываться в тот криминал, в котором я оказался в первой версии себя. Никаких левых движений, только в чистую.

ГЛАВА 2

Но пока я снова не ушёл в перспективы с головой, стоит подумать о более насущном, особенно о собственной жилплощади. Не потому, что я гордый и независимый орёл — хотя и по тому тоже, — а из тактических соображений. Я хорошо помню, что мне совсем не хотелось обременять отца и мозолить ему глаза своим скепсисом, не создавать почву для скандалов на кухне. Квартирный вопрос портил отношения отцов и детей с незапамятных времён. Да и потом — в прошлой реальности мы с батей сблизились только тогда, когда ему перевалило за шестьдесят. Бойцовский задор сменился мудрым спокойствием, а поучения — редкими звонками: «Как там мои внуки?» Видимо, чтобы полюбить друг друга, нам нужно было выдержать дистанцию в многие годы.

Так что мой краткосрочный план: найти свой угол, быстренько встать на ноги, а потом уже навещать папу с гуманитарной миссией. Чтобы к его семидесяти мы подошли во всеоружии взаимного уважения и тёплых объятий. Ну а пока — картошка пусть лежит в мешке, отношения бродят, а жизнь продолжается.

Поставил греться на пару куриную грудку и рис. Пока это незамысловатое блюдо томилось под крышкой, отжал стакан яблочного сока — без изысков, но вполне себе съедобно. Завтра разберусь с питанием основательно. Но это не точно…

А вот что с моим гардеробом сейчас? Как говорится: встретили по одёжке, а проводили тоже плохо. Ксюша нищеброда терпеть не станет. В шкафу из приличного нашлись джинсы-варёнки, фасон «пирамиды», и жёлтая майка «американка» с вырезами на спине. Видок, конечно, вызывающий, а-ля Жан-Клод Ван Дамм на выход. С одеждой у меня, прямо скажем, не очень. Но не костюм же мне одевать? Нужны бабки. И я их снова заработаю. Впрочем, для субботнего вечера ничего более приличного в гардеробе я не обнаружил. Надеюсь, в таком виде я не соберу всю гопоту вокруг, чтобы померяться силой, хотя… Почему бы и нет? Мои способности к причинению вреда чужому здоровью всегда удивляли даже меня самого. Так что пусть сегодня будут джинсы, майка и уверенный взгляд. И вперёд — покорять женскую крепость… Хотя, по-моему, крепость уже распахнула ворота и ждёт, когда я войду, вспоминая, какие «пассы» выдавала мне Ксюша.

В начале восьмого вызвал такси по телефону и ждать пришлось, на удивление, не долго. Номер нашёл в телефонной книге, тут же. Напоследок провёл ревизию финансов. Пересчитал хрустящие и добавил на карман ещё полтинник сверху для душевного спокойствия — чтобы я не почувствовал внезапного приступа нищеты посреди вечера. И вот я снова на улице. Город встречает меня влажным асфальтом, единственным фонарём посреди двора и предвкушением.

И вот она — подкатывает, жёлтенькая «двадцать четвёрка». Легенда советского автопрома, гордость таксопарков и кошмар пассажиров. Открывается боковое окошко, и тут я чуть не заржал в голосину. В проёме — лицо, практически Папанова. Того самого, с характерными усами и выражением «ну что, допрыгались?». Не хватало только знаменитого: «Кто заказывал такси на Дубровку?» Но нет, вполне миролюбиво:

— Вы на Фроленко заказывали? — Подтверждаю и ныряю на заднее сиденье.

И тут из глубин подсознания и обивки сидений всплывает он, тот самый запах, который не спутаешь ни с чем. Коктейль «Воспоминание о девяностых»: табачный дым с нотками «Примы», немытое тело водителя и щедрая порция автомовиля, которым здесь полили всё. Бр-р-р. Амбре незабываемое и въедливое. Я сижу и думаю: как в таком авто девушку возить? Это же не романтическое путешествие, а газовая камера. Первое, что куплю — машину, чтобы не ездить в таком гадюшнике. Парфюма в квартире я не обнаружил, надеюсь, мой дезодорант, которым я щедро полился после душа, совершит подвиг и перебьёт эту адскую смесь. Так что вся надежда на него. Плюс мои феромоны, конечно.

Мы помчались. Вечерний город мелькает за окном, знакомые улицы навевают ностальгию, перемешанную с удушьем. Возле цветочного рыночка прошу остановиться. Как же без роз? Выхожу из машины и к ближайшему ларьку. За прилавком явно грузин — мужчина лет тридцати, смуглый, усатый брюнет, в чёрной рубашке с распахнутым воротом, на шее массивный золотой крест. Есть у меня дар определять национальность. Глаза — две маслины, блестят хитро.

— Гамарджоба, генацвале, — говорю. — Розы почём?

— Для такого красавца, — он окидывает меня быстрым взглядом, — пять рублей штука. Лучшие, свежие.

— Дорого, — качаю головой. — Скинь хотя бы до трёх.

— Три? — он картинно хватается за сердце. — Три рубля, брат? Это не роза, это любовь! Любовь за три рубля не продаётся.

— Тогда я к соседнему пойду, — делаю шаг назад и демонстративно достаю купюры из кармана.

— Стой-стой! — он выставляет вперёд широкую ладонь. — Для тебя, как для хорошего человека, четыре. Но только потому, что лицо у тебя знакомое. — Выбираю пять роз — красных, крупных, с капельками на лепестках.

— Пять штук — двадцать? Всё равно многовато. Давай так: семь роз за двадцать. — Смотрю в его чёрные глаза и думаю: «Было бы здорово, если он на пятнадцать согласится». Грузин замирает на секунду, потом его лицо вдруг расплывается в широченной улыбке, будто я не рубли предложил, а золотые слитки.

— А ты торгуешься, как настоящий джигит! И знаешь, ты очень на моего армейского друга похож, на Колю из Мелитополя. Прямо одно лицо. Я даже попутал, когда тебя увидел. — Хлопает себя по бёдрам. — Забирай, брат, за пятнадцать! Держи семь, и на — ещё две, чисто от меня, так букет богаче!

Я слегка офигеваю от такого кавказского радушия. Отсчитываю пятнадцать рублей, протягиваю.

—Договорились, — говорю. — Спасибо, земляк.

—Бог любит щедрых, — он прячет деньги в карман джинсов, подмигивает.

—Счастливого вечера, брат. Пусть твоя девушка оценит.

