Czytaj książkę: «Неправильная»

© Дейн Р., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Плейлист

Anna Asti, Филипп Киркоров – Хобби

Ваня Дмитриенко – Вишневый

Тима Белорусских – Прости

Три дня дождя – За край

Три дня дождя – Не виноваты планеты

Три дня дождя – Отпускай

Ghost – Square Hammer

Halsey – Without me

HIM – Join me in Death

Miley Cyrus – Flowers

Paul Van Dyk, Rea Garvey – Let Go

Selena Gomez – Lose you to love me

Пролог

В больничном коридоре холодно и сыро. Серые стены давят на меня. Желание, по меньшей мере, закрыть уши, чтобы не слышать крики, достигает неимоверно высокой отметки. В идеале я бы бросила все и ушла отсюда, но не могу. Сил сейчас едва хватает на то, чтобы дышать и уверенно стоять на ногах. Возможно, мысли на самом деле материальны, иначе я не понимаю, почему все повернулось именно так. Меня поставили перед фактом, сказали, что другого варианта нет, что это единственный способ, ведь плод мертв и такое случается.

Такое случается, слова, эхом отдававшиеся в голове снова и снова.

– …у вас еще будут дети. Вы еще молодая, успеете, – медсестра, которая помогала мне покинуть кабинет, придерживая за талию, повторяла это как мантру, но легче мне не становилось. Я могла остаться в палате на сутки, но отказалась. Подписала документы, внешне оставаясь спокойной. Но внутри все горело, адская боль разрывала. Все случилось слишком быстро, все решилось само собой, к сожалению. На самом деле только сейчас, после операции, я в полной мере ощущаю, что произошло. Возможно, я тянула непозволительно долго, и потому кто-то извне решил все за меня. И вовсе не в мою пользу.

Сейчас мне остается лишь сидеть и ждать, когда Янина меня отсюда заберет. Ее номер я набрала случайно, как только покинула кабинет. Оставила позади полноватую женщину-врача, сдавленные всхлипы, окровавленные пеленки и собственное нерожденное будущее. У меня не было даже малейшего шанса все исправить, но почему-то я все равно видела в глазах врача осуждение. Словно я сама виновата в случившемся. Никому не скажу о том, что случилось. Это останется моей тайной, похороненной среди белых стен гинекологического отделения. Потому что, каюсь, доля вины лежит на моих плечах. Правда, заключение, записанное в личном деле, говорит о другом.

По коридору эхом разносятся быстрые шаги, сопровождаемые шуршанием пуховика. Мне даже не нужно поднимать голову, я узнаю подругу по ее кроссовкам, припорошенным снегом. За окном метет с самого утра, и добираться до клиники было довольно проблематично. Будто сама судьба не хотела, чтобы я приезжала сюда, но, окажись здесь позже, последствия были бы иными. Мне о них кратко рассказали, приукрасив не очень приятными подробностями. Рука неосознанно опускается на живот. На плоский и теплый. Внутри покалывает и режет, врач сказала, что это скоро пройдет. Боль исчезнет, а следом и воспоминания. Нужно лишь немного времени, и я перестану думать о том, что было внутри меня. Забуду и продолжу жить так, будто этих месяцев попросту не было.

И его тоже не было.

– Боже, Кристин… – Янина опускается рядом и сразу же обнимает меня за плечи. От нее пахнет морозом и крепким черным кофе. Влажные от снега волосы противно касаются щеки, но меня этот момент сейчас мало волнует. Больше заботит, как я сама сейчас выгляжу – укладка не испорчена, короткие черные волосы лежат идеально – волосинка к волосинке, стрелки поправлены, тушь нанесена заново.

Еще десять минут назад, отходя от истерики в грязном больничном туалете, я себя не могла узнать в отражении зеркала. По щекам ползли черные змейки туши вперемешку со слезами. Я плакала так сильно, что после с трудом могла снова накраситься. Руки тряслись, чуть не выколола себе глаз кисточкой. Они и сейчас дрожат. Потому прячу их в карманы черной куртки. Там же нащупываю шапку Вити и сжимаю ее.

– Все в порядке, – говорю немного надломленным голосом, но спустя пару беглых вдохов, от которых покалывает грудная клетка, продолжаю более уверенно: – Врачи сказали, могло быть хуже. К сожалению, такое случается. Редко, но случается.

И именно мне выпал тот самый редкий процент.

Все это время даже не думала о том, мальчик это или девочка. Так было удобнее. Потому что не понимала, что вообще делать, как быть и справлюсь ли я. И, как только верный ответ пришел в голову, случилось то, что случилось.

– Ты ему сказала? – Мы с Яниной поднимаемся на ноги, но от боли приходится стиснуть зубы. Внизу все горит, хочется спрятаться в кровать и зарыться с головой в одеяло. Поджать ноги под себя и прореветься еще разок. В последний раз позволить себе эту слабость.

Потом я буду сильной, если не для себя, то для младших, а сейчас я хочу побыть маленькой и беззащитной. Но у меня нет на это времени. Нужно жить дальше, улыбаться, вести себя так, словно ничего не было – его не было.

Медсестра советовала поговорить с психологом, обсудить проблему и просто высказаться, но у меня на это нет ни времени, ни сил, ни денег. И единственное, что способно мне помочь скорее прийти в себя, – забота о младших. Им нужна я.

– Не о чем тут говорить, – говорю так, чтобы подруга поняла – продолжения разговора не будет. Иду немного быстрее, живот колет и болит, будто разрезают и выжигают. Мне говорили, что так и будет. Первое время. Просили поберечь себя, но я не могу. Я не привыкла беречь себя. Других – да, нет проблем. Себя – у меня и без того хватает проблем, чтобы защищать собственную шкурку.

Я выхожу на улицу, и в лицо бьет колкий ветер. Куртка нараспашку, ледяные порывы закрадываются под тонкую черную футболку, пробираются под саму кожу. Дрожь пробегает по всему телу, и жар постепенно спадает. Снег усиливается, и вскоре чувствую, как моя голова покрывается белоснежной пушистой шапочкой.

– Да погоди же ты! – кричит подруга и бежит за мной. Я выхожу с территории клиники, обхожу периметр и перебегаю дорогу. Рядом с небольшим кафе припаркована машина Глеба, брата Янины. А сам парень сидит там. Барабанит пальцами по рулю и замирает при виде меня. Он знает, где я провела это утро. У Янины с братом слишком крепкие отношения, и наверняка она все ему рассказала.

Последнее, что мне сейчас нужно, это жалость. Залезаю на заднее сиденье и тихо закрываю дверь. Янина прибегает меньше чем через минуту и бросает на меня один из коронных взглядов, которые я, как и прежде, успешно игнорирую. Глеб тактично молчит и вскоре включает музыку, чтобы перебить тишину. Мы едем в сторону универа. Занятия никто не отменял. Пусть мне и хочется отлежаться и отоспаться, но такой роскоши я позволить себе не могу. Мне нужно учиться, нужно продолжать работать, нужно забыть все и жить дальше, чтобы…

Чтобы что, дорогая?

…просто выжить.

Первая глава

Осень

Сигарета тлеет между пальцами, пепел медленно хлопьями падает на сухой асфальт. Дождь закончился лишь пару часов назад, но сейчас, от него уже не осталось и следа. Солнце припекает в макушку, а теплый ветер треплет отросшие волосы. Я сижу уже битых полчаса на этой скамейке, из корпуса вышли двадцать три парня, но среди них нет того, кто мне нужен. Паша Ищенко игнорирует меня в сети, не отвечает на сообщения и звонки. Делает вид, что мы не знакомы, и старательно обходит все места, где мы можем встретиться. В особенности «синего котика», где мы с ним и увиделись впервые несколько месяцев назад. Он мне понравился сразу, потому что я сама этого хотела. Высокий шатен с кудряшками, которые постоянно выглядят так, будто устроили ему бойкот, пухлые губы и россыпь почти незаметных веснушек. Они различимы лишь при близком и детальном рассмотрении. Светло-карие глаза, аккуратные темные брови и крошечная горбинка на носу.

Я заметила его сразу. Видимо, так меня наказала судьба за то, что я в свое время смеялась над Любой и ее любовью к Степанову. К Паше я почувствовала сильное притяжение и мириться с этим не собиралась. Мы переспали в тот же день. Ведь, как известно, клин клином вышибают, но все стало лишь хуже. Мне понадобился еще один раз, а потом еще и еще, но Паше Ищенко я была не нужна. Не нужна была и тогда, не нужна и сейчас. Я для него одна из сотни, а он для меня тот, кто проживает лучшую жизнь.

Мою лучшую жизнь!

Ведь, повернись все иначе, это я бы разъезжала на новенькой иномарке, училась и не думала о том, как сдавать экзамены, гуляла и наслаждалась каждым прожитым днем.

Кто я такая, чтобы вообще быть нужной?

Дверь снова открывается. Смотрю на часы – вот-вот должно закончиться занятие. Но вместо Паши на ступеньках появляется его лучший друг. Витя Бобыркин останавливается и, приставив ладонь ребром ко лбу, осматривается, будто кого-то высматривает. И находит меня моментально: взгляд цепляется за мою темную толстовку, в которой сейчас жарко и душно. Витя бодро спускается по ступенькам, улыбается и подбегает ко мне – я успеваю лишь подняться со скамьи, накинуть капюшон и сделать несколько шагов в сторону.

Эта затея изначально была провальной. Паша не хочет меня видеть. Но я продолжаю бегать за ним, будто собачка. Будто на нем свет клином сошелся. Но на самом деле мне просто хочется побыть еще рядом с тем, кто живет мою жизнь, почувствовать себя причастной к их семье. Это звучит глупо и пахнет обреченностью.

– Ух, Кристинка, тебя и не догнать. Рванула-то как, будто стометровку сдаешь. – Витя обгоняет и становится передо мной. Бросает взгляд мне за спину, и мне приходится оглянуться – двери все еще закрыты и вряд ли оттуда кто-то выходил в ближайшие тридцать секунд. – Ну и стартанула же ты! Кстати, привет! Давно не виделись!

– Привет, Вить, – я даже не скрываю злость и раздражение. Понимаю, что Бобыркин тут вообще ни при чем, но ведь мне ничего не мешает сорваться на нем сейчас. Да, он не Паша, который снова спрятался от меня где-то внутри корпуса, куда я не могу войти, так как не студентка этого универа, но… почему я не могу накричать на Витю так, будто он Ищенко?!

– Ты на остановку? Давай проведу. Ты не подумай, я не ухаживаю, просто нам идти в одну сторону. Представляешь – от этой остановки мы оба можем доехать домой. Правда, каждый к себе. Но это уже мелочи, да? – он болтает без умолку. Говорит и говорит. Будто всадил в себя парочку самых сильных батареек и теперь заряжен полностью. Это выводит из себя. Но я молчу. Знаю же, что стоит мне сказать хоть одно слово, произнести хоть что-то похожее на элементарный звук, и эта болтовня лишь усилится.

С Витей я познакомилась в тот же вечер, что и с Пашей. Но, если с Ищенко мы смогли как-то изменить статус отношений со «знакомые» до «бывшие любовники», то с Бобыркиным все осталось в зародыше. Мы вовсе не друзья и далеко не любовники. Меня едва хватает, чтобы слушать его пустую болтовню, не то чтобы терпеть ближе. Мы с ним слишком разные, он такой…

Правильный.

Слишком хороший и порядочный. Витя выше меня на голову и совершенно не в моем вкусе – русые волосы вьются, глаза голубые, а тонкие губы всегда улыбаются. Никогда еще не видела его грустным или, боже упаси, злым. Кажется, что это генетически не заложено в нем.

А еще он полная противоположность Ищенко.

– …и ты представляешь? Этот говнюк отказался платить за гамбургер, который сожрал! Схомячил! Нет, ты представляешь? Но Ржевский все решил, не пришлось вызывать админа и решать вопрос как-то иначе. Эх, хотел бы я на это посмотреть. Но я был дома. У бабули было день рождение.

– Был, – сначала говорю, а потом понимаю, что только что нарушила священное правило – никогда не вступай в монолог Бобыркина.

– Что?

– Был день рождения. А не было день рождение. Он. Он – что? День. Поэтому правильно говорить «был день рождения».

– Правда, что ли? – удивляется так, будто я только что новое правило ему рассказала. Что-то нереальное. – Так вот. О чем это я. Был у бабули и подарил ей знаешь что? Конечно, не знаешь, ты и не догадаешься никогда. Заказал у местной художницы портрет бабули с дедом, тот умер, когда я еще не родился. И ты б видела, как бабуле понравился подарок. Серьезно! Мне пришлось потом выжимать рубашку, так сильно она проревелась. Все же вы, женщины, такие ранимые. Вас хлебом не корми, дай выплакаться хорошенько.

Так мы и идем к остановке – я молчу, а он говорит обо всем, что на ум приходит. Несколько раз я все же оборачиваюсь, но двери корпуса остаются так же закрытыми. Может, у Паши сегодня выходной? Или я расписание спутала?

Прими правду жизни, дорогая, – ты ему просто не нужна. Как и всем.

Домой, на окраину города, где расположены лишь обычные кирпичные дома и небольшие двухэтажки, я приезжаю ближе к вечеру. Продрогшая и промокшая до нитки бреду от изуродованной остановки в сторону невысокого деревянного забора, за которым скрыт такой же неприметный дом. В нем я живу с пяти лет. До этого жила в другом. В богом забытом месте, в котором бы не прочь была бы оказаться и сейчас. Все ж лучше, чем здесь.

