Czytaj książkę: «Funky Love и её друзья»

Пролог. Увертюра

Это история про город, который умел петь.

Не так, как поют люди — голосом, горлом, связками. Ритмоград пел всем телом. Его фонари пульсировали в такт настроению улиц: если квартал был счастлив, они мигали быстро и ярко, как сердце влюблённого; если устал — гасли до тёплого жёлтого, как ночник в детской. Дождь над городом стучал по жестяным козырькам в размере семь восьмых, и старожилы говорили, что если прислушаться, можно услышать, как он меняет ритм перед грозой. Трамваи на поворотах делали «та-да-да-ДАМ» — и это было не «дзынь» рельсов, а сердцебиение. А мосты… мосты иногда танцевали. Честное слово. Когда никто не смотрел.

В этом городе жили не просто музыканты. Здесь жили настройщики — те, чей грув был настолько силён, что мог чинить реальность. Заставить уснувший завод снова гудеть. Разбудить мост. Развеять серую хмарь над кварталом, который забыл, что такое утро. Настройщики не были волшебниками. Они были людьми — с мозолями на пальцах, с простуженным горлом, с привычкой отбивать ритм по колену. Просто их ритм был громче, чем у остальных. И мир вокруг них слушался.

Но у всякой музыки есть враг.

В Ритмограде его называли Расстройкой. Это когда район теряет ритм. Не глохнет сразу — нет, это было бы слишком милосердно. Он сереет. Медленно, по кусочку, как плесень на хлебе. Сначала пропадает эхо — шаги перестают отдаваться. Потом гаснут фонари. Потом люди на улицах замирают, как статуи, и смотрят в одну точку. А потом приходит тишина. Не пауза — пауза бывает тёплой, живой, полной чьего-то присутствия. Нет. Вакуум. Место, из которого выкачали всё, включая воздух.

Расстройка — это не злодей. Это выгорание, которое стало городом. Это депрессия, которая научилась дирижировать.

И у неё есть дирижёр.

Маэстро Силенсио. Мистер Тишина. Высокий, в сером пальто без единой складки, с дирижёрской палочкой из матового стекла. Вокруг него звук гаснет, как свет в вакууме. Он не кричит, не злится, не строит козней. Он просто поднимает палочку — и район замолкает. Его «оркестр Белого Шума» — серые фигуры без лиц, играющие беззвучную музыку, — гасит ритм за ритмом. Силенсио считает, что дарит покой. Что мир слишком громок. Что музыка — это боль, и он её выключает.

Он не всегда был таким. Когда-то у него была дочь — маленькая скрипачка с растрёпанными волосами и улыбкой, от которой светлели окна. Она умерла. И с тех пор любой звук для него — напоминание. Он не ненавидит музыку. Он не может её вынести. А единственное, чего он жаждет и не может получить, — это тёплая пауза. Тишина, в которой кто-то есть. Не вакуум. Не смерть. Просто пауза между нотами, полная любви.

Об этом он ещё не знает. Но узнает.

А теперь — о тех, кто встанет у него на пути.

Фанки Лове — девушка с копной кудрей, в которых сегодня розовые пряди, а завтра золотые. Восточный тип лица, миндалевидные глаза с искринкой, серьги-диско-шары, клёш, платформа, блёстки. Она смеётся первой и громче всех, и её оптимизм — это не характер, это оружие. Потому что внутри у неё — глубокая, ранимая тишина, в которую она не даёт никому заглянуть. Фанки слышит ритм во всём: в шагах, в дожде, в страхе, в сердце. Она видит, где мир сбился с бита, — и настраивает его обратно. Это её дар. Её проклятие — в том, что она не выносит покоя. Заглушает грувом собственную грусть. Боится остановиться, потому что в паузе живёт старая боль. Когда-то она уже теряла грув — после исчезновения наставника, Дяди Бума. И с тех пор боится, что однажды музыка просто не придёт. Она — сердце и клей бэнда. Голос. Бас-гитара «Любовь-4000». И фраза, которую она повторяет как заклинание: «Если мир сбился с ритма — мы его настроим!»