Сажусь в такси, хлопаю дверью. «Что это сейчас было? Удивительное дело, генацвале с такими скидками разорится». Почти не опоздав, прибываю к Ксюшиному дому. На часах 20:01. Одна минута — не опоздание, это стиль.

— Брат, тормозни здесь, — протягиваю рубль задатка шофёру, который всю поездку философски дымил в окошко. — Подожди чуток. — И мчусь в заветный подъезд. Домофонов здесь ещё не изобрели. В одной руке — розы, шипы которых впиваются в ладонь. Другой цепляюсь за перила, перепрыгивая через ступеньки. Лечу на четвёртый этаж. За спиной — пахучая «Волга» с Папановым за рулём. Впереди — Ксюша. Звонок. Дзы-ы-ынь. Тишина. Секунда, две, три… Четыре. Мысленно перебираю варианты: может, адрес перепутал? Листок оставил дома, положился на память. И тут — клац-клац. Дверь открывается.

В освещённом проёме — Оксана. Нарядная, накрашенная, в облегающем красном платье. Волосы собраны в тугой хвост, и причёска подчёркивает высокий лоб и восточные скулы. «Вау, почему я тогда не замечал такой красоты?» — мысль повисает в воздухе, не находя ответа.

— Из Парижа с любовью, — выдаю я, протягивая шикарный букет и делая шаг ей навстречу, внутрь квартиры. Шаг в новую реальность, шаг в её запах, шаг в ту самую неизвестность, которая так сладко манит.

Пахнет духами — терпкими, женскими, чуть с ноткой ванили. Кофе — только что сваренным, настоящим, не растворимым. И чем-то таким… обещающим. Тем самым, от чего у мужчин внутри ёкает, а потом долго не выравнивается сердечный ритм.

Она принимает букет. Вдыхает запах роз — глубоко, с закрытыми глазами, будто пытается запомнить этот момент на всю жизнь. Красное платье облегает фигуру так, что хочется прочитать вслух Омара Хайяма, хотя вряд ли это уместно. Потом открывает глаза. Смотрит на меня. Чуть прищуривается, оценивая. И тянется ко мне, поднимается на носочки — и целует меня в щёку.

Губы тёплые, нежные, чуть влажные. Целует не по-свойски, чмок-чмок, а так… Вкладывая что-то. То ли благодарность за розы, то ли аванс на будущее, то ли просто сигнал: «Заходи, не стой в дверях, здесь хорошо».

В этот момент «Электроника» на запястье показывает 20:03, но моё внутреннее время останавливается.

— А почему из Парижа? — приподнимая брови, спрашивает она.

— Фильм такой есть, — говорю и сразу осекаюсь, потому что промахнулся с ним лет на двадцать. И скорее перехожу к планам на вечер.

— Такси ждёт внизу, — тихо говорю я, и мой голос звучит по-другому. Мягче, что ли. Я чуть отступаю назад, всего на полшага, просто чтобы дать себе возможность как следует разглядеть эту роскошь — спокойно и с наслаждением. Медленно, по-мужски, словно дегустируя глазами. Фигурка точёная — глазам вкусно. Сквозь трикотаж платья на груди чётко обозначились бугорочки сосков, и тут же какой-то гормон бьёт мне в голову так, что в ушах зазвенело. «Чёрт, веду себя как пацан», — ругаю себя мысленно.

— Потрясающая… Глаз не оторвать… Красавица хоть куда! — накидываю тут же, не задумываясь, комплименты Оксане.

Смотрю и понимаю: в прошлой реальности я был слепым котёнком. Как можно было ходить мимо такой женщины и не замечать? Не замечать, как она двигается, как смотрит, как улыбается?

Она перехватывает мой взгляд. Не отворачивается, не смущается, не одёргивает чуть приподнявшееся на бёдрах платье. Держит паузу ровно столько, сколько нужно.

— Такси, значит, ждёт? — спрашивает она, чуть растягивая слова, будто пробует их на вкус. — И я ждала. — И после неловкой паузы продолжает: — Где же ты был раньше? Почему я тебя не замечала? А? Роман?

Я слегка завис. А что я ей скажу? Здрасте, я из будущего? Виду не подал — лицо кирпичом. Очень интересно: она такая и есть — раскованная, современная, с внутренней свободой? Или это связано с моей реинкарнацией, с тем, что я тут инородное тело, и хроносы, или как их там ещё зовут, решили надо мной подшутить? Так сразу не поймёшь.

И то, как она на меня реагирует, тоже очень странно. Без сомнения, это приятно и невероятно льстит. Но, чёрт возьми, во всём этом есть какой-то подвох. То ли я в прошлой жизни был таким дураком, что не замечал очевидного, то ли сейчас она видит во мне кого-то другого. Ладно, будем разбираться по ходу пьесы.

Оксана тем временем поставила цветы в трёхлитровую банку. Да-да, обычную стеклянную банку, которая выполняет функции хрустальной вазы в этом суровом временном промежутке. Затем обулась в изящные босоножки на каблучке. Я смотрю на этот процесс и понимаю, что даже это простое действие у неё выглядит как эротическое представление, с вызывающим прогибом.

— Оксаночка, накинь что-то на плечи, вечер прохладный, — говорю я, указывая рукой на приоткрытый шкаф. Она оборачивается, приподнимает одну бровь:

— Думаешь? А ты что, не согреешь? — И лукаво улыбается, стрельнув хитрым взглядом. Тянется к вешалке и снимает лёгкую светлую ветровку с крючка, при этом край и без того коротенького платья поднимается до ягодичных складок на попке. Момент, достойный отдельного крупного плана. Хоть не уходи никуда!

— Конечно, согрею, — отвечаю, выдерживая паузу, и добиваю: — Вот и грелку с собой прихватил. — И она смеётся моей глупости. Заразительно, искренне, запрокидывая голову. В этом смехе — и принятие моей дурацкой шутки, и согласие на игру, и ещё что-то искреннее, от чего внутри разливается приятное тепло.

— Ну, веди, — говорит она и делает шаг к двери. — Покажешь… потом… свою грелку?

Открываю дверь, пропуская её вперёд. Дверь за нашими спинами хлопает английским замком, и красное платье мелькает в полумраке лестничной клетки, каблучки цокают по ступенькам, а я спешу следом и думаю: мне здесь нравится! Мне охренеть как здесь нравится!

Таксист нас не бросил, ждал и снова дымил в окно. Вот же сука, сколько можно курить? Распахиваю для своей спутницы заднюю дверь «Волги». Садимся.