– Явилась! Ты погляди на нее! – Стоит открыть калитку, как на веранду выбегает Зоя и бьет себя полотенцем по бедру. На ней старые потертые джинсы и мужская рубашка, фартук небрежно повязан на талии, а темные с проседью волосы заплетены в тугую косу. Та, словно хвостик, болтается сзади. – Тина, ты время видела?

– Видела, – отзываюсь тихо и шлепаю по лужам. Кроссовки все равно придется стирать, так что смысла оббегать грязь, а в этом дворе ее пруд пруди, смысла тоже нет.

– Ну и? Где была? – Зоя не пропускает меня в дом. Стоит перед дверью и держит руки на груди. Вафельное полотенце, которым она сметает крошки с кухонного стола, опасно болтается. Глаза сразу же цепляются за него, а уши – за неимоверную тишину в доме.

– На учебе.

– Не ври. Кому всегда говорила – не врать матери!

– Ты мне не мать! – На этот раз она ничего не говорит. Молча поднимает руку и одного взмаха хватает, чтобы край полотенца больно ударил по лицу. Успеваю закрыть глаза и чувствую лишь, как горит щека. Капюшон слетает, и лицо обрамляют мокрые волосы, больше похожие на тонкие черные сосульки. Я даже не прячусь. Не закрываюсь и позволяю Зое ударить меня снова. А потом еще раз, чтобы ее немного попустило и она дала мне пройти в дом. Я замерзла и продрогла. Мне нужно переодеться в сухое, выпить чего-нибудь горячего.

– Не мать я ей. Ты посмотри! Жора, а ну иди сюда! – зовет она мужа. Того, с кем привела меня в этот дом, когда мне было пять. Тот свеж и бодр, видно, только проснулся. Его взгляд блуждает по моему телу, а потом останавливается на покрасневшей щеке. Не проходит и секунды, как сухие губы растягиваются в мерзкой улыбке.

– А я те говорил, что пороть ее надо было! А ты нет, нет. Вот… получай. Наглая девка. Вся в мать.

– А ну пошла с глаз моих, чтоб не видела тебя. Мерзавка! – Зоя ударяет меня снова, но на этот раз полотенце попадает по руке. Не так больно. Скорее, неприятно.

В доме стоит такая же удушающая тишина, как и утром. Мелкие сидят в гостиной на полу перед телевизором и молча смотрят новости. Тихо ругаюсь и захожу к ним, самого младшего, Степку, глажу по голове и улыбаюсь остальным. Не хочу, чтобы они заметили красную щеку и мою грусть. Лишь улыбку и то, что я их люблю. Всех их. Включаю мультики и только после этого ухожу к себе. Хотя это громко сказано. Спальню я делю с двумя девочками – Мира и Влада – родные сестры-близняшки, которые приехали сюда, когда мне было семь, а им по три. Тогда они были первыми, кто оказался у Зои и Жоры, кроме меня. Два года я была их единственным ребенком. А потом они вошли во вкус, и сейчас нас тут много. Наши опекуны старательно делают вид, что любят нас, играют роли заботливых и внимательных, но это только на людях. На самом же деле мы для них средство дохода и не более. Всего нас сейчас десять, самому младшему, Степке, почти четыре. И у меня ровно девять причин продолжать жить в этом доме, отдавать часть денег Зое и Жоре. Терпеть боль и унижение ради того, чтобы эти девять детей не чувствовали на себе того же. Нет, порой Жорик срывается на старших ребятах, но основной удар я принимаю на себя. А пока терплю, коплю деньги на отдельное жилье, ищу способ забрать остальных детей. Знаю, это практически невозможно, но… мне нужно это сделать.

Вторая глава

Уже больше года я подрабатываю в небольшом ночном клубе официанткой. Работаю неофициально, выхожу в большинстве своем на замены или в те моменты, когда основных сотрудников не хватает или они не справляются. Платят не сказать, чтобы много, но мне пока хватает. Деньги делю ровно на две части. Одну половину закидываю на банковский счет, который оформлен на Янину, а другую отдаю Зое и Жорику. Это мой вклад в «семейные расходы» и плата за то, что они позволили мне остаться в их доме. Мне уже давно не восемнадцать, они не получают за меня деньги от государства, потому могут спокойно вышвырнуть и забыть. Но, если бы так произошло, я бы навсегда потеряла связь с назваными братьями и сестрами. Оставила бы их там одних. Такой вариант не для меня, потому теперь я плачу за себя самостоятельно. Покупаю продукты, время от времени балую младших подарками, вношу свою лепту в семейный бюджет и продолжаю выживать.

– Тина, помоги! – ко мне подбегает Костик и протягивает учебник по математике. Щеки раскраснелись, глаза блестят, а нижняя губа дрожит так, будто мальчишка вот-вот разревется. Костику восемь, он ходит в школу, но это занятие ему удовольствия не доставляет. Нередко он получает ремня, но это происходит в те моменты, когда меня нет дома. В те вечера, когда я не успеваю сделать с ним уроки и Жорик учит Костю самостоятельно. По своей эксклюзивной методике: ремень – лучший мотиватор для знаний.

– Что там у тебя?

– Задачи. Я уже их решал-решал, но ничего не получается, – он садится на край моей кровати и осторожно кладет учебник на угловатые коленки. Замечаю, что мальчишка одет в спортивные штаны, которые покупали еще сестрам-погодкам. Костик растет быстро, но вот новую одежду, даже ту, что он будет таскать дома, приемные родители покупать не спешат. Зачем? Ведь можно донашивать за старшими сестрами и братом, все равно ведь дома таскать – никто и не увидит ничего.

Мы пересаживаемся с ним за стол и тратим чуть больше часа на решение всех задач. Повторяем несколько тем и сами не замечаем, как за окном темнеет и в доме постепенно становится шумно. Из школы возвращаются близняшки, младшие Софа и Наташа, Толик прибегает с секции по борьбе, а Лола затаскивает в дом старую, потрепанную временем скрипку. Они разбредаются по комнатам и сразу же садятся за уроки. В этом месте есть закон – уроки делать сразу после школы. Потом на них элементарно не будет времени.

Когда в скромной прихожей появляются Зоя и Жорик, ужин уже готов и все дети сидят за узким, но длинным столом. Центральные места пусты. На столе лежит потертая скатерть, стоит кастрюля куриного супа и пустые тарелки напротив каждого. К еде никто из нас не приступает, пока все не будут за столом. Опять же… очередное правило.

– Мам… нам в школе сказали, что нужно сдать деньги. На следующей неделе класс идет на экскурсию…

Зоя хочет, чтобы все ее называли исключительно «мама», мне кажется, она от этого получает какое-то особое удовольствие.

– Денег нет, – Жорик договорить Наташе не дает. Ударяет кулаком по столу, и суп в его тарелке едва не выходит за края посуды. Девочка опускает глаза и замолкает, молча прихлебывает и боится снова посмотреть на мужчину. А тот сидит и хищным взглядом рассматривает нас, будто выбирает, к кому прицепиться. Наташа у нас ангелок, светлая кожа с россыпью едва заметных веснушек, голубые глаза и почти что белые волосы. Помню, когда впервые ее увидела, то подумала, что она и не настоящая вовсе, куколка.

– Я дам ей деньги. Это экскурсия в Ботанический сад. Идет весь класс, и Наташа тоже должна пойти.

– Ты только гляди, Зойка! Наша старшая дочь – миллионерша! – Жорик гнусаво хихикает и потирает жирные руки о толстый живот. – Так, может, ты, всем денег дашь, а? Вон у Софки на туфлях каблук сломался, а Толяну кеды малы… давай, со своего барского плеча, обеспечивай их. Чего молчишь, язык проглотила!

– Куплю. И туфли, и кеды, – сжимаю пальцами ложку, к супу больше притрагиваться не планирую. Аппетит пропал, и единственное, чего мне сейчас хочется, так это запустить эту самую ложку в наглую и жирную морду Жорика.

А еще штаны Костику куплю.

– Тина, прекрати пререкаться с отцом. – Зоя зыркает на меня и одновременно с этим шлепает Толю по руке, когда тот тянется за еще одним кусочком хлеба. – С тебя хватит. Ты уже в форму едва влезаешь!

Он не влезает, потому что растет!

– Я не наелся.

– Скоро спать. А спать нужно ложиться с ощущением легкого голода, – тоном, не терпящим возражений, отвечает Зоя. И никто ничего ей не говорит. Только скажи, дай повод, и она быстро придумает наказание.

Ближе к полуночи в доме снова тихо. Все разбрелись по комнатам. Всего здесь четыре спальни – одна для мальчишек, две женских и последняя, самая большая и теплая, для опекунов. У них и кровать помягче, занавески такие плотные, что солнечный свет вообще не проникает. У нас же кровати с жесткими пружинами, которые чувствуются даже сквозь матрас, под окнами продуваются щели, а занавесок и вовсе нет. Так… висят тонкие тюли, которые разве что от мух спасают летом. И то парочка все же пролетает.

Мира и Влада, близняшки, засыпают сразу же. Им, как и другим ребятам, просыпаться рано. Все они учатся в одной школе, до которой добираются на школьном автобусе. Тот заезжает на остановку в семь утра и забирает всех, кто живет в нашем районе. Точнее, не всех, а только тех, кто ездит по заявке. В основном это дети из многодетных семей, малообеспеченных или тех, кто просто не нашел другого способа добираться до школы. Младшие могут поспать чуть подольше. Оленьку, которой в прошлом месяце исполнилось пять, и Степу я в садик отвожу сама. Стараюсь и забирать тоже, но это не всегда получается. Ни Жорик, ни Зоя их приводить домой не могут. Он работает слесарем и порой сутками торчит на работе, а она – санитарка в детской поликлинике. И тоже порой может пропадать в больнице сутками, и потому это время, когда приемных родителей дома нет, – наше самое любимое.

Мне долго не спится. Проверяю соцсети, но сообщений от Паши не получаю. Он и в сети-то был пару дней назад. Травлю себе душу и рассматриваю несколько фотографий, которые сделала, когда была с ним. Вот мы всей компанией в кафе. Фото сделала Люба, оно немного расплывчатое, но я четко вижу улыбку Паши и то, как сама улыбаюсь рядом с ним. На другом – мы только вдвоем. Сняла сама, после нашего первого раза. Ищенко уже спит, а я лежу рядом и смотрю на него так, будто он – самое дорогое, что у меня есть. Есть еще парочка кадров, но я сворачиваю приложение и бездумно открываю читалку. Возвращаюсь к той странице, на которой остановилась, и пытаюсь вникнуть в сюжет. Чтение перед сном меня немного расслабляет, с ним я забываю о проблемах и отдыхаю. Погружаюсь с головой в другой мир, в тот, где люди найдут друг друга и встретятся, несмотря ни на что.

Уже собираюсь ставить будильник и ложиться спать, как получаю сообщение. Сначала я думаю, что пишет Паша, но нет… это сообщение от Бобыркина, и он четко дает понять, что сейчас позвонит и мне лучше все же ответить на звонок.

Из кровати вылезаю неохотно, надеваю теплые носки, а потом тапочки. Накидываю на плечи байковый ярко-желтый халат с огромными белыми цветами и так выхожу на веранду. В кармане халата нахожу зажигалку, сигареты достаю под плиткой за трюмо в прихожей. У меня там небольшой тайник, и пока никто его еще не раскрыл. Закуриваю лишь тогда, когда оказываюсь на улице. Выдыхаю дым, а вдыхаю холодный осенний воздух. Витя звонит через пару секунд. Тогда, когда мне уже казалось, что парень просто насмехается надо мной.

– Что тебе нужно, Бобыркин? – говорю немного грубо, потому что смысла в этом полночном звонке не вижу.

– Поговорить. Тебя послушать. О себе что-то рассказать. Для чего еще люди общаются, Кристинка? Чтобы узнавать друг о друге, поддерживать связь. Делиться чем-то, беседовать. Знаешь, я вот сегодня гулял по центру и увидел ворону на ветке. И знаешь что? У нее в клюве был зажат небольшой кусочек сыра. Прям как в сказке.

– В басне, Вить.

– Да? Ну не суть. Так вот, ты представляешь? Чудно же, да? Никогда бы не подумал, что увижу такое. Ей богу, если бы мимо лиса пробежала и начала говорить, я бы ни капельки не удивился.

– Ты мне звонишь, – отвожу телефон от уха, чтобы взглянуть на время, – почти в час ночи, чтобы рассказать про ворону? Бобыркин, ты в своем уме?

– Агась! В уме и полнейшем здравии. Мне просто не спится. Знаешь, думаю, это полнолуние так влияет на меня. – Приходится выглянуть и убедиться в том, что полнолуния никакого нет. На небе ни звездочки, лишь светлый полумесяц сереет за тучами. – Или… знаешь, я тут как-то прочитал, что, если долго не можешь уснуть, значит, о тебе кто-то думает! Ну или ты снишься кому-то. Не суть. Так вот… если это так, то мне интересно, кто этот паршивец, который мне спать не дает. Вот ты почему не спишь?

Он говорит так быстро, перепрыгивает с одного на второе, что я теряюсь и не нахожусь с ответом. Так и продолжаю стоять с сигаретой между пальцев и в резиновых тапочках на веранде, пялиться на черное небо. И зачем я вообще его слушаю? Могла бы сейчас спать, так нет же. Слушаю сонный бред Бобыркина, который, к моему удивлению, действует на меня иначе – я успокаиваюсь. Нет больше злобы на Жорика и Зою, голова не гудит от вопросов – где же достать деньги. Все это отходит на второй план. Даже игнор Ищенко сейчас не кажется мне проблемой.

– Алло! Кристаллик, ты там уснула? – Он даже дует в телефон, чтобы проверить это.

– Нет, просто задумалась. И не называй меня так!