Бруно Бароне — гора-человек под два метра, борода как у пирата, фартук поверх гавайской рубашки, бас-гитара размером с контрабас. Добрейший гигант, который кормит всех и хохмит без остановки. Его бас-линия физически двигает предметы — от тарелок до домов. Его слабость — он не умеет говорить «нет». Берёт чужие беды на свои плечи, а потом удивляется, почему спина болит. Его первый бас — «Старая Мадам» — сделан из двери бабушкиного дома на Гаване. Он не играет на нём с тех пор, как бабушки не стало. А ещё на этой двери вырезан странный узор — знак тех, кто держит. И этот знак Фанки однажды увидит в самом сердце Серого района.

Юки Танака — строгое каре с неоново-голубой прядью, очки с голограммой, движения точные, как секвенсор. «Мозг» звучания бэнда. Спокойная, ироничная, говорит мало и метко. Перфекционистка до мозга костей. Её дар — «перепрошивать» механизмы под музыку: от лифта до дрона. Её слабость — не умеет импровизировать при людях, боится ошибки. Живёт по сет-листу. А по ночам пишет нежные акустические баллады и прячет их в папке «черновики_не_слушать». Потому что однажды, в девять лет, ей сказали: «Это не музыка. Это эмоции». И она поверила.

Айлэ — смуглая, косы с монетами и бусинами, одежда цвета песка и заката, босиком даже зимой. «Земля даёт бит», — говорит она. Дикая, свободная, смеётся телом. Не понимает слов «расписание» и «крыша». Её дар — слышать ритм ветра и песка; её танец поднимает настоящий ветер и развеивает серую хмарь. Её слабость — панически боится больших закрытых городов, стеклянных башен, где «ветер не дышит». А её секрет — она пришла в Ритмоград не за музыкой. Она ищет брата. Тарик ушёл в город два года назад — и пропал в Сером районе. Она видела его однажды. В стеклянной башне. Серого. Беззвучного. И с тех пор не может спать.

Горди «Хайленд» МакГрай — рыжий, бородатый, в килте поверх джинсов («килт — это тоже бас-линия, только из шерсти»), с татуировкой нотного стана на плече. Волынка и электрогитара. Упрямый как скала, вспыльчивый, преданный до конца. Его волынка будит — людей, механизмы, уснувшие районы. После его соло невозможно спать. Его слабость — не признаёт, что неправ, копит обиды, как коллекционные пластинки. А секрет — в юности его освистали на главной площади. С тех пор он играет «назло тишине». И до сих пор, выходя на площадь, смотрит в третий ряд, где когда-то сидели те, кто смеялся.

Тепо «Ацтек» — тихий, смуглый, с узором из барабанных палочек на предплечьях, с обсидиановым амулетом на шее. Двигается бесшумно. Говорит притчами. Улыбается редко, но всякий раз — по делу. Его дар — видеть духов ритма, существ, живущих в каждом звуке города. Он может с ними договориться. Или усовестить. Его слабость — слишком часто слушает других духов и забывает про свой голос. А секрет — он разговаривает со своими барабанами как с живыми. И они отвечают. Он боится, что однажды они попросят отпустить их. И он не сможет.

MC Вихрь — кепка задом наперёд, цепь из старых монет, кроссовки со светящейся подошвой. Тысяча слов в минуту. Тараторит, шутит, фристит на ходу, душа компании. Его рифмы синхронизируют толпу — после его кричалки сто человек дышат в один бит. Его слабость — не умеет молчать и слушать, перебивает даже себя. А секрет — ведёт тайный дневник, где пишет очень тихие стихи. Без рифмы-пулемёта. Про маму, двор, детство. Он боится паузы. Потому что в паузе — он сам. А вдруг он сам — это слишком мало?