— Уважаемый! Убедительная просьба, надеюсь на ваше понимание, не курите в машине, пока нас везёте. К «Туристу», пожалуйста! — Обращаюсь к водителю самым дружелюбным тоном, на что в ответ слышу только недовольное бурчание себе под нос, но от окурка он сразу избавился.

— О! А что мы там будем делать? — тихо спросила Ксюша.

— Вкусно кушать, танцевать, болтать и… знакомиться, — отвечаю я. — Мы же вроде и знакомы, и нет. А тут такое приятное и совершенно неожиданное утреннее недоразумение, как мне кажется, вдруг сделало нас ближе. Я тут подумал и пришёл к выводу, что вот этот самый «вдруг» и стал катализатором. — Я улыбаюсь и смотрю в её глаза, ловя полный визуальный контакт.

— Слушай, Ром, у тебя такие необычные словечки проскакивают, — Ксюша трёт пальцем нос. — А что, по-твоему, вообще «катализатор»? Это кажется из химии, да?

— Близко, по сути. Это какой-то, незначительный элемент, типа фраза, действие, реакция, вызывающая обратную реакцию. Либо отношение, новое видение или чувства… — говорю и накрываю её ладонь, лежащую на обнажённом бедре, своей. Кончиками пальцев чувствую — кожа тёплая, гладкая, упруга. На мгновение замираю, даже забывая дышать. Как мальчишка. Ксюша чуть вздрагивает, потом медленно убирает свою руку и кладёт её поверх моей, крепко прижимая.

За окном мелькают огни вечернего города — жёлтые, размытые, похожие на ёлочные гирлянды после дождя. Всё это вместе складывается в такой яркий момент, что хочется кричать от счастья.

— Катализатор, значит, — повторяет Ксюша после недолгого молчания, глядя в окно. Мелькающие огни отражаются в её глазах, делая взгляд глубоким и таинственным. — Мне показалось, что катализатор всего лишь не был скрыт бюстгальтером. — говорит она, добродушно усмехнувшись, без тени смущения. Просто констатирует факт.

— Не поспоришь, это был весомый аргумент. Даже два… — соглашаюсь я, чувствуя, как улыбка сама лезет на лицо.

— Оксана! Знаешь, я сегодня проснулся другим человеком. — Накидываю философского тумана, сам не понимая, зачем завожу этот разговор.

— Другим человеком? — Ксюша поворачивает голову, смотрит на меня с любопытством. В глазах — смесь интереса и лёгкой иронии. — И что это значит? Наверное, проснулся взрослым мужчиной?

Ох, как она была права. Слишком взрослым, чтобы в этом признаваться. С богатым жизненным опытом и багажом из трёх браков. Но об этом ей точно рассказывать не стоит.

— По-другому, — вздыхаю я трагически. — Ещё вчера я был тем, кто тебя не замечал. А с утра почувствовал, что ты ждёшь именно меня. — Она смеётся. Заразительно, искренне, запрокидывая голову. Ткань платья натягивается на груди, а я стараюсь смотреть в окно. Получается плохо. Очень плохо…

— Значит, просто почувствовал? — спрашивает она, отсмеявшись. — Правда?

— Сегодня. Внезапно, — отвечаю я и продолжаю пафосно: — Будто пелена с глаз упала. Просыпаюсь утром, открываю глаза и не понимаю: где я, кто и почему я один?

— Слушай, — Ксюша неожиданно становится серьёзной, — тебе всё это не кажется странным? Ведь действительно, вчера я тебя почти не замечала. Прости. А сегодня утром увидела — и этот твой взгляд… Он какой-то хищный, но при этом до боли родной. Понимаешь? Смотрю и не могу отвести глаз. В нём такой магнетизм, что просто не оторваться. Я до вечера только и думала, когда же ты приедешь. — Она опускает глаза и чуть тише добавляет:

— Правда, еле дождалась.

— Кажется, я тебя понимаю, — киваю я. — Очень даже понимаю. И мне это безумно приятно. — Улыбаюсь задумчиво, а мысленно, в полной мере осознаю, что, очевидно, я своим ментальным или, хрен знает, ещё каким полем завладел её сознанием и чувствами. Если это вообще можно объяснить по-другому. Но она сама в этом только что созналась.

— Мне тоже приятно, — тихо говорит она.

Машина тем временем подруливает к ресторану при гостинице «Турист». Вывеска неоновая, с буквами, которые горят через одну — видимо, так задумано, для колорита. Светятся «Т», «Р» и «С» — «Турист» превращается в «ТРС», что можно расшифровать как «Ты Роскошная стерва» или как-то ещё более завёрнуто. У входа трое молодых парней лет двадцати в трениках и джинсах обсуждают что-то важное. Судя по оживлённой жестикуляции говорящих, речь идёт о фильме. Можно предположить, что они только что вышли из видеосалона, напитавшись духом Брюса Ли и Чака Норриса. Один из них, коренастый, чернявый, показался мне смутно знакомым. Я вглядываюсь, но темно, неон мигает, да и память пока не выдаёт чёткого ответа. Ладно, неважно.

Расплачиваюсь с «Папановым» по счётчику, добавив рубль «на чай». Он довольно кивает — видно, что «рупь» его порадовал, — прячет деньги в бардачок и желает нам «всякого приятного» таким тоном, что Ксюша даже слегка покраснела. Хотя, может, это на ней от неоновой вывески блик.

— Спасибо, — бросаю я таксисту, открывая дверь. — Бывай, командир. Выбираемся из машины. Ксюша, закинув ветровку на плечо, оглядывает вывеску.

— Турист, — читает она вслух. — А мы тоже сегодня туристы? Или ещё местные?

— Мы путешественники, — говорю я, беря её под руку и хищно осматривая троицу у входа. Чернявый перехватывает мой взгляд, но отворачивается — то ли не узнаёт, то ли я обознался. Ладно, проехали.

— Путешествуем во времени и пространстве. — Ксюша смеётся и прижимается ко мне. Тяжёлая дубовая дверь с латунной ручкой пропускает нас внутрь.

Вестибюль просторный. Слева — гардероб с массивной вешалкой, за стойкой полная женщина в тёмном форменном платье щёлкает семечки, не поднимая головы. Воздух плотный — смесь духов, табачного дыма и того самого ресторанного запаха, в котором угадываются жареные грибы, чеснок и что-то неуловимо праздничное.

Стены отделаны светлым деревом. Вдоль стен — мягкие диваны с кожаной обивкой бордового оттенка. На столиках — тяжёлые скатерти, стеклянные пепельницы, салфетницы с бумажными треугольниками. На каждом столике — свечи в стеклянном подсвечнике.