– Так чего не спишь? Время позднее. А тебе на занятия утром. Или ты собралась прогулять? Учти, Кристаллик, сначала ты прогуливаешь пары, а потом бегаешь от одного преподавателя к другому и пытаешься хвосты закрыть. Так что не повторяй ошибок других и учись сразу же. Не прогуливай, – он никак не реагирует на мою просьбу.

Почему вообще Кристаллик? Откуда он это взял?

– Я и не собиралась прогуливать.

– Вот и славненько. – У него что-то шуршит, а потом парень зевает. Да так сладко, что я повторяю за ним. Докуриваю сигарету и тушу бычок о доску, сминаю его пальцами и выбрасываю подальше от ступенек. Ночью точно пойдет дождь, а потому ни Жорик, ни Зоя ничего не найдут и не увидят.

– Ты спишь, Бобыркин? – Подозрительно долго он молчит.

– Засыпаю. И ты тоже иди ложись, Кристаллик. И не грусти больше, хорошо? А то мне не спится, когда ты грустишь. Я чувствую это, понимаешь? Грустишь ты, а мне за компанию плохо. Пожалей меня, а? Так что давай ложись в кроватку и засыпай. Сладких снов, Кристаллик.

Он не сбрасывает вызов. Будто ждет чего-то от меня. Но я молча добираюсь до комнаты, перед этим проверяю младших, поправляю на них теплые стеганые одеяла, а Степке надеваю носок, который тот во сне снова снял. Возвращаюсь в комнату и укрываюсь небольшим одеялом с головой, поджав ноги к груди. На том конце телефона слышно размеренное дыхание и молчание. Оно не давит на меня, а словно говорит – я тут, с тобой, все хорошо.

– Доброй ночи, Витя, – шепчу, чтобы не разбудить Миру и Владу, а после сама сбрасываю вызов. Больше не проверяю социальные сети, сообщения от Паши, не смотрю наши совместные фото. Я засыпаю почти сразу же, только успеваю будильник поставить, как проваливаюсь в сон. В такой, какой и обещал мне Витя, сладкий и приятный.

Третья глава

Я снова его жду. Сижу на скамье перед корпусом и докуриваю уже третью сигарету. Не чувствую ни вкуса, ни запаха. Курю бездумно, на автомате. В серый пепел измазаны кончики пальцев. Голова немного кружится из-за голода. Со вчерашнего вечера я не съела ничего, кроме стакана воды и кружки черного кофе. Сначала не было аппетита из-за ссоры с Жориком, потом времени и средств. Сегодня ночью я выхожу на работу, и там, уверена, мне удастся перекусить чем-то съедобным. Главное, дожить и не грохнуться в обморок раньше, чем я там окажусь.

Посматриваю на экран телефона, прикидываю в уме, что уже больше часа назад Ищенко должен был выйти на улицу. Занятия давно закончились и парочку его одногруппников, в том числе и Егора Родина, я же видела. А Паша либо хитрит и как-то уходит, оставаясь незамеченным, либо и вовсе прогуливает занятия. Хотя, зная, кто его мать, я склоняюсь в сторону второго варианта.

Мне не нужны отношения с ним. Лишь возможность побыть рядом и поговорить. Я его не люблю. Это точно, мне он просто нужен. С ним я чувствую себя не так паршиво, как всегда. Все проблемы, с которыми я сталкиваюсь ежедневно на регулярной основе, отпадают, отходят на второй план. В те редкие моменты есть только Паша Ищенко и больше ничего и никого. А сейчас у меня нет даже его. Только небольшая переписка и несколько общих фото.

– О! Кристаллик! – рядом со мной, не спросив вообще разрешения, приземляется Витя. Поворачивается и с улыбкой смотрит на меня. Ветер треплет короткие волосы, на гладких щеках парня заметен румянец, а дыхание явно сбито.

– Привет, Бобыркин.

– А ты тут какими судьбами? – Он продолжает улыбаться, но его улыбка постепенно становится не такой уж и настоящей. Он будто заставляет себя улыбаться против воли.

– Да так. Мимо проходила. Устала да решила присесть, отдохнуть. – Выбрасываю недокуренную сигарету в ближайшую урну. Витя наблюдает за мной в этот момент и едва заметно дергает головой в подобии кивка. – А ты что тут делаешь?

– Как что? Я учусь тут, – оборачивается и бросает беглый взгляд за корпус за спиной. Из-за Бобыркина я совершенно не вижу входную дверь, которая, готова поклясться, открывалась несколько раз за время, что парень сидит рядом со мной. Мне остается лишь надеяться, что я не пропустила Ищенко, а сам Витя никак в этом не замешан и не пытается помочь другу спрятаться от меня.

– Понятно.

– Ох не люблю я это слово. Потому что когда люди так говорят, то ничего не понятно. Напротив, все очень запутанно и, как говорит один мой знакомый, без ста грамм ничего не разобрать!

– Твоему знакомому бы пить перестать, – подмечаю.

– Это да, но это все его жизнь, понимаешь. А кто мы такие, чтобы лезть к кому-то со своими советами? Вот взять хотя бы тебя…

– Что значит, взять хотя бы меня? – возмущаюсь и поворачиваюсь так, что приходится коленку закинуть на лавочку, чтобы было удобнее.

– Не перебивай, Кристаллик. Это признак плохого тона. – Улыбка сползает с его лица, но через пару секунд снова появляется. – Так вот, о чем это я. Взять хотя бы тебя, ты ведь не просто так мимо проходила, а специально, чтобы кое-кого, не будем называть его имя, увидеть. Я прав? Не отвечай. Это не мое дело. Я просто говорю о том, что порой нужно смолчать и не задавать лишних вопросов. Сделать вид, что тебя что-то не интересует. Это ведь правильно. Зачем совать нос, а он у меня не такой уж и длинный, в чужие дела, если они меня не трогают?

– Боже, как же быстро ты говоришь, – закрываю лицо ладонями и устало растираю виски кончиками пальцев. Он болтает и болтает. Я едва могу уловить то, что он говорит. Кажется, что-то о том, что я влюбилась в Ищенко и именно поэтому таскаюсь сюда. Но я не влюбилась. Такие, как я, не могут любить, в нас это не заложено. Мы можем выживать, бороться и мириться с тем, что в жизни все не так, как мы хотим. Но любить… это что-то за гранью фантастики.

– Быстро, но это сути дела не меняет.

Смотрю на Витю сквозь пальцы. На его лице снова нет улыбки. Он хмур и сводит брови к переносице так, словно думает о чем-то важном. Наверняка я ему кажусь обычной девчонкой, которая влюбилась и жить не может без парня. Но я не такая. Вовсе не такая. Мне просто нужно с ним поговорить. Разве желание просто поговорить уже приравнивается к влюбленности?

Витя уходит. Он даже не прощается, просто поднимается на ноги и молча идет в сторону остановки, на которую мы шли вдвоем несколько дней назад. Почему-то то, что он даже не сказал мне простое человеческое «пока», задевает. Прячу руки в карманах куртки и нащупываю начатую упаковку сигарет. Достаю ее и пересчитываю сигареты, осталось всего семь. Если я сейчас выкурю еще одну, то снова не смогу остановиться и буду заглушать дикий голод никотином. И это мне вовсе не поможет. Наверняка свалюсь в обморок раньше, чем до работы доберусь. А мне ведь еще нужно будет забрать мелких из садика и отвести их домой. Там поесть я не смогу. Только если кусок хлеба в рот закинуть и не более. Сегодня я работаю практически с открытия и до самого утра, а потом сразу на занятия.

– Держи, – Витя возвращается и останавливается передо мной. На этот раз не садится на скамью, а продолжает стоять, протягивая мне стаканчик чего-то горячего и небольшой пакет. Беру и то и другое, стаканчик ставлю рядом с собой, а пакет открываю. Нахожу шоколадный батончик и несколько бутербродов. Вспоминаю, что рядом с остановкой есть небольшое кафе с кофе навынос.

– Это что, Вить?

– Ешь. Ты бледная и смотришь так, будто сожрать меня хочешь. Будто не человек я, а булочка с корицей.

– Не люблю корицу.

– Хорошо, не с корицей. Тогда с орешками.

Молчи. Не говори ему, что любишь кофе с ореховым сиропом и бутерброды с ореховой пастой.

– Ешь, Кристаллик. Я серьезно. – Садится рядом. Туда же, где был пару минут назад. – И кофе пей. Вкусный, с сахарком и сиропом.

– Спасибо, – решаю не спорить и отвечаю тихим голосом. От Вити получаю лишь сухой кивок, больше он не говорит. Первую минуту точно, а потом продолжает болтать о том, какая милая девушка делала ему этот кофе и как он выбирал сироп. Ореховый, что меня удивляет. Кофе в меру сладкий, как я люблю. Есть одна не собираюсь, потому передаю один бутерброд Вите, и мы вместе обедаем с ним. И почему-то это кажется мне безумно интимным моментом.

⁂

Пашу я узнаю сразу, как только он попадается в моем поле зрения. Его темную макушку и спину, обтянутую синей рубашкой, я не могу не заметить. Парень сидит в метрах трех от меня в компании друзей, рядом с ним, положив голову на его плечо, сидит незнакомая мне девушка. А рука самого Ищенко бережно поглаживает незнакомку по спине и что-то шепчет той на ухо. Девушке остается лишь смеяться и время от времени шлепать Пашу по бедру. Я же стою рядом с барной стойкой и прожигаю их спины взглядом. Так получилось, что сидят они за столиком, который сегодня обслуживаю я. Но от одной лишь мысли, что мне придется появиться перед Ищенко в коротком топе телесного цвета и в этом мини, бегут мурашки. Губы ярко накрашены, а глаза привычно подведены черным. Иду на каблуках уверенно, покачивая бедрами. Все так, как учила меня Олеся, наш администратор. Сегодня она тоже работает, сидит на диванчике на втором этаже и заполняет какие-то бумажки. Но я знаю, что в любой момент она сможет спуститься, и я получу замечание, если продолжу тут стоять столбом. Но сдвинуться я не могу. Ноги будто приросли. Но вот я вижу, как один из парней за их столиком поднимается и осматривается в поисках того, кто примет заказ, а девочка, с которой я сегодня на смене, косится на меня.

– Уже выбрали? – говорю громко, чтобы перекричать музыку. Та бьет по ушам, но я уже привыкла. Тишина мне только снится даже дома. И если честно, то я рада, что здесь музыка так сильно кричит. Иначе я начинаю думать, погружаться в собственные мысли, а это последнее, чего мне хочется.

Парень, который меня и звал, указывает пальцем на закуски в меню, а потом выбирает бутылку коньяка и несколько коктейлей для девочек.

– И поскорее, пожалуйста! – кричит незнакомка, которая повисла на шее Ищенко. На Пашу я не смотрю. Боюсь, что если повернусь и мы встретимся взглядами, то выскажу все, что думаю о нем. Все, что так хотела сказать ему все эти дни. Дни, которые он меня игнорировал.

От столика я ухожу на ватных ногах. Кажется, словно каблуки стали на несколько килограммов тяжелее, ноги едва поднимаются. Уже дохожу до кухни, чтобы передать заказ, как сзади меня кто-то дергает за руку и затаскивает в темный угол. Прижимает спиной к стене и сверлит взглядом, от которого внутри все замирает.

– Ты что здесь делаешь? – Паша упирается обеими руками в стену рядом с моей головой. От него приятно пахнет, но, помимо всего прочего, я чувствую сладковатые духи его новой девушки.

– Работаю, а ты отдыхаешь, – говорю спокойно, но пальцами крепко сжимаю ручку и блокнот, в который записываю заказы. Сейчас, когда я на каблуках, мы с Пашей одного роста и мне не нужно запрокидывать голову всякий раз, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Не строй из себя дуру, Борцова, – выплевывает мне в лицо и отворачивается, чтобы осмотреться по сторонам. Ему будто противно находиться рядом со мной сейчас. А ведь не так давно он сам звонил мне, чтобы я приехала и осталась у него… – Сначала ты караулишь меня у универа, а теперь якобы работаешь тут. И думаешь, я поверю в это? Прекращай за мной следить.

Все же я была права. Он все знал и намеренно меня избегал.

– Я тут работаю, Паш, – отбрасываю его руки от себя и отхожу на пару шагов в сторону. – У тебя мания величия, раз ты думаешь, что я слежу за тобой. Кто ты вообще такой, чтобы я за тобой следила. Я караулила тебя? Пф… больно надо!

– Да? – смеется и склоняет голову набок. Смотрит так, словно точно знает, что я нагло вру ему в лицо. А ведь правда. Я лгунья. – И кого же ты все это время там ждала, а?

На языке крутится несколько вариантов, но ни один из них неверный. Я не знаю, что ответить Паше на его вопрос. Кого я там ждала? Только его и никого больше. Просто чтобы поговорить и объясниться. Но, как оказывается, ему что первое, что второе на фиг не нужны были. Да и сама я ему тоже не нужна.

– О! А вы чего тут прячетесь? – Я спиной врезаюсь в Бобыркина, руки которого тактично перемещаются с оголенной талии на мои плечи. Да, на них тоже нет одежды, но это кажется более нейтральной территорией. Я чувствую дыхание Вити на шее и не сразу понимаю, как мне на это реагировать. Под тяжелым взглядом Паши в голову лезут только самые неприятные мысли.

– Кого я там ждала, не твоего ума дело, Ищенко, – произношу, а сама отступаю от парня позади себя. Кажется, Паша мне не верит. Теперь я понимаю, что чувствовала Люба, когда Степанов уличил ее в чувствах и слежке с ее стороны. Это отвратительное и липкое ощущение. И его терпеть я не намерена. На раздумья остается всего несколько секунд. И обратный отсчет уже пошел.

