Czytaj książkę: «100 баллов»

фантастический рассказ

Артём Левин всё-таки омолодился. Немного — лет на двадцать.

Он держался дольше всех в своём поколении и почти гордился этим, как гордятся последним работающим механическим хронометром в мире, где время показывают стены. Но к семидесяти двум годам гордость пришлось отложить. Сначала сдали глаза: буквы в делах поплыли, и приходилось увеличивать текст до размера плаката, отчего любой иск выглядел как ультиматум. Потом руки — мелкий тремор, из-за которого подпись стала похожа на кардиограмму. А потом случилось то, чего он боялся больше слепоты: он стал медленнее думать. Не намного. Но в зале суда, где он привык опережать оппонента на три хода, эта доля секунды была пропастью.

И Левин сдался. Лёг в клинику и вышел оттуда мужчиной лет пятидесяти — с ясными глазами, твёрдой рукой и прежней быстротой. Морщины он, из упрямства, попросил оставить частично: пусть будет видно, что человек пожил. Косметолог счёл это капризом гения и взял двойную плату.

— Предал я себя, Артём Сергеевич? — спросил он своё отражение в первое утро после процедуры.

Отражение, помолодевшее на двадцать лет, честно ответило:

— Нет. Ты просто захотел ещё немного поработать. Это не предательство. Это любовь к делу.

С тех пор прошло несколько лет. Мир, как всегда, ушёл вперёд, не оборачиваясь. И однажды в приёмную Левина вошёл клиент, после которого адвокат окончательно перестал понимать, где проходит граница между тем, кого закон считает человеком, и всеми остальными.

Клиент вошёл на четырёх лапах.

Его звали Гай. Это был пёс — крупный, песочно-рыжий, породы — восточно-европейская овчарка, с умными карими глазами, какие бывают у дворняг, в роду которых случайно затесался кто-то благородный. Он был из «говорящих».

К тому времени говорящие животные перестали быть диковиной. Лет за пять до этого компания «Логос Био» — та самая, что прежде делала медицинские сыворотки, — выпустила на рынок технологию направленного когнитивного развития. Проще говоря, путем генетического вмешательства изменила гортань и научилась поднимать интеллект щенков и котят до уровня, на котором те могли осмысленно произносить сотню-другую фраз и понимать ответ. «Мама, дай поесть». «Гулять, гулять, пойдём гулять». «Кто пришёл?». «Я скучал». Что-то на уровне четырёхлетнего ребёнка — и этого оказалось достаточно, чтобы свести мир с ума. Каждый хотел питомца, который встречает у двери словами, а не лаем. Очереди в клиники «Логоса» растягивались на месяцы. Котёнок, говорящий «доброе утро», стоил как подержанный автомобиль, и его всё равно расхватывали.

Очень быстро государство спохватилось. Психологи, философы и церковь хором забеспокоились: где предел? Что будет, если интеллект животного поднять до человеческого? Появится ли у него душа, права, обязанность платить налоги? Закон опередил панику ненамного, но опередил. Приняли федеральный закон «О когнитивной модификации животных». Установили шкалу — единую для всех видов, включая человека. Условный «индекс когнитивного развития», ИКР. Нижнюю границу человеческой нормы определили в сто баллов. А максимум для модифицированных животных законодательно ограничили пятьюдесятью. Ровно вдвое ниже человека. «Достаточно, чтобы радовать, недостаточно, чтобы спорить», — пошутил один депутат, и шутка вошла в учебники.

Гай должен был быть пятидесятибалльным. По документам «Логоса» он таким и был.

Но в его карте, как потом выяснит Левин, скрывалась строчка о «нештатном завершении сессии модификации»: в день процедуры в лаборатории случился сбой питания, протокол прервался на середине, оборудование перезагрузилось и — никем не замеченное — прогнало усиление второй раз. Брак. Двойная доза. Щенка по-тихому списали как «условно годного», продали с уценкой, и никто не потрудился проверить, что вышло.

А вышло сто баллов.

Гай был разумен ровно настолько же, насколько разумен человек. Он понимал это сам — и, как всякое разумное существо в опасном положении, молчал. Его хозяин, пожилой инженер по фамилии Тенишев, довольно скоро заметил, что пёс не просто говорит, а думает: задаёт вопросы о смерти, обижается на несправедливость, обыгрывает хозяина в шашки и плачет над грустными фильмами. Тенишев был человек одинокий и неглупый. Он понял, что владеет не питомцем, а личностью. И он молчал — из страха, что Гая заберут в лабораторию «исправлять ошибку». Они прожили вместе три года, человек и стобалльный пёс, как два друга, у которых есть общая тайна.

А потом Тенишев погиб.

Погиб он странно — так странно, что Левин, услышав историю, не сразу поверил.

Тенишев был инженером-высотником в «Орбитальной лестнице» — компании, тянувшей над городом сеть атмосферных лифтовых тросов, по которым грузы поднимались к низкоорбитальным платформам. Работа на головокружительной высоте давно стала безопасной: страховочные поля, дублирующие гравикомпенсаторы, искусственный интеллект, следящий за каждым движением монтажника. За двадцать лет на «Лестнице» не погиб никто.

Тенишев погиб первым. В тот день он работал на восьмисотметровой отметке, проверяя крепление троса. Гравикомпенсатор на его поясе внезапно дал не сбой, а наоборот — кратковременный всплеск мощности: вместо того чтобы плавно удерживать человека, прибор на долю секунды оттолкнул его от троса с силой, которой хватило, чтобы разорвать страховочное поле. Расследование потом установит, что причиной всплеска стал залётный пакет данных — обрывок чьей-то рекламной рассылки, по дикой случайности совпавший по сигнатуре с командой аварийного сброса. Один шанс на миллиарды. Реклама доставки пиццы убила человека, мягко оттолкнув его в небо.

Тенишева хоронили в закрытом гробу. Гай сидел у могилы и не издал ни звука — ни лая, ни слова. Соседи умилялись верности животного. Никто, кроме самого пса, не знал, что он молчит, потому что не имеет права говорить на похоронах своего единственного друга — иначе его заберут.