В углу пустая крошечная сцена. Из колонок брякало что-то ритмичное, возможно «Комбинация», судя по характерному синтезаторному звучанию. Танцпол пустует, и музыка — скорее фон для разговора. Зал небольшой, но уютный. За столиками немногочисленные парочки и пара компаний по углам. Атмосфера тёплая, почти домашняя — если бы не этот досужий табачный дым.

Мы подходим к дальнему столику у окна — повезло, свободен. Я отодвигаю стул, стараясь быть максимально галантным. Ксюша садится, поправляет платье. Я на секунду зависаю — красный цвет платья кидает рефлекс на кожу от свечи, и это, чёрт возьми, красиво.

Приведением из дальнего угла является официантка — женщина лет сорока, с усталым, но доброжелательным лицом, в белом фартуке и с блокнотом наготове.

— Добрый вечер, что будете заказывать? — спрашивает она, поглядывая на нас с лёгким любопытством.

— А что ты посоветуешь? — Ксюша смотрит на меня, передавая инициативу.

— Во-первых, шампанского, — говорю я тоном знатока. — Самое лучшее, какое есть. И из горячего… Что у вас фирменное?

— Шашлык по-карски, очень советую, — оживляется официантка. — Или сёмга на гриле в сливочной подливе. Грибочки — пальчики оближешь.

— Берём шашлык и грибочки! И салат… — Я заглядываю в меню, напечатанное на плотной бумаге. — «Столичный». И ещё… Ксюш, что ты хочешь?

— Мне всё нравится, — она улыбается, и в её глазах пляшут отблески свечи. — Ты так заказываешь, будто каждый день в ресторанах обедаешь. И вот ещё, шампанское? Мы же спортсмены.

— Один бокальчик, для храбрости, — говорю и слегка глажу ей руку, лежащую на столе.

Официантка записывает, кивает и уходит. Мы остаёмся вдвоём. Музыка стихла, видимо, сделали паузу, чтобы сменить репертуар.

— А чего здесь забыл путешественник во времени? — Ксюша склоняет голову набок и смеётся одними глазами. — И откуда он к нам прибыл?

— Из будущего, — шепчу я таинственно. — Там всё по-другому. Там люди знакомятся в интернете, такси вызывают через мобильный телефон в приложении, а девушки накачивают губы и сиськи силиконом.

Она смеётся, прикрывая рот ладошкой.

— Врёшь ты всё, но так смешно! Столько ерунды навыдумывал, не моргнув, но так забавно. Давно так не смеялась. — Она наклоняется ко мне через стол. — А что в будущем, мы с тобой знакомы?

— Мы… — я зависаю. — В прошлой реальности мы были просто знакомыми, но сейчас… Надеюсь познакомимся ближе. Ты же не против?

— Я очень даже за, — тихо говорит она. В этот момент официантка приносит шампанское в ведёрке со льдом. Откупоривает бутылку с лёгким хлопком, разливает по фужерам. Искристое вино играет пузырьками.

— За встречу, — поднимаю я бокал.

— За путешественников, — отвечает она, чокаясь. Мы пьём, не сводя друг с друга глаз.

— Знаешь, — говорю я, ставя бокал, — я ведь правда сегодня проснулся другим. И это лучшее, что со мной случалось за последние… ну, скажем, тридцать пять лет.

— Тридцать пять? — она хлопает ресницами, и я вижу, как в глазах загорается искорка недоверия, смешанного с восхищением.

— Ромка, ты невероятный! — Она смеётся громко, заразительно, запрокидывая голову, а её грудь вздрагивает в такт. И я понимаю, что готов слушать бесконечно этот смех.

— А что такое интернет? Я что-то слышала об этом.

— Да это электронная связь такая, — отмахиваюсь я небрежно, будто речь идёт о чём-то обыденном, вроде холодильника. — В журнале «Наука и жизнь» прочитал. И слово похожее на скайнет, как из фильма «Терминатор» со Шварценеггером. Решил дальше не углубляться в версию пришельца.

Самое забавное, что я ей открыл правду о себе, а она в это точно не поверила. И совесть моя чиста. Формально я не врал. А то, что правда звучит фантастичнее любого фильма — ну, извините, не я придумал эту реальность.

— Шварценеггер? — Ксюша морщит носик. — А, это который железный такой? Я видела на видеокассете, когда Василич видик приносил в клуб. А скайнет хотел всех убить.

— Типа того, — киваю я. — Но интернет — это другое. Это чтобы общаться, информацию искать, база данных, ну и вообще… — я запинаюсь, понимая, что объяснять принципы работы сети в 1991 году — задача для фантаста. — В общем, через пару-тройку лет сам увидишь.

— Через пару-тройку лет? — она прищуривается, но в глазах пляшут чёртики. — Ты ещё и предсказывать умеешь?

— Сегодня только самое хорошее, — улыбаюсь я. — Например, что этот вечер будет самым незабываемым в твоей жизни.

Она смущённо отводит взгляд, но руку не убирает. Наши пальцы переплетены — тепло, надёжно, чуть влажно от волнения. Это затмевает всё: и этот табачный дым, и музыку, и даже запах подгоревшего мяса.

Но тут подходит официантка. Ставит на стол дымящееся блюдо. Шашлык — сочные куски баранины на лаваше, с луком и зеленью. Пахнет так, что слюни текут. К счастью, наш шашлык миновал участь холокоста. Рядом — горшочек с жареными грибами в сметане и салат «Столичный» горкой.

— Приятного аппетита, — желает она, ловко сервируя стол. — Вино будете?

— Нам и шампанского достаточно, — отвечаю я. Ксюша смотрит на мясо с таким выражением, будто перед ней произведение искусства.

— Я так проголодалась, — признаётся она. — А ты?

— А я сегодня питался только правильной едой и предвкушением вечера, — усмехаюсь я. — Так что приятного аппетита!

Мы едим и болтаем. Разговор течёт плавно, цедим ледяное шампанское. «Чтобы так отдыхать, — думаю я, — надо зарабатывать не эти жалкие копейки в кооперативе. Так я на ресторанах быстро разорюсь. С понедельника обязательно потрясу отца по поводу его знакомых на заводе. Всё получится быстрее, чем в прошлой версии меня. Это моё время».

А между тем, Ксюша рассказывала о себе: что тренирует детей по утрам, а потом до вечера группы по аэробике, что подружки по институту уже все замуж повыскакивали, что, между прочим, живёт она с мамой, но та уехала к родственникам в Крым на три недели. Я слушаю вполуха, потому что главное — не слова, а то, как она говорит: чуть наклоняя голову, поправляя выбившуюся прядь, касаясь моей руки, когда хочет подчеркнуть мысль. Она такая красивая.