– Иди, Вить, сейчас я приду. Нам с Борцовой надо еще кое-что обсудить.

– У вас тут все хорошо? А то… вы так смотрите друг на друга, что я боюсь, как бы нам не понадобилась скорая и полиция.

– Нам нечего обсуждать, Ищенко! – Слова Вити, который все так же стоит позади меня, я пропускаю мимо ушей. И, если честно, пока не понимаю, зачем он вообще все еще стоит тут? Почему не ушел к своим друзьям?

– Нет, есть! Я не уйду, пока ты не скажешь, какого черта делала около моего корпуса все это время, поняла?! С меня хватит этих игр в шпионов. Ты меня достала! Боже, как же ты меня достала!

Он едва не кричит на меня, а мне становится стыдно от его слов. Каждое словно – пощечина. Но я это все выдержу. Почему-то мне намного противнее то, что все это слышит Витя. Вот как теперь повернуться и посмотреть ему в глаза, как вообще продолжать общаться с ним дальше после этих слов, я не знаю. Да, пусть мы и не были друзьями. Но сейчас Бобыркин стал свидетелем моего позора, а это вовсе не самая приятная ситуация. Мне стыдно перед ним.

– Она там меня ждала, – слышу я за спиной и медленно поворачиваюсь к Вите. Парень все еще рядом со мной. Одну руку спрятал в передний карман джинсов, а другой обнимает меня за плечи. Непривычно и приятно. Большим пальцем поглаживает по шее, словно говоря: «все хорошо, тебя никто не обидит».

– Тебя?

– Да. Не всем же сходить с ума от тебя. Так что прекрати на нее кричать и возвращайся за столик. Иди, Паш, сейчас я приду. Нам с Кристинкой надо еще кое-что обсудить.

Ищенко моргает несколько раз и кивает немного заторможенно. Бросает на руку Вити на моем плече косой взгляд, неверяще осматривает нас и уходит. Задевает плечо Вити своим, будто говорит, что в этот спектакль он не поверил. Ха! Да я сама в него не поверила.

– Ты что наделал, Бобыркин?

– Для начала могла бы сказать «спасибо, Вить». А потом уже спрашивать, что и зачем я сделал, – недовольно ворчит он и отходит от меня в сторону. Ручка и блокнот прожигают ладонь, я ведь все еще не передала заказ в кухню. Кажется, выговор я сегодня все же получу.

– Мне не за что тебя благодарить.

– Хорошо, не благодари. Но в следующий раз, когда будешь караулить его у корпуса, помни о том, что ты ему не нужна. Тебе приятно, что он о тебя ноги вытирает? Не думал, что ты такая же, как и все остальные, Кристаллик. Ты ведь сильнее, умнее и… тебе нравится, что Ищенко обращается с тобой, словно ты мусор, но тебе противна мысль, что я могу быть на его месте, и ждать ты там можешь меня? Неужели! Ладно, хорошо. Я понял тебя.

Он разворачивается и уходит. Опять же, не попрощавшись. Я стою в темном углу, крепко сжав пальцами блокнот еще несколько минут, прежде чем уйти в кухню и передать заказ. Мне всегда тяжело дается выражать благодарность словами. Особенно когда тот, с кем я говорю, стоит прям передо мной. Потому я, когда заказы все разнесены, прячусь за дверью подсобки, достаю телефон и пишу Бобыркину лишь одно слово – «спасибо». Вижу, как Витя смотрит в экран и сразу же читает мое сообщение, но ничего не отвечает. Сквозь стекло, окошко на двери, я вижу, как дергаются уголки губ в подобии улыбки, а потом он блокирует его и убирает в сторону. Ну… во всяком случае, он меня не послал. Уже хорошо.

Четвертая глава

В студенческую столовую я захожу неспешным шагом, девочек замечаю сразу же. Сажусь за столик, так ничего себе и не взяв. Аппетита нет. После вчерашнего инцидента с Витей чувствую себя отвратительно, так стыдно мне давно не было. Руки чешутся написать ему еще раз, извиниться. Но умом понимаю, что ему мои извинения до одного места. Не нужно это все. Хоть Витя временами и глупый, но в большинстве своем он очень умный парень. Хороший. А хорошим людям жить сложнее всего.

За столиком идет бурное обсуждение сложных и запутанных отношений Любы и Валеры. Парня в очередной раз бросила девушка, а теперь еще и установила какое-то дерьмовое правило. Но я более чем уверена, что Люба будет первой, кто это правило нарушит. Пусть она и строит из себя неприступную крепость, но стоит лишь постучаться кому-то с именем «Валерий Степанов», как все рухнет. Время от времени вбрасываю какие-то фразы для поддержания диалога, но большую часть времени молчу. Настроения болтать у меня тоже нет. Приходится делать вид, что все хорошо, чтобы избежать ненужных вопросов. Не стоит никому знать, что у меня на душе. Это мои мысли, мои проблемы. Только мои.

От общего разговора меня отвлекает звук пришедшего сообщения. Открываю вкладку, и улыбка сходит с губ. Дома скандал – Толик подрался и пришел домой с синяками. Еще и от Жорика отхватил за изорванную форму. Одна из близняшек пишет, что я срочно нужна дома, потому что, еще немного, и скандал перерастет в то, чем обычно заканчиваются у нас такие мероприятия, – Жорик начнет пить настойки, а потом читать нотации и заниматься рукоприкладством. Зоя сегодня на смене, так что всем этим придется заниматься мне. Боковым зрением вижу, как ко мне тянется светловолосая макушка, и ударяю любопытную Янину по кончику носа. Хоть она и знает некоторые нюансы моей жизни, даже хранит данные счета, но посвящать в подробности ее не хочу.

Со следующей пары я ухожу. Быстрым шагом бегу на ближайшую остановку, а оттуда на автобусе мчу домой. В доме, в котором я провела большую часть жизни, стоят крики. В основном кричит Жорик. Когда я вхожу в прихожую, то до меня доносятся всхлипы младших, которые сегодня остались дома из-за выходного в саду, обрывки фраз близняшек, которые как-то пытаются защитить Толика от «отца». Тот же рвет и мечет, бьет себя кулаком в грудь, кричит, что у него не могло быть таких тупых детей и вообще мы его не заслуживаем.

Это все спорный вопрос, но сейчас мне нужно отдышаться. Еще секунда перед тем, как то, что я так не люблю, снова начнется.

– Ох! Приперлась! Ты погляди на нее! – Жорик замечает меня первым. – Защитница явилась!

Кажется, что все застывают. Даже Толик, у которого под глазом уже синеет фингал, замолкает. Он поднимает на меня взгляд и быстро отводит его в сторону. Сразу же после того, как видит мой кроткий кивок.

– А ты куда пошел, а?

– Отстань от него. Лучше бы поддержал, а не кричал, – останавливаю я Жорика, когда тот спешит догнать Толю в его комнате.

– А ты кто такая, чтобы учить меня, как воспитывать детей, а?

Жорик быстро меняет цель своих криков и теперь обращает все внимание на меня. Прожигает затуманенным взглядом. Мира уводит младших в нашу комнату, и я остаюсь с Жориком одна. Как всегда. Я привыкла к этому. Как старшей, мне нужно защищать остальных и принимать весь удар на себя.

– Говорил я Зойке, что из тебя выйдет дурная девка. Так нет же. Жалко ей стало! Родная мать отказалась, так мы подобрали. Мы подобрали тебя, Тинка, словно щенка. Дали тебе все, и вот как ты нас благодаришь? Потакаешь! Учишь уму-разуму, хоть ты сама ничем не лучше. Безмозглая девка! – плюется словами, слюна брезжит из губ, и Жорик вытирает тонкие губы тыльной стороной ладони. От него уже несет перегаром, запах дешевых сигарет неприятно щекочет нос.

Мне остается только терпеть. Как всегда. Он покричит и перестанет, успокоится и уйдет пить в кухню в одиночестве. Потом проспится, и утром все будет так, как всегда. Ничего не изменится. Главное, его не трогать, вот и все.

Эти слова я слышу из раза в раз, и они больше не так сильно ранят меня, как впервые. Тогда я долго плакала, уткнувшись лицом в подушку, сейчас же они не приносят того эффекта, на который надеется Жорик.

– Думаешь, ты кому-то нужна, а? Никому! Твоя мамка и то бросила тебя, чтоб не позориться. Сама сейчас живет припеваючи. Видела? Морда ее во всем городе светится, и не вспоминает о тебе. У нее другие дети. Хорошие, умные. Правильные. А ты? Ты испорченная девка, Тина…

Жорик заносит руку, и я лишь чувствую, как мозолистая ладонь касается моей щеки. Кожа жжет, а на глаза грозятся навернуться слезы. Но я не должна плакать. В этом доме запрещены слезы. Это первый признак слабости и насмешек со стороны Жорика.

– Иди проспись, – тихо прошу и вздергиваю подбородок. Я не дам ему увидеть то, как мне больно.

– Тупая. Такая же тупая, как и твоя мать! – Он сплевывает. Вытирает руку, которой ударил, о растянутую штанину и уходит, покачиваясь, в сторону кухни. Все, самое страшное позади. Теперь он будет пить, пока не уснет или не придет Зоя со смены.

Перед тем как зайти в спальню, я ухожу в ванную и умываюсь ледяной водой. Щека горит, небольшая ссадина жжет. Наношу мазь и лишь после этого иду в комнату. На моей кровати, прижавшись друг к дружке, сидят младшие – Оленька, Степка и Костик. Пусть он уже и школьник, считает себя взрослым, но сейчас выглядит ничем не старше Степки. Такой же напуганный, нижняя губа предательски дрожит.

– Он снова это сделал, да? – Мира поднимается с деревянного стула и подлетает ко мне. Тянется к щеке, но я осторожно убираю ее руку.

– Все в порядке.

– Тина, так нельзя. Надо уезжать. Это все нельзя так оставлять.

– Да? Уехать и оставить вас тут одних? – спрашиваю, и она замолкает. Знает же, что я никогда их не брошу, пока не придумаю, как вырваться из этого дома всем вместе.

Если бы только в опеке у Зои не было подруг, мы бы давно справились, а так… остается надеяться лишь на чудо.

– Мы есть друг у друга, Тина. Мы все вместе против всего мира, помнишь? – Влада кладет голову мне на плечо.

– Вместе против всех.

Сажусь на кровать, и ко мне, словно котята, подползают младшие. Оленька забирается на колени, а мальчишки прижимаются по бокам. Постепенно те засыпают. Так происходит всякий раз после подобных ссор. К Толику я обещаю себе заглянуть позже, сейчас с ним Влада. Поможет обработать раны, поговорит и успокоит. Она девочка способная, справится.

Лишь уложив младших на кровать, плечом к плечу, укрываю их одеялом, а сама сажусь на пол. Мира к этому времени уходит к репетитору, которого мы оплачиваем пополам.

Пальцы сами тянутся к телефону, а потом набирают в поисковике нужную фамилию и имя.

Антонина Старынкевич.

Сейчас у нее уже другая фамилия. Красивый, насколько это возможно, пятидесятилетний муж, трое взрослых детей, две собаки и одна большая рекламная кампания, последствия которой я вижу изо дня в день на баннерах города. Эта женщина смотрит на меня с высоты вторых этажей, улыбается и говорит, что поможет нашему городу быть лучше. Но это не самое интересное. Ее слова в одном из интервью:

– Я люблю своих детей. Каждого из них. Не представляю, как вообще раньше жила без них. Они – это частичка меня, и я сделаю все, чтобы они росли и ни в чем себе не отказывали.

Эту фразу я запомнила. Она любит их, но не меня. И сделает все для них, но, опять же, не для меня.

Мне просто не повезло.

Я родилась в неудобное время, от ненужного мужчины. И если моя биологическая мать живет дальше припеваючи, то я теперь расплачиваюсь за ее ошибки. Ее, но вовсе не мои.

Высокая брюнетка, которая в свои тридцать шесть может составить неплохую конкуренцию моим сверстницам. Яркие голубые глаза и родинка на щеке, мелодичный голос и непомерное чувство стиля. Эта женщина идет по жизни с улыбкой, с присущей ей грацией.

А я… я продолжаю пытаться выжить.

У нас с ней мало сходства, и, скорее всего, внешне я была бы папиной дочкой. Если бы он у меня был.

Пролистываю ее фото с семьей. С мужем и детьми – старшим сыном от первого брака ее супруга и двумя младшими совместными. Эту фотографию я как-то сохранила на телефон и каждую ночь перед сном буравила взглядом. Представляла себя там, рядом с ними. В красивом вечернем платье, с золотыми сережками в ушах и маленьким медальоном на шее. Я бы даже надела каблуки для такого случая. Но это были лишь мечты. В реальности все обстоит так, что эта женщина не хочет меня видеть. У нее другая жизнь и для ошибок молодости в ней нет места.

В ней нет места для меня.

Пятая глава

Через несколько дней, когда на щеке от царапины осталась лишь тонкая сухая корочка, я снова сижу на скамейке перед корпусом и жду. На этот раз не Ищенко, а Витю. Мне нужно с ним объясниться. После нашего разговора мы не перекинулись даже парой фраз. И я только сейчас поняла и приняла тот факт, что жить без этой пары фраз мне не нравится. За столь короткий срок я привыкла к его простым и неожиданным сообщениям. С ними я чувствую себя лучше. Возможно, поступаю как настоящая эгоистка.

Витя заставляет меня ждать. Небо застилают тучи, несколько раз сверкает молния, но просто так уходить я не собираюсь. Мне нужно его увидеть!