Кот Метроном — серый, с хвостом-стрелкой. Чувствует фальшь и ложь: если кто-то врёт или играет «не по правде», хвост сбивается с такта. Спит на усилителе. Приходит только когда нужен. Весь его словарь — «Тик» (иногда «Так» — это значит «да»). Но когда он говорит «Тик. Так.» дважды подряд — это значит «опасность». Настоящая.

И Дядя Бум — тот, кого нет. Наставник Фанки. Трубач, философ, человек, который когда-то знал Силенсио и его дочь. Он ушёл три недели назад — «послушать, откуда дует ветер» — и не вернулся. Но его мелодия осталась. Колыбельная про ветер, который ищет дом. И однажды Фанки услышит её в сером складе, где сидит человек в пальто без единой складки. И поймёт: всё связано. Всё всегда связано.

Это история про то, как бэнд собирается по кусочку. Как шесть «сбитых с бита» одиночек находят друг друга — не потому, что так надо, а потому, что кто-то услышал их ритм и не побоялся сказать: «Я тебя слышу».

Это история про город, который сереет. И про девушку, которая однажды потеряет грув — по-настоящему, до дна, — и ей придётся позволить другим играть для неё. Потому что спасать спасательницу — это тоже музыка.

Это история про человека, который двадцать лет гасил звук, потому что не мог вынести напоминания. И про паузу. Одну. Тёплую. Живую. В которой кто-то есть.

А ещё это история про DJ RemVoVo — Настройщика Звёзд. Мифического продюсера, который когда-то свёл ритм неба и земли. Его имя пишут на стенах как граффити-оберег. Его старую пластинку «Три Выплаты в День» Фанки хранит как талисман. Он ещё не появился. Но он уже где-то там. Настраивает звёзды. Ждёт.

Город дышит. Фонари пульсируют. Дождь стучит в семь восьмых.

Где-то трамвай на повороте делает «та-да-да-ДАМ».

Где-то кот говорит «Тик».

Где-то девушка с неоновыми прядями в кудрях прикладывает ладонь к груди и слушает — слышит ли она свой ритм.

Слышит.

Пока слышит.

Глава 1. Как Фанки собрала Грув

Фанки Лове проснулась от того, что город молчал.

Это было неправильно. Ритмоград никогда не молчал — он дышал, гудел, цокал, шаркал, посвистывал. Фонари на её улице пульсировали в такт настроению прохожих, дождь стучал по жестяным козырькам в размере семь восьмых, а старый трамвай на повороте всегда делал «та-да-да-ДАМ» — и Фанки знала: это его сердце, а не рельсы.

Но в это утро за окном стояла тишина. Не мягкая, не уютная — а серая, как будто кто-то выключил звук у всего квартала.

Фанки села на кровати, отбросила кудри с неоново-розовыми прядями и прислушалась. Внутри — там, где обычно жил грув, — было пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель и забыли даже эхо.

— Нет-нет-нет, — сказала она вслух. — Не сегодня. Пожалуйста.

Она попробовала напеть. Первую ноту «Любви-4000» — своей бас-гитары, стоявшей в углу, — она всегда находила в районе солнечного сплетения. Нота не пришла. Фанки потрясла головой, постучала по груди, как по старому телевизору. Ничего.

Дядя Бум ушёл три недели назад. Просто — взял свою трубу, надел шляпу с пером и сказал: «Пойду послушаю, откуда дует ветер, малышка. Вернусь, когда услышу что-то новое». И не вернулся. Ни слуха, ни трубы, ни даже записки.

Фанки тогда сказала себе: ничего. Она справится. Она всегда справлялась. Она улыбнулась — широко, как учил он, — и пошла играть.

А теперь город молчал, и она молчала вместе с ним.

— Так, — сказала она своему отражению в зеркале. — Мир сбился с ритма. Значит, мы его настроим. Начнём с малого.

Она надела клёш, платформы, серьги-диско-шары и вышла на улицу.

Первое, что Фанки поняла, — она не слышит людей.

Раньше она слышала всех: вот идёт женщина с сумкой на колёсиках — у неё ритм «тук-тук… пауза… тук», усталый, но упрямый. Вот мальчишка на самокате — сплошное «дрынь-дрынь-дрынь», чистая радость. Вот старик у газетного киоска — у него был ритм вальса, медленного и чуть печального.