— А ты? — спрашивает вдруг. — Ты так о себе и не рассказал. Откуда ты взялся такой… другой?

— Извини, — я кладу вилку на край тарелки. — Трудно рассказывать, когда сам до конца не понимаешь. Но знаешь, что… — я смотрю ей в глаза, — я здесь. С тобой. И это главное. Многие знания — многие печали.

— Роман — философ, — улыбается она.

— Можно просто: Роман — мужчина всей твоей жизни! — Оксана снова тихонько смеётся. Тем временем музыка меняется — теперь это медляк. Парочки выходят танцевать, если, конечно, эти сытые топтания можно признать танцем.

— Потанцуем? — предлагаю я, вставая. Ксюша кладёт ладонь в мою, и мы выходим в полумрак. Под «Я хочу быть с тобой…» кружатся пары, над головами вертится зеркальный шар, рассыпая светлячков по залу. Я обнимаю её за талию. Платье тонкое, под пальцами — упругое тепло. Она кладёт руки мне на плечи. Двигаемся медленно, отдалившись от других.

— Знаешь, — шепчет она в ухо, — Ты какой-то особенный. Фантастический, невероятный. — А я как-то неосознанно, погружаюсь в её сознание — на секунду, краем. Там сладко и уютно. Безмятежная невесомость. Как же круто, мать его. А ещё я снова вижу себя её глазами. Трындец — как это?

— Если бы ты знала, как ты мне нравишься… — говорю ей в самое ухо и прижимаюсь ближе.

И как раз в тот самый момент, когда я расслабился и увлёкся разговором с Оксаной, отчётливо почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Не знаю, как я это сделал, но мне аж запекло затылок. Оборачиваюсь — у входа в зал знакомое лицо. Тот самый коренастый брюнет из компании парней, на которых я ещё при входе обратил внимание. Стоит, облокотившись о дверь, и не отрываясь смотрит на нас. Взгляд тяжёлый, на лице — кривая ухмылка подвыпившего супергероя, который явно переигрывает.

И тут до меня доходит, кто это. В прошлой жизни, в армии, у меня во взводе был один курсант — неуклюжий такой, слегка придурковатый, с вечно выпученными глазами. Тогда я уже служил заместителем командира взвода, и вся рутинная муштра легла именно на меня, как на сержанта. Имя уже выветрилось, а вот физиономию я вспомнил — чисто чёрт. Похоже, он тоже меня узнал и теперь, возможно, чего-то выжидает. Ну и ладно.

Не зря я ещё дома почувствовал — вечер сегодня получится… с продолжением. Главное — чтобы Ксюша не испугалась, если дело вдруг дойдёт до рукопашных мероприятий. Но здесь и сейчас — только эта девушка, музыка и шампанское. А что до этого чёрта, то пусть ждёт. Дождётся. Каждый сам режиссёр своего несчастья.

ГЛАВА 3

Мы ещё несколько раз танцевали, закончив наш не скромный ужин при свечах обжигающим кофе по-турецки. Десертов не было, как и сахара в восточном напитке — мы же художники, тьфу ты, спортсмены, конечно. Кстати, и шампанское осталось не допитым по той же веской причине. Я рассчитался, и мы поблагодарили официантку за вкусности. На выходе я набросил на плечи Оксаны её ветровку, начало двенадцатого и августовская погода после дождя жаркой точно не казалась.

И тут на сцену вышла та самая троица, что околачивалась у входа при нашем появлении. Парни решили не форсировать события и не бросаться в атаку сразу, а просто шли за нами на дистанции метров пятнадцать, всё громче и эмоциональнее обсуждая что-то очень наболевшее. Солировал, конечно же, один — мой бывший «подопечный» ещё со времён службы в рядах доблестной советской армии. Видимо, старые армейские уроки он усвоил не до конца, вот и решил закрепить пройдённое. В голове внезапно всплыло дежавю. Со мной такое уже случалось: другая девушка, совершенно иные обстоятельства, другая линия времени… Чёрт, главное — не повторить прошлых ошибок и никого не покалечить. Как в тот раз...

Атака, очевидно, начнётся там, где фонари закрыты деревьями. Как говорится: «Темнота — друг молодёжи». Я ещё в ресторане предложил Оксане прогуляться. И, к сожалению, так вышло, что наше неторопливое движение по влажному асфальту каким-то образом совпало с траекторией этих ребят. Надеюсь, нам не придётся сожалеть.

— Оксана, подержи часы, пожалуйста, чтобы они мне не мешали, — передаю ей свои часы и считываю удивление в глазах моей девушки. И быстро добавляю:

— Так надо! Ничего не бойся, всё будет хорошо. Самое главное — слушай меня, если что скажу, делай в точности. — Она кивает, а я бросаю взгляд назад. Эта троица явно горит желанием поделиться с нами «впечатлениями» от нашей случайной встречи. Ну что ж, если видишь, что драки не избежать, бей первым, и тогда ее точно не избежать.

Оксана не успела мне ответить, как позади прохрюкал мой чернявый знакомец:

— Сержант Третьяков, уруру, притормози по-бырому! — и через пару секунд продолжил: — Стоять я сказал! — его пехота заржала на всю улицу.

— Оксана, я подожду этих чертей, а ты двигайся дальше пошустрее, я тебя скоро догоню, не волнуйся. — И чмокаю её в уголок рта, что вызвало новый взрыв смеха моих клиентов. Ничего, хлопчики, — мысленно перефразирую поговорку для бодрости духа: «Хорошо смеётся тот, кто ни разу не упал». Разворачиваюсь к ним и внимательно рассматриваю любителей ночных разговоров. С удовлетворением слышу цокающие каблучки уходящей Оксаны — умница, послушная девочка.

— Ну что, сержант? — Задира подходит ближе, поигрывая плечами. — Не узнаёшь старых знакомых? А я тебя сразу приметил. Думаю, дай-ка поздороваюсь с бывшим командиром. А ты, сука, помнишь, как на зарядке меня ремнём бил? Я же тебе говорил, что у меня мозоли? Ты, сука, смеялся только. Козлина! Беги, бля, беги! Так что теперь ты у меня побегаешь! — и дальше понеслась всякая ерунда о тяжёлой доле новобранца.