Двери корпуса снова раскрываются, и на ступеньках появляется… Паша. Он выходит не один, а с миниатюрной девушкой. В руке та держит небольшую, но вместительную сумку и стопочку тетрадей. На голове алый берет, который кажется слишком ярким на фоне ее бежевого пальто. Паша что-то ей увлеченно рассказывает, жестикулирует и ни на кого внимания не обращает. Словно сейчас весь его мир – это эта девушка.

Но вот он замечает меня. Что-то говорит собеседнице и спешит ко мне сам, впервые за долгое время. Застегивает куртку под самое горло, прячет руки в карманы и останавливается рядом со скамьей, на которой сижу. Смотрит без тени улыбки сверху вниз и говорить начинает далеко не сразу.

– Вити нет тут, – с нагловатой улыбкой сообщает.

– А где он?

– Заболел. Что? Такие новости он своей девушке не рассказал? Забыл, наверное, да? – Прикладывает указательный палец к губам, будто тем самым хочет запретить себе смеяться надо мной.

– Всего доброго, Паш, – поднимаюсь и накидываю на голову капюшон. Объясняться перед Ищенко – это последнее, что мне сейчас нужно. Обойдется.

Бреду к автобусной остановке, как натыкаюсь взглядом на кофейню. Ту самую, где совсем недавно Витя покупал мне кофе. Сейчас же мне самой захотелось что-то ему купить. Денег, которые я могу смело потратить, на карте совсем мало, а про наличку совсем молчу, но на что-то да хватит. Вчера нашла в себе силы и забежала в магазин, купила немного вещей для мальчишек, штаны Костику, маечки для младших и немного канцелярии. Отправила деньги на экскурсию. Сделала все, что собиралась. Лишь немного позже надо будет выбрать день и пройтись по магазинам с младшими, чтобы купить что-то еще. Подсчитав нынешний бюджет, выбираю фруктовый мармелад. Кто его не любит?

Я могла бы спросить адрес Вити у его друга, но так я себя подставлю. Потому пишу Янине, а та через добрых десять минут пересылает сообщение от ее брата с подробной инструкцией, где живет Бобыркин и как до него добраться. Оказывается, он живет в трех шагах от корпуса, и, что интересно, автобусная остановка ему вовсе не нужна. Так что уже перед выходом из кафе я беру два стаканчика кофе. Один с ореховым сиропом, а другой – я долго думала, но остановилась на карамельном. Девочка-бариста утверждает, что это один из самых популярных вкусов, а мне деваться некуда. Я все еще не знаю, что именно любит Витя.

Быстрым шагом иду по улице и петляю по дворам. Нужный подъезд нахожу сразу, а вот внутрь попадаю с третьего раза. Одна из кнопок заедает и все никак не нажимается. И вот я без лифта, тот, увы и ах, сломался, поднимаюсь на седьмой этаж и останавливаюсь перед квартирой с наклейкой слоника над глазком.

– Соберись, Борцова. Это всего лишь дверь, а там… всего лишь парень, – приказываю себе и жму на кнопку звонка. Но ничего не происходит. По ту сторону двери не слышно топота ног, крика, что сейчас откроют и нужно подождать несколько минут. Тишина.

Медленно отхожу и так же не спеша опускаю взгляд на пакет с мармеладками и двумя стаканчиками кофе, на одном из которых написаны незатейливые слова. В последний момент решилась и попросила об этом девочку-бариста.

Но вот дверь открывается, и на меня смотрит маленькая девочка, может, чуть старше моей Лолы. На голове сущий беспорядок из каштановых кудрявых волос, их пытается сдержать резинка с бабочкой, но это безуспешно. Такое буйство удержать не так-то просто.

– А вы к кому? – моргает и сразу же взглядом находит пакет с вкусняшками.

– Витя… Витя Бобыркин тут живет?

– Да, он тут со мной живет. Я его сестра, Вики, – объясняется и раскрывает дверь, позволяя мне войти. Осматриваюсь, думаю и все же прохожу в квартиру.

В ней чисто и светло, все вещи убраны в шкафы, на глаза не попадается никакой мелочи, которая бы испортила впечатление о квартире и ее жильцах. У нас обычно в роли таких мелочей оказываются стеклянные бутылки, бычки и всякий хлам.

– Вики, я же просил тебя никому не открывать без моего разрешения! Тебя разве мама этому не… учила? – Бобыркин появляется передо мной в пижамных штанах и свитере с «Чародейками». Он едва не роняет кружку с чаем, увидев меня. Так и стоим с ним напротив друг друга в разных концах коридора.

Девочка, заведя ручки назад, с любопытством поглядывает на нас и переводит взгляд с Вити на меня. Я узнаю этот взгляд, вот-вот начнется допрос с пристрастием.

– Привет, – он отмирает первым, ставит кружку на ближайшую тумбочку и подходит ближе ко мне. Теперь я замечаю не только его забавный свитер, но еще и вязаные носки с гусеницами из «Лунтика». Вупсень на левой ноге и Пупсень на правой.

– Привет. Узнала, что ты заболел. Вот, это тебе, – протягиваю ему пакет с мармеладом, но тот ловко конфискует маленькая девочка. Вики. Да, точно. А вот кофе Витя берет, даже короткую надпись замечает.

Поправляйся. Пожалуйста. К. Б.

– К. Б. – это «красное/белое»? Никогда не получал от них никаких поздравлений, кстати. Да вообще ничего не получал. Сказать по правде, был там пару раз, и то только ради одной плитки шоколада. Она там такая вкусная! Вся в орешках, свободного места нет. Только я ее так ни разу и не пробовал. Орехи мне нельзя, но вот Вики их просто обожает. Все ради нее.

– Ты снова много болтаешь, Вить, – опустив голову, качаю ею и улыбаюсь. Даже его болтовня о шоколадках готова заставить меня улыбаться. Признаю, скучала по этому.

Он уводит меня в спальню, перед этим дав инструктаж сестре и забрав половину принесенных мной мармеладок. Возвращается ко мне в тот самый момент, когда я рассматриваю книги на полке. Их мало, но оставить без внимания коллекционное издание «Ведьмака», работы Робин Хобб, Джорджа Мартина и Джеральда Брома невозможно. Сказать по правде, я из этого ничего не читала. Электронные книги мне не нравятся, аудиоформат – утомляет, а на бумажные пока нет времени. Но я не отчаиваюсь. Верю в то, что в будущем в моем доме будет библиотека и там я буду прятаться по вечерам.

– Спасибо. Не ожидал тебя увидеть здесь. – Он раскладывает мармеладки по цветам на менажнице. – Ты что-то хотела, а?

– На самом деле, да. Хотела еще раз извиниться и поблагодарить за тот случай. В клубе. – От моих слов отмахивается, словно это его вовсе не касается. – Потом узнала, что ты заболел, и вот пришла.

– Ага. С кофе и мармеладками. Кстати, спасибо за них. А кто тебе сказал, что я заболел?

– Паша.

– И ты, вместо того чтобы бороться за Ищенко, пришла ко мне? Так за это да не выпить, Кристаллик! – Хмурюсь и разворачиваюсь к двери, но меня останавливают его пальцы, которыми он сжимает мой локоть. – Погоди ты. Я уже и забыл, какая ты импульсивная. Но мне это даже нравится, держит в тонусе. Давай садись, будем кофе пить и дегустировать твои подношения, пока Вики не поняла, что я отсыпал ей мармелада меньше, чем забрал себе.

Мы садимся на широкую кровать. Витя накидывает на плечи плед, а одну из подушек подсовывает мне под спину, чтобы сидеть было удобно. Молча едим и пьем кофе. Не знаю, что в голове Бобыркина, но я продолжаю осматривать его комнату. Семейные фото на стене в деревянных рамках, несколько кофейных стаканчиков на рабочем столе, которые Витя использует для хранения ручек и карандашей. Шкаф-купе, на боковой стенке которого висит календарь с «Чародейками», а прямо под ним несколько наклеек героев «Лунтика».

– Ты смотрел «Чародейки»?

– Ага. Все еще считаю, что они намного круче феечек Винкс.

– Ты и их смотрел? – поворачиваюсь к нему и едва не давлюсь квадратиком мармелада со вкусом ананаса. Витя на мой вопрос кивает, но под напором все же говорит:

– У меня три старшие сестры. Все двоюродные, правда, но это сути не меняет. Так вот, каждые каникулы мы проводили вместе у бабушки, и они смотрели этих «Чародеек». Отожмут пульт, усадят посерединке и заставляют смотреть. А я что? Их трое, а я один. Естественно, я соглашался! – Слушаю его с улыбкой и снова перевожу взгляд на свитер. – На самом деле мультик – огонь. Но только ты никому не говори. Знаешь, у каждого уважающего себя джентльмена должен быть маленький секрет.

Вот после этого я не выдерживаю и хохочу во весь голос.

– Мне казалось, что у джентльменов немного другие секреты. – Но Бобыркин меня удивил и обескуражил. Это ж надо такое придумать! А что он еще любит? Плести бисером и крестиком вышивать?

Я задерживаюсь у Вити на несколько часов. Он убирает наши пустые стаканчики и приносит две кружки с ароматным клубничным чаем, ставит между нами тарелку с бутербродами, а остатки сладостей отдает младшей сестре, которая все это время шантажом пытается их забрать. Хоть Витя и ругается на нее, но я вижу, как он любит сестру. Так же сильно, как и я своих мелких. Они и не родные мне, но, кроме них, у меня никого нет и вряд ли будет. Вот так, по случайному стечению обстоятельств и желанию двух людей, совершенно незнакомые мне раньше малыши стали моим миром.

– Кристаллик, я тогда не шутил. Если это поможет тебе, то я согласен, – говорит он уже перед самым нашим прощанием.

– На что согласен?

– На роль твоего парня, пусть и фальшивого. Знаешь, ты ведь очень красивая! И не смотри на меня так, будто я таракана съел, я ведь правду говорю. Ты красивая и умная, да и я не пальцем деланный, так что с радостью помогу тебе в спецоперации по отправке Ищенко в дальний шкафчик памяти.

– Мне кажется, у тебя температура, Вить, – прикладываю ладонь к его лбу. И правда горячий.

– Глупости. Я чувствую себя прекрасно. Хоть сейчас на дискотеку, косточками трясти, – улыбается и комично дергает руками и ногами.

– Хорошо, я поняла. – Стоило мне это произнести, как меня сгребают в охапку и прижимают к себе так близко, что я чувствую аромат клубничного чая и лимонных леденцов.

– Вот и славненько. А теперь пойдем, провожу тебя.

Одеваюсь и прощаюсь с Витей, уже открываю дверь, чтобы уйти из этого дома, которого у меня никогда не будет, как застываю на месте. Один вопрос, но тот пригвоздил меня к месту.

– А вы почему не целуетесь? – из комнаты выглядывает девочка, прикрывая рот ладошкой.

– Иди к себе в комнату, Вики.

– Так почему? Вы же жених и невеста. А они всегда целуются!

– Я же запретил тебе смотреть те фильмы, мелкая.

– Сам ты мелкий, а я, может, те фильмы люблю! Они про любовь! И у вас тут любовь, а вы целоваться отказываетесь.

– Твой брат болеет, Вики, – девочку я называю так же, как и ее брат. – Он не хочет, чтобы я заболела, и поэтому мы поцелуемся потом. А пока беги смотреть мультики, иначе я больше никогда не принесу тебе ничего вкусного.

– Я вообще не мультики смотрела, а книжки читала. О любви! – последние слова она выделяет интонацией и только после этого уходит к себе.

Не то чтобы я собиралась возвращаться в этот дом когда-то еще. Но ей знать об этом не обязательно.

– Ох, это ты зря сказала, Кристаллик. Она ведь не отстанет после этого. Всем подружкам расскажет, так еще и матери. Вики ж первая сплетница. Хлебом не корми, дай что-то новое узнать. Надо было ее Варварой называть, так хоть символично было бы.

– Брось ты, все ж хорошо.

– Хорошо. А ты беги давай. А то дождь обещают, не хочу, чтобы ты промокла. Ой, подожди. – Уходит и возвращается с небольшим черным зонтиком. – Бери. Я точно себе не прощу, если ты попадешь под дождь, а потом, что еще хуже, заболеешь из-за меня.

Из квартиры я ухожу с зонтом. Дохожу до остановки, как срывается сильный дождь. Вбегаю в переполненный автобус и с трудом нахожу свободное место у окошка. Съеживаюсь на сиденье, провожу пальцами по влажным черным волосам и смотрю на город по ту сторону окна. В наушниках играет одна песня за другой, случайный порядок отключен, а потому я знаю, что будет дальше. Сердце бьется быстрее в предвкушении той самой песни. Моей песни. И стоит первым аккордам заиграть, как я быстро ее переключаю, не позволяя забыться и окунуться в мечты. О том, что у меня все будет хорошо, что я полюблю и буду счастлива. Это отвлекает от намеченной цели – выжить и дать достойную жизнь своим сестрам и братьям. Сделать все возможное для них, а потом уже для себя.

Шестая глава

Я не сплю всю ночь. Перед глазами стоит та фотография, а мозг транслирует оглушительную новость, которую я сегодня увидела с подачи Жорика. Моя биологическая мать собирает документы на удочерение девочки, от которой отказались родные родители. Если эта женщина таким способом хочет вымолить прощение, то она не перед теми преклоняет коленки. Она должна попросить прощения у меня! Извиниться за то, что оставила. Родила и бросила в этом мире совершенно одну, без защиты и заботы.

Выкуриваю все сигареты, которые были, но это не помогло. Стало лишь хуже. Утром поругалась с Жориком из-за того, что от меня воняет, как от заядлого курильщика. Но я все проигнорировала. Собрала мелких в садик, отправила старших на автобусе в школу и после этого пошла в универ. Вела себя как зомбированная, проверяла новости в интернете каждые пятнадцать минут, узнавала все новые подробности.