Сейчас она слышала только собственные шаги. И они были не в такт ни с чем.

Фанки остановилась посреди улицы и приложила ладонь к груди. Внутри по-прежнему было пусто. Она сглотнула и улыбнулась прохожему в шляпе.

— Доброе утро! — сказала она. — Отличный сегодня день, правда?

Прохожий посмотрел на неё как на сумасшедшую и ускорил шаг. Его ритм Фанки не услышала.

— Ладно, — пробормотала она. — Ладно. Не всё сразу.

Она шла по Ритмограду и слушала. Вернее — пыталась. Неоновые вывески мигали, но как-то вразнобой, будто у них сбились часы. Дождь капал ровно и бездушно, как метроном, забывший, зачем он нужен. И только где-то далеко-далеко, на самой границе слышимого, билось что-то живое — слабое, как пульс под одеялом.

Фанки пошла на этот звук.

Он привёл её к старому гаражу на углу Бульвара Бас-Лайн. Из приоткрытой двери пахло так, что у Фанки заурчало в животе: жареным чесноком, перцем, чем-то мясным и — она бы поклялась — счастьем.

Внутри, среди кастрюль размером с барабаны, стоял человек. Огромный. Под два метра, с бородой как у пирата и фартуком поверх гавайской рубашки. В руках он держал бас-гитару — не бас, а целый контрабас — и одновременно помешивал что-то в кастрюле, потому что рук у него, видимо, было больше двух.

Он играл.

И вот тут Фанки впервые за три недели что-то услышала. Не мелодию — нет. Она услышала ритм. Глубокий, тёплый, как земля под босыми ногами. От него дрожали ложки на столе, подпрыгивали крышки кастрюль и — Фанки моргнула — сдвинулась с места табуретка.

Человек заметил её и улыбнулся так, что борода растянулась до ушей.

— О, гость! — прогудел он. — Ты вовремя. Суп почти готов.

— Я… — Фанки растерялась. — Я не за супом. Я за ритмом.

— Все за ритмом, — кивнул он. — А приходят — за супом. Садись.

— Мне некогда, у меня город молчит…

— Сначала поедим, — перебил он мягко, но так, что спорить расхотелось. — Потом спасём мир. Бас любит сытых.

Фанки села. Она не собиралась, но ноги как-то сами.

Он поставил перед ней миску. Внутри было что-то оранжевое, густое и пахнущее так, что у неё защипало в глазах. Фанки взяла ложку, попробовала — и вдруг поняла, что не ела нормально три недели. Может, больше.

— Бруно, — представился он, садясь напротив. — Бруно Бароне. Бас.

— Фанки Лове, — сказала она с полным ртом. — Вокал. И бас тоже, вообще-то. Но сейчас…

— Сейчас ты потеряла грув, — закончил он спокойно.

Фанки поперхнулась.

— Откуда вы…

— У тебя лицо, как у человека, который ищет очки, а они на лбу, — сказал Бруно. — Только грув не на лбу. Он глубже.

Она опустила ложку.

— Я не слышу город. И себя не слышу. Дядя Бум ушёл, и… — Она замолчала, потому что голос дрогнул, а Фанки Лове не позволяла себе такого при людях.

Бруно не стал утешать. Он встал, взял свою гигантскую гитару и ударил по струнам.

Пол задрожал. Миска подпрыгнула. Кастрюли ответили хором. И в этом звуке — простом, как удар сердца, — Фанки вдруг услышала: ты не одна. Я здесь. Ритм есть, просто он ждёт, когда ты разрешишь себе его услышать.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Вы… вы можете двигать вещи басом?

— Ага, — сказал Бруно. — Соседке как-то дом подвинул. Долгая история.

— А почему вы играете в гараже?

Он помолчал. Потом кивнул на стену, где висела фотография: женщина на веранде, а рядом — дверь, старая, деревянная, с вырезанным узором.