Итак, что у нас в наличии? Два довольно крепких парня, возможно чуть старше меня нынешнего, и вот этот мой дембельнутый терпила. Действовать надо на опережение. Чернявого оставлю на закуску, поглумиться. То, что я не испытаю с ними проблем, не только не сомневался — я даже рад был выпустить пары. А вечер-то какой был хороший! «Бить буду аккуратно, но сильно». Да, что это меня Папанов преследует весь вечер, улыбаюсь сам себе.

И, не дожидаясь окончания «прелюдии», в прыжке пробиваю «пыром» ноги в пах парня слева, когда троица оказалась в паре шагов, и тут же добавляю снизу апперкот в область удивлённо растерянной рожи оппонента. Он тут же складывается кулём. Делаю шаг в сторону с разворотом вправо, пропуская падающее тело, и без паузы резко толкаю армейского «терпилу» в сторону второго здоровяка, который с удивлённым лицом застыл позади его. И тот, откинувшись назад, врезается затылком своему напарнику прямо в лицо. Хрясь! Судя по тому, как второй сел на асфальт, схватившись за лицо, и забулькал кровью, нос ему придётся вправлять в травмопункте. Добивать смысла нет — ни убавить не прибавить.

Дальше, сходу провожу подсечку терпиле, не давая ему собраться с мыслями. И он следом за своими соратниками прилунился на асфальт. Итак, пятнадцать секунд — и предо мной картина маслом: охотники на привале. Наш терпила с перекошенным от ужаса лицом, сидя на задниц, что-то бормоча, пытался отползти от меня подальше.

— Теперь подробнее, чертила, кого ты назвал козлом? — рычу я сквозь зубы и резко бью с ноги по рёбрам. Тот с хрипом складывается пополам, заходится кашлем и впадает в «неописуемый восторг». Но я ошибся в степени его восторга. Восторг всё-таки получился «описуемый» — клиент напустил в штаны, кривился, выпучив глаза, и мелко дёргался, в собственной луже. Его подельники на четвереньках двигались к бордюру, сморкаясь разбитыми носами, пытаясь хоть как-то ускользнуть от продолжения тёплого «доверительного» разговора...

— Падаль. Я даже твою фамилию не помню — и надеюсь, что мне больше никогда не придётся о тебе вспоминать, — говорю я, сплёвываю ему на голову, разглядывая жертву собственной глупости.

— Рано ты в себя поверил, шакал! — и наклонившись к нему спрашиваю. — Тебе хватит или добавить? Не слышу! — Он дёргается, закрывая лицо руками, скулит, поджав коленки, что-то нечленораздельное — типа всё понял и прочее. Бить его я больше не стал: во-первых, Оксана, наверное, смотрит сейчас; во-вторых, тут и так все остались довольны; в-третьих, не ровен час, милиция нагрянет и испортит такую прекрасную концовку. За одного битого два года условно дают. А тут их трое. Целую жизнь прожил, а ошибки всё те-же. Надо делать ноги.

Обернувшись в поисках подруги, увидел в отдалении одиноко стоящую фигурку и трусцой подбежал к ней. Оксана замерла, прижимая руки к груди, смотрит на меня круглыми глазами. В них — смесь ужаса, восхищения и недоверия.

—Оксаночка, давай чуть ускоримся, пока с мигалками не приехали, хулиганов ловить — жизнерадостно заявил я, не дав ей задать очевидно приготовленные вопросы.

— На каблуках очень быстро не получится, Ромочка. — покосившись на обувь вымолвила она. Я на мгновение задумался. А я что могу сделать? Да всё что угодно! Не дав ей опомнится, подхватываю её на руки и быстрой, размашистой походкой иду по тротуару прочь, наслаждаясь её потрясающим запахом, уткнувшись носом в её волосы.

— Они живые? — тихо шепчет она.

— Живее всех живых, — и с некоторой долей ехидства добавляю — А ещё, надеюсь, поумневшие разом. Забудь! Думай о хорошем! Кстати, такси в это время нам точно не поймать, — тихо говорю ей на ушко.— Но нам повезло: я живу всего в десяти минутах отсюда — продолжаю плести паутину.— Может, зайдём ко мне на чай? — Она тянется к моему уху и полушёпотом, скорее утверждая, чем спрашивая:

— А ты приставать будешь? Кстати, ты сам обещал показать свою «грелку»! Обещал, я помню! — мурлычет она и хихикает. Я слегка завис: что ж так всё складывается-то хорошо? Всё вкуснее и вкуснее!

Сердце — то ли от ходьбы с ношей на руках, то ли от адреналина, который я хапнул несколько минут назад — решило устроить спринт и попыталось обогнать меня. Вскоре мне пришлось опустить Оксану на землю и приобняв её за талию, я повёл её домой на прямик через дворы.

— Я всегда выполняю свои обещания. — говорю я с напускным пафосом и улыбаюсь. А она идёт рядышком, часто цокая каблучками, сопит носиком, и я вижу, в свете уличных фонарей, как на её лице блуждает лёгкая, улыбка предвкушения и удовольствия от происходящего.

— Ромка, ты же у нас качок, а не боксёр и не каратист, верно? — Оксана сама себе отвечает: — Верно. Тогда что это только что было? Ты «поговорил» с этими придурками всего минуту, ну максимум! И всё — они потухли. Объясни, как ты это сделал? — эмоционально выдаёт она, окончательно оторвавшись от своих мыслей.

— Что я могу сказать? Повезло. — улыбаюсь застенчиво отворачиваясь.

— Так бывает, когда ожидаешь большего и не заботишься о малом. — А сам думаю: лишь бы не напугать её своими фокусами, которым я научился в прошлой временной реальности — в ещё не наступивших здесь «благословенных» девяностых.

— Home sweet home? Мы пришли, вот и мой подъезд, только не пугайся, с уборкой я сегодня не справился — а тем временем наручные часы пикнули отбой, мигнув четырьмя нулями.

Заветный второй этаж. Замок щёлкнул двумя оборотами, в распахнутом дверном проёме моя пещера в полумраке имеет весьма романтические очертания. Оксана переступает порог, оглядывается. Я включаю светильник в прихожей — мягкий свет заливает помещение.

— Разувайся, проходи, — говорю я, и принимая у неё ветровку. — Чай, кофе? — а мысленно продолжил «потанцуем». Она застенчиво улыбается, скидывает босоножки и проходит в зал, если конечно семнадцать квадратных метров можно так назвать. Останавливается у книжного шкафа, рассматривает корешки.

— Ты много читаешь? — удивлённо.