Вот она выбрала девочку. Меленького светловолосого ангела. Вот впервые держит ее на руках, а вот целует.

– Отчего ты бежишь? – спрашиваю позже перед тренировкой у Любы, но она даже подумать не успевает, как я прерываю ее: – Ладно, не говори.

Если она ответит, то придется отвечать и мне. А признаваться в том, что я сбегаю от родной матери и того, что она в этом городе повсюду, я не собираюсь. Ее любят все, боготворят. Гордятся, что такая женщина так много всего хорошего сделала для этого города, но для меня она не сделала ровным счетом ничего. Только родила, но я этого не просила. Я с радостью отказалась бы от этой услуги, предложи она мне выбор. Но Антонина Старынкевич этого не сделала. И сейчас она живет припеваючи, а я вынуждена довольствоваться остатками. Где справедливость?

На тренировке я полностью забываюсь и работаю словно проклятая.

– Отрабатываем передачи, девочки. Живее! Я все вижу! – кричит тренер, проходя мимо меня. Она подходит к Янине, что-то той говорит, а подруга кивает. В стороне от нас Люба чеканит мяч и что-то напевает себе под нос, но прекращает, стоит тренеру взглянуть на нее.

В перерыве делаю три небольших глотка и снова возвращаюсь на позицию. Мяч летает по полю, играю сегодня жестко. Мне нужно отыграться хоть на чем-то, пусть даже на чертовом черно-белом мяче. А тренер, словно почувствовав, что мне это надо, гоняет нас словно сидоровых коз! Ни секунды спуску не дает.

После тренировки меня догоняет Янина. Пристраивается рядом, так мы и идем к остановке. Я в черном, она рядом в светлой курточке и голубой шапке с помпоном. Две противоположности, но именно Ржевская почти все знает и понимает. И, когда мы добираемся до остановки, просто садимся на скамью, и я опускаю голову на ее плечо. Не плачу, нет, лишь закрываю глаза и позволяю Янине себя обнять.

Подруга ничего не говорит. Не пытается меня успокоить словами, лишь медленно поглаживает по плечу и сидит рядом со мной, пока мой автобус не приезжает. Отпускает и обнимает напоследок, а затем я уезжаю. На другую часть города, туда, где все еще нет нормальных дорог, где на улице нет пробок. Туда, где людей так много, что можно построить еще один район города.

⁂

В доме тихо. Затишье перед бурей, которое меня сейчас ничуть не пугает. Я прохожу в кухню, где за пустым столом сидят Зоя с Жориком. Оба смотрят на меня как на призовой лотерейный билет, и я, к сожалению, понимаю почему.

– Сядь! – Зоя говорит тихо, но угрожающе и ослушаться ее нельзя. Во всяком случае, на это настроения у меня нет.

Я послушно отодвигаю стул и сажусь, складываю руки на столе и окидываю взглядом сначала одного, потому другого. Что Зойка, что Жорик вот-вот лопнут от счастья. Они будто выиграли в каком-то розыгрыше и вот-вот все расскажут мне.

– Нам нужен ремонт, ты ведь знаешь, Тина. – Остается лишь кивнуть. Это уже не новость. Этот дом нуждается в ремонте последние несколько лет, но ни Жорик, ни Зойка пальцем о палец не ударили, чтобы хоть что-то улучшить за пределами собственной спальни. Когда приезжает проверка, то у нас все идеально. И полы не скрипят, и под окнами не продувает, а в остальное время дом похож на хлипкое строение, которое держится лишь с божьей помощью. Да и их знакомая из опеки на многое закрывает глаза, заполняя бланки.

– И твоя мать нам может в этом помочь, – Жорик потирает сальные ладони и ухмыляется, словно перед ним лежит гора золотых монет.

– Чем помочь? Обои переклеить?

– Не строй из себя дуру, Тинка. Звони своей матери и проси денег за молчание, а иначе мы всем растреплем, как она отказалась от ребенка. Это она сейчас такая хорошенькая, а тогда… написала отказную и забыла о собственной дочери. Не заплатит, так мы быстренько с этой новостью куда надо.

– Вы ничего не сделаете, – голос немного дрожит. Я ждала чего-то такого с того самого дня, как узнала, кто моя мать. Догадывалась, что опекуны попросят у нее денег, но они все время чего-то ждали. И теперь я знаю чего.

– И кто нам запретит, ты, что ль, а? – хихикает Жорик. – Кишка тонка, девочка.

– Если откажешься мамке звонить, то знай, выбросим из дома, и поминай как звали, – добавляет Зоя. – Думаешь, мы не знаем, что ты из-за мелких тут? Так вот, больше их не увидишь. Жизнью на улице тебя не напугать, а вот тем, что ты никого из них, – кивает головой в сторону остальной части дома, – не увидишь, можно хорошенько припугнуть. Так ведь? Ты ведь неглупая девочка, Тина. Так что выбирай. Только долго не думай. Чтобы завтра утром собрала свои вещи и проваливала из дома, если не можешь Тоньке написать и денег попросить. Поняла?

– Поняла, – горло сдавливает и хочется, ой как хочется прокричаться. Один из самых главных кошмаров осуществляется. А я ничего не могу сделать, чтобы помешать этому. Не могу потерять младших, не представляю себе жизнь без них, не хочу без них. А потому я уже сейчас знаю, как быть дальше.

Возвращаюсь в комнату, где на моей кровати сидят Мира и Влада, остальные расселись кто куда. Все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, но молчат. Хотят, чтобы я сама начала говорить. В комнате не хватает лишь самых младших, те устроились в гостиной и смотрят мультики. Хотя, я уверена, узнать все им хочется не меньше. Правда, они ничего не поймут.

Я достаю со шкафа свою спортивную сумку, большую и черную, которая вмещает все мои вещи, если исключить подушку и одеяло. Молча закидываю в нее сначала теплую одежду, а потом, когда руки доходят до носков с желтыми уточками, подаренными мне Наташей, то слышу за спиной тихий всхлип. Лола, будущее которой, тут даже думать не нужно, точно будет кружиться вокруг музыки, вытирает кулачками глаза и переводит испуганный взгляд с меня на старших. Она в этой комнате самая маленькая. Ей всего десять, как и Наташе, но вот выглядит Лола на все семь – худенькая, с редкими темными волосами и карими, как пуговички, глазами.

– Тина, ты все же уходишь, да? – вопрос следует от Миры. Она медленно заплетает и расплетает длинные косы Сони, сидящей у нее в коленках.

– Не уходи, Тин. Пожалуйста, не уходи.

– Ей нужно уйти. А мы сможем. Справимся, – у Толи уже ломается голос, потому сейчас он выглядит даже немного комично – худощавый подросток с голосом тридцатилетнего мужика.

У самой горят глаза, а руки трясутся. В сумку я больше ничего не кидаю, сама падаю рядом и упираюсь спиной в закрытую дверь. Смотрю на братьев и сестер и понимаю, что уйти и бросить их я не могу. Кто я буду без них? А они без меня? Я росла и заботилась о них каждый день. Возможно, единственный смысл моего жалкого существования и заключается в заботе о младших.

– Я не уйду.

– Но… тогда тебе ведь придется сделать то, чего они хотят, да? – Влада кусает ногти, и я лишь усмехаюсь. Она завтра снова будет плакать из-за того, что испортила маникюр.

– Это мелочи в сравнении с тем, что я потеряю.

– Значит, мы не мелочи? – на тонких губах Лолы расцветает улыбка, и девочка сама подбегает и садится рядом со мной, кладет голову на мое плечо и облегченно выдыхает.

– Нет, не мелочи.

Поздно ночью, когда все тихо сопят в своих кроватях, я крадусь к тайнику и выхожу на крыльцо с зажатой между губ сигаретой. Я ее еще не зажигала, оттягиваю этот момент до последнего. На улице снова льет дождь, ступеньки усеяны опавшими листьями. Из-за сильных осадков во дворе простирается целая река, бери да кораблики пускай!

Сильнее натягиваю на озябшие пальцы рукава теплого халата, капюшон накидываю на голову и только после этого поджигаю сигарету и делаю первую и сильную затяжку. Голова немного кружится, а дым колом встает поперек горла. Хочется откашляться, но я лишь крепче сжимаю губы и терплю. Тяжело дышу носом и проглатываю соленые слезы. Это длится недолго, боль достаточно сильная, чтобы послужить мне наказанием за то, что я собираюсь сделать.

Открываю телефон и нахожу номер Антонины Старынкевич, все еще отказываюсь называть ее по другой фамилии, несколько раз набираю сообщения, но всякий раз стираю. Все кажется не таким. Словно нет слов, чтобы написать биологической матери спустя годы и попросить о встрече. Встрече, на которой мне нужны от нее лишь деньги, а не внимание. Я ей так ничего и не пишу. Решаю позвонить завтра и обо всем договориться так, а не по бездушным сообщениям. Во всяком случае, тогда я узнаю, я надеюсь, ее интонация мне в этом поможет, что она действительно думает обо всем этом. И, самое главное, помнит ли меня эта женщина. Помнит ли ту девочку, от которой отказалась.

Окурок отправляется в дождевой ручеек, простирающийся по двору дома, а я уже собираюсь подниматься, как получаю сообщение. Я не жду, что Паша напишет мне. Он в который раз дал понять, что я ему не нужна, да и в то, что я влюблена в Бобыркина, тоже вряд ли верит. Даже тогда у корпуса, когда я ждала именно Витю, Ищенко мне не поверил.

Открываю сообщение и натыкаюсь на стикер котика, в глазах которого горят сердечки. А следом вижу, что Витя сейчас что-то активно рассказывает. Опять же мне. И верно, через несколько секунд получаю голосовое сообщение, которое немедля прослушиваю. Пальцы озябли, потому зажимаю телефон между плечом и ухом, а руки потираю о коленки.

– Не буду спрашивать, почему ты еще не спишь. Лишь предположу. Наверняка хотела написать мне любовное письмо, но в последний момент передумала, я прав? Конечно же, я прав! – он тихо смеется. На заднем фоне слышу какие-то щелчки и сразу представляю, как Витя ходит в большой и уютной квартире, в которой живет с родителями и младшей сестрой, и щелкает выключателями. – Я доел все мармеладки и требую еще! Правда, в следующий раз, когда будешь подрабатывать курьером таинственной КБ, то попроси ее купить больше яблочных и ананасовых. Они самые вкусные!

И почему-то эта информация кажется мне важнее всего, что я узнала сегодня.

– Хорошо, поняла. Я учту и все передам, – пишу текстом и отправляю сразу же после прослушивания. Но сообщение не успевает долететь до адресата, как я получаю новое. Быстро пишу ответ и вздрагиваю, когда слышу сильный раскат грома.

Все же поднимаюсь на ноги и крадусь в дом, чтобы никого не разбудить. Залезаю в холодную кровать и ложусь на бок, лицом к двери, и только после этого возвращаюсь к переписке.

Витя Бобыркин: Кстати, ты так и не сказала. Винкс или Чародейки? Заметь, от твоего выбора будет предопределена дальнейшая судьба наших отношений!

Кристина Борцова: Как герои мультиков могут влиять на судьбу отношений?

Витя Бобыркин: Мне нравится, как ты проигнорировала преписку «наши» отношения. Отрицание значит согласие Кристаллик.

Кристина Борцова: ПрИписку!

Витя Бобыркин: Не важно, сути дела это не меняет.

Кристина Борцова: Правописание приставок вообще много чего меняет в наших жизнях, Витя!

Витя Бобыркин: В наших жизнях! Ух как сказала. Обожаю тебя!

Витя Бобыркин: Я ушел на инголяцию. Только все приготовил. А ты спи. А то я тебя знаю. Будешь всю ночь не спать, только чтобы подольше со мной пообщаться)

Витя Бобыркин: Да-да, ингАляцию!

Кристина Борцова: Доброй ночи, Бобыркин. Просто спи, пожалуйста.

Мне порой кажется, что он делает это специально.

– Боже, и повезет же кому-то с таким клоуном, – ставлю будильник и убираю телефон на тумбочку. Но сон никак не идет. Засыпаю лишь после того, как просматриваю фото Паши и Антонины Старынкевич еще раз. Рассматриваю их, словно там могло появиться что-то такое, чего я раньше не видела. Но там ничего не меняется. Кадры все те же, как и люди, которые на них изображены.

Седьмая глава

Я никогда не любила свой день рождения. Он казался мне бессмысленным. Меня никогда не поздравляли, я не слышала искренних пожеланий счастья, любви и здоровья. Меня никогда не обнимали до удушения и хруста костей, не целовали в обе щеки. Потому я сделала все, чтобы об этом дне с годами забыли. Для меня не существовало дня, когда одна женщина родила меня. И для других его тоже не было. В школе все пытались узнать, когда же меня следует поздравлять. В какой день стоит нацепить на лица лицемерные улыбки, купить в ближайшем ларьке дешевый шоколад и крохотную открытку с банальным и бездушным поздравлением. Но, если сначала я игнорировала все их порывы, то спустя время они все начали игнорировать меня. Для них всех я стала просто Тиной. Девочкой из приемной семьи. Ходячей проблемой и недоразумением. Той, с кем нельзя дружить, а сидеть рядом на уроке – вопиющее преступление.

И по сей день я игнорировала свой праздник. В группе никто, кроме моих девочек, не знал о том, когда у меня день рождения. Дома получала скромные подарки от сестер и братьев, а Зоя и Жорик… они одаривали меня новой порцией пренебрежения и унижения.