— Это бабушкин дом. На Гаване. Дверь оттуда — вон она, — он кивнул на футляр в углу, — моя первая «Старая Мадам». Только я на ней не играю. С тех пор как бабушки не стало.

Фанки хотела спросить почему, но что-то в его голосе сказало: не сейчас.

— Мне нужен бас, — сказала она вместо этого. — Мне нужен кто-то, кто держит низ. Без низа любой грув — просто шум.

Бруно посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся.

— Ты знаешь, что такое бас, девочка? Это не про ноты. Это про то, что ты держишь других, пока они летают. Ты когда-нибудь держала кого-то?

Фанки подумала о Дяде Буме. О том, как он держал её — всю жизнь, — пока не ушёл.

— Училась, — сказала она тихо.

— Тогда, — Бруно встал и протянул ей руку, — пошли. Покажешь, кого ещё надо держать.

Юки Танака жила на крыше завода «Электро-Ритм», среди проводов, пультов и абсолютной, хирургической чистоты. Когда Фанки и Бруно поднялись, она сидела за синтезатором и играла одну и ту же фразу — идеально, нотой в ноту, — снова и снова.

— Она не ошибается, — шепнул Бруно. — Вообще никогда. Это даже страшно.

— Я слышу, — сказала Юки, не поворачиваясь. Каре с неоново-голубой прядью, очки с голограммой, лицо непроницаемое, как экран в спящем режиме. — Вы топаете. Бруно — на четверть такта позже, чем нужно. Это раздражает.

— Это грув, — сказал Бруно.

— Это неточность, — сказала Юки.

Фанки шагнула вперёд.

— Юки, мне нужны клавиши. Мне нужен кто-то, кто слышит структуру, кто может собрать всё это в…

— В сет-лист? — Юки наконец повернулась. Голос ровный, вежливый, с острым краем. — Я знаю, кто ты. Фанки Лове. Девушка, которая собирает «сбитых с бита» и заставляет их играть вместе. Красивая история. Только я не сбита с бита. Я в порядке.

— Я слышу, — сказала Фанки.

— Что?

— Как ты играешь. Одну и ту же фразу сорок минут. Идеально. И ни одной живой ноты.

Юки вздрогнула — едва заметно, но Фанки увидела.

— Эмоция — это тоже данные, — сказала Юки холодно. — Просто без формата. Я работаю с тем, что можно измерить.

— А если ошибёшься? — спросила Фанки.

Тишина. Юки сняла очки. Её глаза были очень серьёзными.

— Я не ошибаюсь.

— Почему?

— Потому что если я ошибусь, — сказала Юки очень тихо, — все увидят, что я не то, что они думают. И, может быть, им это не понравится.

Фанки смотрела на неё. И вдруг увидела — не холод, а тонкую корку льда поверх очень тёплой воды. Юки играла идеально, потому что боялась сыграть правдиво.

Фанки подошла и положила ладонь на синтезатор.

— Юки, — сказала она. — Ошибка — это не фальшивая нота. Это нота, которую ты ещё не разрешила себе полюбить.

Юки замерла. Долго. Потом её пальцы медленно легли на клавиши — и она сыграла ту же фразу. Но в этот раз одна нота вышла чуть глуше, чем нужно. Чуть-чуть. Почти незаметно.

Юки посмотрела на свою руку так, будто та её предала. А потом — Фанки бы поклялась — уголок её губ дрогнул.

— Это… неприятно, — сказала она.

— Это живое, — сказал Бруно.

— Ладно, — Юки надела очки. — Один концерт. Если ты заставишь меня ошибиться ещё раз — я останусь. Если нет — я вернусь к своей секвенции.

— Заметано, — улыбнулась Фанки.

Айлэ они нашли на крыше заброшенной водонапорной башни в районе Песков. Она танцевала — босиком, в одиночестве, — и вокруг неё поднимался настоящий ветер. Пыль кружилась, занавески на соседних окнах трепетали, и даже голуби сидели на проводах притихшие, как зрители.