— Конечно, — пожимаю плечами. — Особенно когда путешествую в параллельных мирах. — Она смеётся, но в смехе уже нет напряжения. Есть только лёгкость и предвкушение. Я иду на кухню, ставлю чайник на плиту. А сам думаю: ну что, мы же только на чай, наверное… Она появляется в дверях кухни, свет в которой я включать не стал, только голубое пламя конфорки на плите. Красное платье в полумраке кажется почти чёрным, но глаза блестят. И губы приоткрыты, влажные. Она дышит — медленно, глубоко, так, что вздымается грудь под тонкой тканью. Смотрит на меня и ждёт. Читаю по её вздоху «Танцы у нас уже были. Теперь полежим»

— А где твоя обещанная грелка? — спрашивает с хитринкой, расплываясь в улыбке.

— Ты всё-таки замёрзла? — поворачиваюсь к ней, пропуская тонкий намёк на толстые обстоятельства мимо ушей.

— Немного, — она обнимает себя за плечи. — Но я надеялась, что ты меня согреешь. — Медленно подхожу, беру её за руки — они действительно прохладные.

— Есть один способ, — говорю тихо. — Проверенный.

— Какой? — шепчет она. Я притягиваю её к себе, обнимаю, уткнувшись носом в макушку.

— Вот такой. Говорят, очень хорошо согревает. Но мне тоже что-то подсказывает, нам не обойтись без грелки. — Она прижимается ко мне так близко, будто боится отпустить хоть на секунду. Обхватывает мою шею, скрестив пальцы на затылке, кладёт голову мне на грудь — и замирает. Я чувствую её дыхание: тёплое, немного сбивчивое, и каждый выдох отзывается лёгкой дрожью где-то внутри. Она задерживает дыхание, прислушивается. На пару секунд всё вокруг будто останавливается.

— Слышу, — тихо говорит она, не поднимая головы.

— Что? — переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь. Она едва заметно улыбается, прижимаясь ещё сильнее.

— Твоё сердце. Оно так колотится, — шепчет она. — Ты волнуешься? — Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от страха — от какой-то оглушающей честности момента. Можно было бы пошутить, перевести всё в лёгкую ироничную плоскость, как я привык. Но сейчас почему-то не хочется надевать привычную маску.

— Волнуюсь, — признаюсь без попытки спрятаться за шутку. — Ты невероятная! — а мысленно «Роман Владимирович, ты ли это? Ты ещё способен на романтизм? Романтичный Роман, блин, каламбур».

Она медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются — и в этом коротком мгновении, кажется, есть всё: и любопытство, и нежность, и лёгкая неуверенность, и отчаянная смелость. В её глазах отражается мягкий свет и какая-то тёплая, живая глубина, в которую хочется прыгнуть, не думая, выплывешь ли потом. И я снова вижу себя — её глазами. Молодого и уверенного…

—Ромка! Ты—загадка.— произносит она, словно пробуя слова на вкус. —Загадка, которую безумно хочется разгадывать. — Её голос звучит ровно и спокойно, но внутри слышится тонкая, волнующая дрожь желания — такая же, как в моменты, когда делаешь что-то по‑настоящему важное и правильное. Она не ждёт, что я что-то скажу в ответ, не пытается разыграть сцену и не прячется за маской. Она сама тянется ко мне — искренне, по собственной воле, и целует в губы так горячо и долго, что у меня закружилась голова. В этот раз поцелуй получается другим. В нём нет спешки, нет неуверенного «а вдруг», нет осторожного зондирования почвы. Она целует долго и глубоко, будто боится, что-то пропустить. Руки скользят по моей груди, и дальше за спину опускаются на ягодицы, её ладони стали горячими, почти обжигающими. Она не отпускает, а я и не хочу, чтобы отпускала.

— Я тебя поймала, Рома, и ты мне нужен — в ответ также обхватываю принцессу за упругую попу. Мир вокруг исчезает. Все незаданные вопросы, все сомнения, все «а что будет потом» растворяются, как дым. Есть только её губы, её дыхание, её запах — смесь духов, тёплой кожи и чего-то родного, от чего в груди становится так тесно, будто сердце готово выскочит наружу.

На плите неожиданно пронзительно свистит и закипает чайник. Звук режет тишину, как нож. Мы оба на секунду замираем, но даже не смотрим в его сторону. Чай сейчас кажется чем-то из параллельной вселенной, не требующий внимания. Нам уже не до чая. Совсем. Подсознательно я чувствую или даже слышу мысли Оксаны, её тихое, но уверенное «да». Без суеты, без лишнего пафоса. Простое ясное понимание: я снова слышу её мысли — она неистово меня хочет. Быстро выключаю газ и подхватываю её на руки. Это уже второй раз за вечер, и мне впору подавать резюме в штат профессиональных носильщиков. Она обвивает меня ногами, скрестив их на бёдрах, прижимаясь промежностью к уже давно рвавшейся из штанов «грелке», платье с лёгкостью съезжает на талию. Я чувствую всем телом её пульсации, а под моими руками ложатся линии её тела — такие реальные, такие тёплые и такие безупречные. Я несу её по коридору, и мы попадаем в полумрак спальни. Здесь почти темно — и только свет уличного фонаря в окно ложится полосой поперёк не застеленной с утра кровати, при этом он не выхватывает резких деталей, а как будто мягко обнимает всё вокруг: стены, шкаф, кровать, наши силуэты. Я аккуратно опускаю её на край кровати. Платье слетает через голову в секунду, и моя девочка предстаёт в том же наряде, что и утром — в трусиках. В мокрых трусиках.

—Моя Прелесть! —шепчу я. Она смотрит на меня как-то особенно — по-новому, глубже. Совсем не так, как ещё минуту назад, когда мы оба ещё играли осторожные роли: чуть ироничных, чуть отстранённых, беззаботно лёгких. Сейчас в её взгляде нет игры, есть принятие и немой вопрос: «Ты чего ждёшь? Я здесь, я с тобой, я твоя». Влечение сменилась вожделением, сладострастием и всепоглощающей жаждой. Её тонкие пальчики нащупывают молнию на моих джинсах — «вжих» и брюки падают вниз, путаясь в ногах. Я мягко укладываю её на подушку, опираюсь руками по обе стороны от неё и освобождаюсь от остатков своей одежды, чувствуя каждой частицей кожи, что между нами растаяли последние условности… А ночь только начинается…

После второго раза мы пошли пить чай. Сидели на кухне в полной тишине, только позвякивали чашками о стол, и переглядывались, любовались друг другом. Говорить не хотелось — всё уже сказали руки, губы, тела. Она куталась в мою футболку, которая висела на ней как платье, и улыбалась от истомы и удовольствия.