Так совпало, что именно сегодня я решилась написать той, которая меня родила. Не знаю, чем я думала, почему дотянула до последнего. Надеялась, что Зоя шутит и не посмеет выбросить мои вещи из дома, но, вернувшись домой и увидев на крыльце свою дорожную сумку, забитую вещами, я решила пойти у них на поводу. Снова. Во благо семьи. Тех, кого люблю больше всего.

Зоя, словно боясь, что я соскочу, утягивает меня в кухню. Так и сижу за обеденным столом с телефоном у уха, пока приемная мать сидит передо мной и с самым бесстрастным выражением лица пьет растворимый кофе.

– Набирай, набирай, Тинка! – поторапливает.

Ни тебе «с днем рождения, Тина!», ни «поздравляю с твоим днем, солнышко!». Лишь сухое «Тинка!», приправленное смачным прихлебыванием остывшего дешевого кофе.

Прикладываю телефон к уху и жду ответа.

Один гудок. Второй. После пятого мне кажется, что Антонина Старынкевич не ответит. Но после шестого гудки прерываются, и я слышу шуршание, а потом голос. Женский, звонкий и совершенно не похожий на мой.

– Добрый день. Алло?

– Здравствуйте, – приходится тихо прокашляться, чтобы избавиться от неожиданной хрипоты.

– Кто это?

– Нам нужно встретиться, – не могу ответить на ее вопрос. Не могу сказать слово «дочь». Не смею назвать эту женщину матерью. Я так и не смогла найти человека, которого бы могла назвать «мамой». Ту, к которой бы пришла за советом, за крепкими объятиями и за душевными разговорами в компании чашечки чая.

– Кто это? – в голосе так много непонимания, что хочется смеяться. Неужели она и не догадывается о том, кем я могу быть?

– Девочка Тина. Ты назвала меня так, а потом бросила.

В ответ – размеренное дыхание и шум воды. Хочется закрыть глаза и представить, как бы я жила, оставь она меня. У меня была бы собственная комната, лучшие игрушки и одежда. Дорогие подарки и заранее купленное место в универе. Обеспеченное будущее и семья.

Сейчас же у меня есть лишь младшие братья и сестры, которым я нужна. Небольшой счет в банке и будущее, в которое я даже боюсь заглянуть.

– Вы ошиблись номером.

И молчание.

Больше нет дыхания. Больше нет ничего.

Зойка сидит напротив и с любопытством поглядывает на меня и на телефон, не замечает, как крепко сжимаю его пальцами. Смотрю на нее в ответ и кротко отрицательно качаю головой. Это конец. Сейчас она вышвырнет сначала из дома мои вещи, а потом и меня саму.

– Иди к ней домой. В твоих же интересах, чтобы она тебя выслушала. Нам нужны деньги, Тина. И ты их получишь.

В комнату я ухожу, оставив слова Зои без ответа.

Прячусь в кровати, под которой сложила несколько подарков от подруг. Янина, Люба и другие девочки задарили меня сегодня всякими безделушками, но сейчас я понимаю, что все это мне нужно.

Шапка, шарфик и перчатки в тон – для предстоящей холодной зимы. Бальзамы для губ, несколько масок, симпатичные теплые носки и вязаный свитер, пара серебряных сережек. Это все лежит в коробках под кроватью. Не знаю, когда руки доберутся все выложить из сумки. Вдруг меня на самом деле выселят из этого дома?

Мои вещи стоят у двери. И разбирать я их не буду, пока мое место жительства точно не будет определено.

⁂

Глубокой ночью, после смены в клубе, переодеваюсь и получаю в подарок от админа прибавку к зарплате. Когда она проверяла мои документы, то запомнила дату и поклялась никому не говорить. Никогда и никому. Я попросила, а она согласилась. Прячу деньги в карман рюкзака, чтобы завтра забежать перед учебой и закинуть деньги на счет. Я давно его не проверяла, там должна быть кругленькая сумма. Но все еще слишком маленькая для меня.

Сегодня я снова видела Пашу. Он притащился в клуб в компании друзей, пил все, до чего дотягивались руки и содержимое кошелька, потому, ближе к полуночи, его все же отправили домой на такси. Не знаю, что у него случилось, но я дала себе слово не приближаться к нему и в этот раз сдержала его. Стояла и наблюдала за всем со стороны.

Вити в клубе не было, что тоже удивило. За последнее время я уже не представляла себя без его сообщений. Без глупых ошибок, которые он допускал, а я бы закрывала на них глаза. Ведь большую часть из них он делал нарочно, чтобы разозлить меня. Это я поняла спустя время, да и Витя не скрывал этого.

Ухожу последней, накидываю на голову капюшон и осматриваюсь по сторонам. Последний автобус уйдет через десять минут. Мне стоит поторопиться, чтобы успеть домой и не переться через весь город по жуткому холоду. Ноги болят от долгой работы, спина ноет и хочется выпить кофе с ореховым сиропом. Или хотя бы что-нибудь горячее. Но все кафе закрыты, а до их открытия еще как минимум пять часов.

Стараюсь как можно быстрее дойти до остановки, и мне приходится едва ли не бежать, когда я начинаю слышать страшно приближающиеся шаги. Хочется обернуться, но в этом переулке слишком темно, боюсь, что ничего не увижу. Приходится применить единственный способ, который мне известен. Нападение!

Резко поворачиваюсь и сумкой, набитой всякой мелочью, учебниками и рабочей одеждой, ударяю маньяка. Тот ойкает, приземляется на пятую точку и начинает причитать что-то о том, что я поступаю очень неприлично. Голос кажется таким знакомым, что моему сонному и напуганному мозгу хватает пары секунд, чтобы его узнать.

– Витя?

– Боже, женщина, когда в следующий раз я соберусь тебя проводить, сразу отговаривай меня. Это слишком травмоопасно. Если бы я знал, что мне прилетит от тебя же, никогда не пошел за тобой. Нет, вру. Пошел бы. Только держался на расстоянии вытянутой руки, чтобы не заработать шишку.

– Ты что здесь делаешь, Бобыркин?! – срываюсь на крик и сумку прижимаю к себе. Из кармана достаю телефон и, включив фонарик, навожу на парня. Тот поднимается, отряхивается от грязи, но так же, с улыбкой, смотрит на меня. Будто не я виновница его бед.

– Как что? Провожал тебя. А ты, как я смею предположить, решила, что я маньяк! Глупышка.

– Не надо меня провожать.

– Как это не надо? А вдруг за тобой увяжется какой-нибудь странный и подозрительный тип?

– За мной и увязался странный и подозрительный тип. Ты! – тычу в него пальцем и, развернувшись на пятках, иду дальше. Осталось несколько минут. От нужной остановки меня отделяет пара сотен метров, когда мимо проезжает автобус, заворачивает за угол и моргает мне фарами. Будто издеваясь!

Молча стою и провожаю его взглядом. Пытаюсь смириться с тем, что большую часть ночи потрачу на дорогу домой. На такси у меня денег нет, не хочу тратить все заработанные на то, чтобы приехать домой в лучшем случае через час. Приду на своих двоих через часа три, замерзшая, уставшая и голодная, но с сохраненной зарплатой.

– Твой был, да? – оказывается рядом Бобыркин. На голове теплая шапка, а руки спрятаны в карманы куртки. Он не выглядит так, что ему холодно, меня же всю трясет.

– Мой.

– Давай я тебе такси вызову. Ты ведь из-за меня опоздала.

– Не надо ничего мне вызывать.

Проверяю время на телефоне и иду по обочине до конца улицы. А уже оттуда сверну и пойду дальше. Так или иначе, идти мне аж в другую часть города, успею хорошенько прогуляться и надышаться свежим воздухом. Вдоволь!

Уже хочу достать из кармана старенькие наушники, как слышу позади шаги. Тихие и осторожные, словно тот, кто их оставляет, хочет оставаться незаметным. Но у него это выходит из рук вон плохо. Сейчас это напоминает мне один момент из далекого детства – когда за мной из магазина увязался котенок. Черный с коротким хвостиком. Мне было девять, но я знала, что Зоя и Жорик против животных. Потому прятала Черныша под крыльцом у сарая, приносила ему еду, играла с ним и гладила, а он мурчал. Он тогда тоже всегда тихо шел за мной по пятам, словно боясь отстать и потерять. А через неделю, когда я снова пришла его кормить, Черныш не вышел. Я обыскала все и лишь вечером следующего дня, выбрасывая мусор в контейнер на другом конце улицы, увидела Черныша. Он был исполосован, от того милого котенка, которого я помнила, ничего не осталось. Теперь, спустя годы, я знаю, кто это сделал. А тогда… тогда я была маленькой девочкой, ничего не понимавшей.

– Вить?

– Агась.

– Иди домой, Вить.

– А я и иду, – отзывается он и, подбежав, ровняется со мной. Все же наушники мне придется отложить. – Только к тебе домой, а не ко мне. Ты ж меня знаешь! Я не усну, если не буду уверен в том, что ты дома и в полном порядке. В безопасности. Ты хочешь, чтобы я не спал и всю ночь терзал себя страшными мыслями?

– Ничего такого я не хочу, Витя.

– Вот поэтому идем дальше, Кристаллик. Кстати, ты замерзла. Держи шапку, – снимает ее и одним движением надевает на мою голову, стянув с нее капюшон. Она пахнет его шампунем и парфюмом, она мягкая и очень теплая. А я действительно замерзла.

Идем молча. Мы отходим от центра города все дальше и дальше. Ноги от смены и от долгого хождения ноют, но на остановки времени нет. Нужно успеть прийти пораньше, чтобы хоть немного выспаться. Хотя бы постараться компенсировать бессонную ночь парой часов некрепкого сна.

Витя идет рядом. Иногда поглядывает на меня краем глаза, когда думает, что я не вижу. Наверняка он гадает, как долго нам еще идти. Но лишних вопросов не задает, он вообще ничего не задает, что удивительно. Я привыкла, что Бобыркин всегда болтает без умолку, а сейчас… сейчас мне даже стыдно за то, как я думала о нем раньше.

Через час мы останавливаемся у небольшого дома, все окна внутри темны, а единственный фонарь, который хоть как-то что-то освещает, стоит в метрах трехстах от нас.

– Значит, ты живешь тут? – от долгого молчания голос Бобыркина тих и хрипл. На голову накинут капюшон толстовки, и я готова поклясться, что парень замерз. Но в этом он мне не признается.

– Да.

– Любопытный райончик. Я тут и не был никогда. Как-то не доводилось, – мысли вслух, которые для меня не новость. Такие, как Бобыркин, тут никогда не появляются. Тут живут такие, как я, – бедные, одинокие и сломленные.

– Вызывай такси, Вить. Я подожду с тобой. – Он сначала спорит, но все же соглашается.

Вызывает машину, и та приезжает минут через пятнадцать. Ждем ее в тишине, лишь редкий лай собак или завывание ветра прерывают ее.

Бобыркин обнимает меня на прощание. Крепко. В его объятиях становится так тепло, что не ответить на них у меня не получается. Пропускаю руки под распахнутой курткой и чувствую, как нос щекочет аромат уже знакомого парфюма – легкой горчинкой миндаля и искрящимися оттенками мандарина. Вот так пахнет Витя Бобыркин. И почему-то это знание заставляет меня улыбнуться.

Уже дома, в кровати, я вспоминаю, что Витя не забрал свою шапку. Та спрятана в кармане моей куртки. Едва не засыпая, пишу Вите, и он, к моему удивлению, отвечает почти моментально.

Витя Бобыркин: пусть это будет твоим подарком на день рождения. Если бы я узнал раньше, то подарил что-то более значимое. А так… с прошедшим днем рождения, Кристаллик!

Кристина Борцова: Так не пойдет. Она ведь твоя. При встрече верну хозяину.

Витя Бобыркин: ну-ну, попробуй)

Витя Бобыркин: доброй ночи, Кристаллик.

Кристина Борцова: Спи ты уже.

И я засыпаю. Всепоглощающая темнота, никто меня не зовет и не тревожит. Никто не помнит обо мне, словно такой, как я, и не существовало никогда. Но это лишь сон. Реальность же совершенно иная. Сложная. Сокрушительная. Ломающая.

Восьмая глава

Через несколько недель, когда очередной разрыв Ланы и Валеры подтвердился, как и то, что наша Люба теперь записалась в личные репетиторы, все начинают стремительно сходить с ума. Не знаю, какая муха меня укусила, но мне пришлось в очередной раз показать зубки и высказать девочкам из команды все, что я думаю об этой ситуации. Да, несколько человек позже ушли, но… Это глупости. Мелочи жизни, как кое-кто говорит.

Кстати, о нем.

С той нашей ночной прогулки мы стали больше поддерживать образ влюбленных. Переписываемся по ночам, когда у меня все спят. Иногда говорим по телефону. Я в это время обычно курю на крыльце, а он нежится в кровати. Пересекаемся в клубе, в котором я работаю. Паша все так же не верит в искренность наших отношений и убежден, что это все блеф, но то, как играет Бобыркин, заставляет убеждаться в нашей связи даже меня. И мне страшно от того, как все может обернуться. Что я могу влюбиться в такого, как он. В хорошего. Знаю же, что у нас с ним ничего не получится. Никогда. Он должен влюбиться в приличную девочку, которая не выживает, а живет и наслаждается каждым мгновением. А это точно не я.

Я эгоистка.

Ведь отпустить от себя Бобыркина, видя, как он смотрит на меня, тоже не могу. Рядом с ним чувствую себя той самой девушкой, у которой все впереди. Которой не нужно бороться, ведь за нее это сделают другие. Той, у которой нет странных опекунов, желающих получить еще больших денег от родной матери. А та не то что разговаривать, Антонина Старынкевич меня даже знать не хочет.