Фанки смотрела и чувствовала, как в груди что-то оттаивает.

— Она не говорит «расписание», — шепнул Бруно. — И «крыша». Осторожно.

Айлэ остановилась, заметив их. Косы с монетами звякнули. Глаза сузились.

— Уходите, — сказала она. — Я не выступаю.

— Я не за выступлением, — сказала Фанки.

— За чем тогда?

— За ветром.

Айлэ замерла. Потом рассмеялась — коротко, недоверчиво.

— Ты смешная, — сказала она. — Ты пахнешь городом. Стеклом. А говоришь про ветер.

— Я слышу ритм, — сказала Фанки. — В тебе. Он как… — она прислушалась, — как дюна. Медленно сдвигается, но под ним — целая пустыня.

Айлэ перестала смеяться.

— Кто ты?

— Фанки. Мне нужен кто-то, кто умеет превращать воздух в звук.

— Я не превращаю. Я просто танцую.

— Тогда станцуй со мной, — сказала Фанки.

Айлэ прищурилась.

— Ты не умеешь.

— Я не умею. Но я умею слушать. Веди.

И Айлэ, к своему собственному изумлению, повела. Она начала медленно, босиком по бетону, и Фанки — в своих дурацких платформах, в клёше, с серьгами-диско-шарами — пошла за ней. Это было нелепо. Это было смешно. Фанки спотыкалась, Айлэ смеялась, Бруно отбивал ритм ладонями по коленям, и постепенно — само собой — вокруг них поднялся ветер.

Он был тёплый. Он пах песком и закатом. Он развеял серую дымку над крышей, и на секунду Фанки увидела город таким, каким он был раньше: живым, пульсирующим, полным ритма.

Она остановилась, тяжело дыша. Айлэ стояла напротив и смотрела на неё с чем-то новым в глазах.

— Я ищу брата, — сказала Айлэ вдруг. — Он ушёл в этот город и пропал. Я не за музыкой пришла.

— Знаю, — сказала Фанки. — Ты за тем, чтобы тебя услышали.

Айлэ долго молчала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Один концерт.

— Один концерт, — кивнула Фанки, и они ударили по рукам, как дети.

Вечером они сидели в гараже Бруно — Фанки, Бруно, Юки, Айлэ. Кот Метроном, серый, с хвостом-метрономом, пришёл сам, улёгся на усилитель и сделал «Тик».

— Он не наш, — сказала Юки.

— Он ничей, — сказал Бруно. — Поэтому наш.

Фанки смотрела на них — на этих четверых, таких разных, таких «сбитых с бита», — и чувствовала, как внутри, там, где было пусто, начинает что-то собираться. Медленно. По кусочку.

Она взяла «Любовь-4000» и ударила по струнам. Впервые за три недели нота пришла — не идеальная, дрожащая, но своя.

— Значит так, — сказала она. — Завтра концерт в Сером районе. Там почти никто не слышит музыку. Но мы попробуем.

— Почему там? — спросила Юки.

— Потому что если мы сможем раскачать мёртвый район, — сказала Фанки, — мы сможем раскачать всё.

Бруно поднял ковш.

— За сытых и за спасённых!

— За то, чтобы ошибаться, — сказала Юки, и все уставились на неё. — Что? Я готовлюсь.

Айлэ рассмеялась и ударила в дарбуку.

И в этот момент — среди смеха, супа и первых настоящих нот — Фанки услышала это.

Далеко. На самой границе. Серый шёпот. Как будто кто-то очень тихо, очень аккуратно гасил звук — район за районом, нота за нотой.

Она замерла. Улыбка осталась на лице, но глаза стали серьёзными.

— Фанки? — спросил Бруно. — Что такое?

— Ничего, — сказала она и улыбнулась шире. — Просто… кажется, у нас скоро будет много работы.

Она не сказала им, что этот шёпот был знакомым. Она слышала его однажды — очень давно, в ночь, когда ушёл Дядя Бум.

И тогда, и сейчас он звучал как тишина, у которой есть имя.