После третьего раза — когда мы, уже изнемогая, выжали друг из друга всё, до последней капли, — полезли в ванну. Вода обжигала, пар клубился, но нам было безразлично. Мы сидели в этой тесной советской ванне, переплетя ноги, и хохотали над какой-то мимолётной ерундой. Потом замолкали и целовались, не закрывая рты, солёные, мокрые, скользкие — под шум воды, под стук капель о кафель. Она намылила мне голову медовым шампунем, тёрла мне спину жёстко, как любила, а потом я массировал и целовал её ступни — пальцы, розовые пятки, — и она стонала от удовольствия. И было в этом что-то древнее, правильное. Будто мы уже сто раз так сидели. Будто были вместе всегда.

Потом — полотенца, мокрый паркет до спальни, и как только наши головы коснулись подушки — провал. В одно мгновение. Сон сморил нас обоих, крепкий , глубокий.

А вот в остаток ночи мне приснились моя жена, мои дети, мой дом, моя жизнь. Моя прошлая жизнь. Как-то абстрактно, немыслимо в полном объёме, будто прокрученная на супербыстром проигрывателе, вспыхивая всеми красками моих побед и поражений, радостей и горя — как один сжатый файл. Без звука, почти без деталей, только эмоции — плотные, как желе, и острые, как осколки. Жена. Её беззвучный смех. Рождение детей. Их первые шаги. Мои уходы. Мои возвращения. Объятия, которые длились слишком мало. Молчание, которое тянулось слишком долго. Дом. Стены, которые я строил своими руками. Окна, в которых годами горел свет. А потом погас. Всё это пронеслось за секунды — сжатый файл жизни распаковался прямо в подсознании, заполнив каждую мою клетку тоской. Дикой, всепоглощающей, от которой не спрятаться, не убежать, даже если ты в другой реальности, в другом времени, в объятиях другой женщины. А потом картинка начала таять. Видения отдалялись, становились прозрачными, растворялись в тумане. Я пытался крикнуть, побежать за ними, но ноги будто вросли в пол. Сердце колотилось, дыхание перехватило. И когда нежные губы Оксаны начали своё утреннее путешествие по моему телу, я вынырнул из этого сна почти окончательно. Ещё несколько секунд не мог разлепить веки — боясь, застрять между мирами. Но видение или же сон, оставив после себя только смутное чувство потери и благодарности за то, что это вообще было, исчезли без следа. Я открыл глаза. В комнате пахло утром, сексом и ею.

— Доброе утро, — шепнула Оксана, и я улыбнулся, отогнав прошлое туда, где оно и было — в прошлое, или будущее, не разбираюсь я пока ещё в деталях. Она забралась под одеяло тёплым комочком, пахнущая сном и мёдом, и начала целовать меня — сначала грудь, потом живот, потом ниже, добравшись до заветной «грелки». Сладко, медленно, с той утренней ленцой, когда никуда не надо спешить. Моё пробуждение стало всеобъемлющим, я бы даже сказал встало таковым, а Оксана, расположившись между моих ног не желала останавливаться. Но всё-таки через несколько минут подняла голову и улыбнувшись прошептала

— Доброе утро, мой хороший — выпустив изо рта то, что пол ночи не давало нам спать. Да, действительно, утренний секс ещё никому не был противопоказан. Даже тем, у кого ночью разрывалось сердце от потери. Я запустил руки в её волосы, плотнее притянул к себе, и наваждение отступило совсем. Осталась только она. Здесь. Сейчас. Моя.

— Доброе утро, моя Прелесть, — прохрипел я, чувствуя, как голос предательски срывается. — Продолжай, пожалуйста. — Она ответила мне короткой, но многообещающей улыбкой и, не торопясь, устроилась сверху, уверенно прижавшись лобком, плотнее насаживаясь на моё утреннее настроение, чтобы не потерять ни одного миллиметра удовольствия. Я помог ей, придерживая за талию, чувствуя под ладонями горячий бархат кожи, и в какой‑то момент просто откинулся назад, позволяя себе лишь наблюдать. Она двигалась размеренно, в своём ритме, будто под неуловимую музыку, слышимую только ей одной. Её бёдра плавно перекатывались, и всё тело откликалось на каждое движение. Я с нескрываемым, почти детским наслаждением следил за тем, как её груди мягко и ритмично подпрыгивают в такт, как свет утреннего солнца, пробиваясь через шторы, ложится на её кожу золотистыми бликами, подчеркивая каждую линию, каждое напряжение мышц. Моя Прелесть, вся в этом чувстве, запрокинула голову назад. Её затуманенные глаза иногда закрывались от накатывающих волн удовольствия; дыхание становилось шумным и глубоким, будто ей не хватало воздуха. Ноздри чуть дрожали, ловя рваные вдохи; в уголках приоткрытого влажного рта блестела тонкая нить слюны — незначительная, но до невозможности откровенная деталь, от которой возникал новый прилив сексуального влечения. Её пальцы с силой сжали мою грудь, ногти почти впились в кожу, оставляя горящие полосы. В этом энергичном ритме не было ни капли усталости, ни намёка на то, что совсем недавно, ещё ночью, мы устроили настоящий марафон. Казалось, прошла не яркая, бессонная ночь, а всего лишь короткая пауза перед новым, ещё более ослепительным продолжением. С каждой секундой её движения становились увереннее и свободнее, и я видел, как она полностью отдаётся ощущениям: в том, как напрягаются её бёдра, как подрагивают мышцы живота, как влажная прядь волос прилипла к виску. Её тело говорило громче, чем любые слова — в нём было и доверие, и страсть, и какая‑то обезоруживающая нежность. Я ловил каждую деталь: тепло её ладоней, тяжёлый ритм её дыхания, скрип кровати, приглушённый шорох простыней. В эти мгновения мир сжался до пространства спальни, до её взгляда, до её голоса, который иногда срывался на тихий стон. И, глядя на неё снизу вверх, на мою упрямую, живую, до кончиков пальцев настоящую Прелесть, я понимал, что ни ночь, ни утро, ни время вообще не имеют значения — есть только это чувство, в котором мы оба растворяемся, снова и снова выбирая друг друга. Тихо вскрикнув, задрожав каждой мышцей тела и закатив в безудержном экстазе глаза, она без чувств, рухнула на меня с судорожно пульсирующим, влажным лоном. Я сдал несколькими секундами позже, едва успев выскользнуть, — и разрядился жемчужным выстрелом ей на попку.