Зоя и Жорик подгоняют меня каждый день. За возможность дальше жить в их доме приходится ежедневно бороться и пока… пока я исправно приношу им деньги и пытаюсь как-то связаться с матерью, они меня терпят. Но я боюсь, что может произойти, когда их доброта ко мне прекратится. Не смогу жить вдали от братьев и сестер. Они моя единственная семья. Другой у меня нет.

Вчера после очередной ночной смены Витя дождался и проводил меня до остановки. Снова обнял на прощание и, впервые за все время, позволил себе вольность – чмокнуть меня в щеку. Я замерла, не зная, как быть с ним. Будто краду будущего жениха у какой-то девочки из приличной семьи. Помню, что скромно улыбнулась Бобыркину, попрощалась и спряталась в проходящем автобусе. Всю дорогу до дома думала только о том, как это меня угораздило так вляпаться.

Сегодня же я не получила от Вити ни одного сообщения. Хотя уже половина шестого, все дела сделаны, и я почти закончила с ужином. Близняшки помогают, накрывают на стол и ждут возвращения Зойки со смены. Сегодня с нами будет только она.

– Тина, а как ты думаешь… Зоя разрешит мне остаться на ночь у подруги? – Влада нарезает хлеб и так же с любопытством поглядывает на сестру, как и я. Мира никогда не оставалась на ночь у каких-то подруг. Вот Влада сбегала пару раз из дома, но я всегда знала, где та находилась. Вижу, как рдеют ее щеки, и чуть улыбаюсь.

– Смотря какая подруга.

– Широкоплечая, – хихикает Влада, но берет себя в руки и замолкает.

– Если что, я встану на твою сторону. Помогу уговорить Зою. Если у нее будет сегодня хорошее настроение, то не будет никаких проблем, – заверяю я.

– Спасибо-спасибо, – бросается мне на шею и крепко обнимает. К нам присоединяется Влада, а за ней в комнату влетают Наташа и маленькая Оленька. Все дружно обнимаемся и смеемся, а я чувствую, что все делаю правильно. Живу ради них. И пока единственное, что у меня не получается, убедить Старынкевич встретиться со мной. Ну и заставить Витю не влюбляться в меня. Две задачи, которые я не могу решить которую неделю.

Нам удается задобрить Зою, и она отпускает Миру на ночевку. Я же получаю точный адрес, номер и полное имя подруги – Станислав Викторович Зубкин, 18 лет. И, если бы Мира не прикрепила еще фото своего зубика, я бы ее сама никуда не отпустила, а так… этот Стас жил в нашем районе и уже несколько лет щеголял хвостиком за сестрой. Хоть я и не помнила его имя, но точно знала, что парень он хороший. Уверена в нем.

Когда в доме все засыпают, я даю себе пинка и снова залезаю в интернет. Нахожу фото Антонины Старынкевич, смотрю на ее лицо и вновь задаюсь вопросом – почему же она это сделала. Что руководило ею в тот момент, когда она ушла и оставила меня. Нет, сейчас я не хочу ее ласки, не хочу крепких материнских объятий и слов любви. Я просто хочу знать, почему она выбрала себя.

Именно из-за этой женщины я сомневаюсь, смогу ли сама стать хорошей матерью. Если и смогу отважиться на собственную семью и ребенка, то лет через двадцать, когда, я надеюсь, будет собственный дом и мужчина рядом, в котором я буду полностью уверена. А пока… никаких детей, никаких отношений и чувств. Это тяжело и, если честно, страшно. Боюсь не справиться и подвести маленького человека, который будет полностью зависеть от меня.

Зоя меня будит на рассвете. Выгоняет из спальни в холодную кухню. Вздрагиваю от каждого прикосновения стоп в теплых носках к ледяной плитке. Хочется вернуться в кровать, особенно в единственный выходной. Но вместо этого я вхожу в комнату и сажусь на стул, так любезно отодвинутый для меня. Зоя возбужденно мельтешит передо мной, протирает кончиком вафельного полотенца то стол, то раковину, то собственный вспотевший лоб. В доме стоит гробовая тишина, все еще мирно спят в своих комнатах. Все, кроме нас двоих и Жорика, который на смене.

– Что-то случилось? – ерзаю на стуле и кутаюсь в халат сильнее. Хоть дом и отапливается, но в нем все еще холодно. В кровати, в которой я пыталась согреться всю ночь и из которой меня так беспардонно выдернули, нравилось мне сильнее.

– Собирайся.

– Куда? – остается только догадываться, что задумала эта женщина.

– Поедешь к матери своей. Заставь ее поговорить с тобой. Время идет, Тинка. А ты все так и не выклянчила из нее деньги.

– Но я даю вам деньги. Почти каждый день.

– Их недостаточно, – прожигает меня взглядом и с характерным грохотом ставит чайник на стол, поворачивается ко мне спиной. Вроде разговор окончен, но я знаю, что мне лишь так кажется. Она ждет. Выжидает, словно кошка мышку.

– Хорошо, – соглашаюсь спустя несколько минут. За это время она успевает вскипятить воду и налить себе чай. Только себе. У меня же она даже ничего и не спрашивает. Остается только соглашаться и идти собирать вещи. Переодеваюсь в ванной, чтобы не разбудить сестру. Волосы собираю в хвостик, а глаза подвожу черным жирным карандашом. Мне нужно как-то спрятать круги от постоянных недосыпов, да и к тому же с обычным макияжем я буду чувствовать себя спокойнее. Самой собой. Надеваю шапку Вити, повязываю на шею шарфик и застегиваю куртку до горла. В ушах играет любимая песня на повторе, а я шагаю в сторону остановки с мыслью, что Зоя снова меня заставила сделать то, что хочет она, а не я. И так будет продолжаться до тех пор, пока я не уйду.

Я приезжаю в центр, брожу у здания администрации и тереблю между пальцев незажженную сигарету. Во рту появляется кисло-сладкий привкус, к горлу подкатывает тошнота, но я лишь сглатываю слюну и на ватных ногах поднимаюсь по мраморным ступеням новенькой администрации. Весь прошлый год ее приводили в порядок, это был один из проектов Старынкевич. И теперь она занялась поддержкой многодетных семей и детей из детских домов. Какая ирония. Женщина, сама оставившая ребенка на попечение государства, сейчас самостоятельно пытается помочь им.

Охране называю имя и фамилию, представляюсь Яниной Ржевской. Студенткой, у которой назначена встреча с Антониной Старынкевич. Смотрю в глаза и нагло вру про все это, при этом ничего не чувствуя, показываю студенческий пропуск. Он у нас без фото, так что это мне значительно упрощает все. Весь мой страх исчез в тот самый момент, когда я перешагнула порог администрации. Там, за дверью, осталась маленькая девочка Тина, которая надеялась на материнскую любовь. А здесь взрослая Кристина, которой и мать уже не нужна. Ей никто не нужен. Только она сама.

И младшие.

Я бреду по светлым коридорам, стены которого пестрят фотографиями, а искусственные цветы в горшках рассажены по каждым углам. Останавливаюсь у двери приемной и, не медля, приоткрываю ту, перед этим постучав. Представляюсь девушке-секретарю, и она, любезно улыбаясь, предлагает мне чай или кофе, а после проводит каких-то два метра до кабинета Антонины.

Секунда, и мы встретимся. Лицом к лицу. Любопытно, она такая же, как и на тех фото?

В кабинете слишком ярко. Белые стены и потолок, даже пол белый. В окна бьет свет. Пахнет дорогими духами и кожей. Женщина за деревянным столом что-то увлеченно читает, но, как только замечает меня, отрывается от бумаг и прячет их.

– Здравствуй, Янина. Очень рада тебя видеть, проходи. Присаживайся, – она улыбается. Сама придвигается на дорогом кожаном кресле ближе к столу, складывает на нем руки, а спину выпрямляет. Всем своим видом излучает силу и ту власть, которая мне и не снилась.

– Добрый день.

Наверняка она думала, что я оденусь иначе. В строгий костюм или деловое платье, но я пришла в том, в чем мне комфортно. Не стала изображать из себя кого-то другого, выглядеть подделкой в собственных глазах.

– Напомни, пожалуйста, на какую тему мы договаривались встретиться? А то я посмотрела по записям и ничего не нашла…

Она просит принести нам две чашки кофе. Улыбается мне, растягивая идеально накрашенные алой помадой губы.

– Это для студенческой газеты. Статья о вашей предвыборной кампании. – Ее кивок явно означает, что я могу продолжать, а потому говорю дальше. Без подготовки. Слова так и рвутся из меня. – Вы говорите, что семья для вас все. Что ваши дети – не просто часть вас, а без них вы не можете представить своей жизни. Потому и хотите помочь всем тем, кто так же, как и вы, души не чает в собственном наследии, и тем, кто оказался нежелательным ребенком и вынужден жить в Доме малютки, а после и в детском доме.

– Вы правы, Янина. Я люблю своих детей. Как и любая мать, я не могу представить себя без них.

Слова бьют по лицу, но я лишь улыбаюсь. Делаю фальшивые записи в блокноте, но все слишком неразборчиво.

– Вы осуждаете тех, кто пишет отказные от собственных детей? – ходить вокруг да около я никогда не любила, потому задаю вопрос прямо.

Антонина замолкает и задумчиво потирает переносицу. Наверняка вспоминает себя. Тот день, когда написала свою отказную от девочки. Тот день, когда отреклась от собственной дочери и перечеркнула всю ее жизнь.

– Да, – она говорит это уверенно, вздернув подбородок. – Нет таких обстоятельств, которые бы заставили меня в свое время отказаться от моих детей. Я за то, чтобы взрослые люди подходили более осознанно к решению проблем. Если вы решились на ребенка, то о нем нужно позаботиться. Это ведь ваше продолжение, ваша частичка. Маленький человек, которого вы приносите в этот мир, сам ничего не сможет. И он надеется на вас, ищет поддержку и опору. И когда вы отказываетесь от него, то он этой поддержки лишается. Остается один. Заслужил ли он это? Определенно нет! Потому я и хочу помочь всем тем, кто остался без защиты. И я помогу каждому, Янина.

Я не могу удержаться и тихо смеюсь. Легкий смешок от того, как иронично звучат ее слова. От нее. От женщины, которая сама написала отказную.

Антонина хмурится, смотрит на меня, совершенно ничего не понимая.

– Значит, вы осуждаете саму себя, Антонина Львовна. А ваша кампания не что иное как желание загладить собственный грех. – Мгновение. Ей хватает мгновения, чтобы понять, что я сказала, и то, кто я такая. Взгляд меняется, а руки, что спокойно лежали на крышке стола, вдруг напрягаются, сжимаются в кулаки. – Иронично, не правда ли?

– Чего ты хочешь?

– Денег. У каждого секрета есть своя цена, Антонина Львовна. И вам ли не знать это.

На пустой странице пишу нужные мне цифры и поворачиваю все так, что женщина их видит. Щеки алеют, как и шея. Ноздри раздуваются от быстрого и глубокого дыхания. Она в бешенстве. А я же совершенно спокойна. Кажется, что ради этого я и жила все эти годы.

– Слишком много, – женщина качает головой.

– Но даже этого недостаточно за все то, на что ты обрекла меня. Я даю тебе неделю, а после новость о том, что у такой правильной Антонины Львовны есть дочь, которую она оставила в Доме малютки, разлетится по всему городу. И я буду следить за тем, как все будут тебя осуждать.

Выдергиваю страницу из блокнота и оставляю ее на столе. Поднимаюсь и замираю лишь на пару секунд. Вглядываюсь в знакомые черты лица и на каком-то подсознательном уровне надеюсь, что эта женщина поднимется и обнимет меня. Прижмет к себе и попросит прощения за все. Но она лишь продолжает сидеть, буравить меня взглядом и желать лишь одного – чтобы я исчезла.

– Я тоже по тебе не скучала, мама, – говорю тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. И лишь последнее «мама» пробивает в ней какую-то брешь, и плечи мелко содрогаются. О да, Антонина Львовна, ты породила монстра.

Открываю дверь, и… мужчина, чье лицо я так внимательно рассматривала в прошлом, неожиданно встречает меня. Паша. Стоит прямо передо мной. От него пахнет лосьоном после бритья. Паша смотрит на меня, а потом переводит взгляд на женщину за моей спиной. И снова на меня. Задает мне немой вопрос, но кто я такая, чтобы на него отвечать. Мы давно с ним чужие люди. Он уверен, что я влюблена в Бобыркина, пусть так все и остается.

– Все хорошо? Мам? – он проходит в кабинет, а я, не дожидаясь ее ответа, ухожу. Молча спускаюсь по ступеням, выбегаю на крыльцо и подаю лицо холодным порывам ветра. Желтые листья кружат на пустом тротуаре, машины продолжают проезжать мимо администрации, и на одинокую девочку на ступеньках никто не обращает внимания. Жадно хватаю ртом свежий воздух. Голова немного кружится, и приходится ухватиться за перила, чтобы не упасть.

Не думаю, что мы с ней похожи. Только взгляд, в остальном мне от нее не передалось ничего. Хотела бы я узнать, кем был мой отец. Вообще он хоть в курсе, что у него есть дочь? В курсе, что девушка, с которой он переспал, родила и бросила ребенка? Я много раз задумывалась об этом, но понимала, что ответ «нет». Скорее всего, нет. Когда-нибудь я наберусь смелости и задам Антонине вопрос, терзавший меня долгое время, – кто мой отец? Мне, если честно, неинтересна история их знакомства, почему у них ничего не вышло и что вообще произошло в итоге. Мне важно другое – почему они оба меня бросили. И если мужчина, возможно, обо мне даже не знал, то она сделала все добровольно.