Czytaj książkę: «Жизнь между паромами»

Глава 1. Ты слишком долго не звонила

К тому времени, когда Елена добралась до Греции, день уже клонился к вечеру, но жара не собиралась отступать. Пахло солью, раскалённым камнем, выхлопом парома и сигаретами с балконов над портом.

Такси медленно ползло вверх по узким улицам. За окном туристы несли полотенца и тающее мороженое. У кафе кто-то громко смеялся. Скутер едва не задел официанта с подносом. Женщина в огромных солнечных очках спорила с продавцом о цене крема от загара.

У всех был самый обычный день.

У её матери был рак.

Елена снова посмотрела на телефон, хотя за последние три минуты ничего измениться не могло. Три непрочитанных сообщения в рабочем чате. Письмо с пометкой «срочно». Два пропущенных от клиента из Мадрида.

От Софии ничего.

Конечно.

Водитель кивнул на холм впереди.

— Ваша мама всё ещё живёт возле старой дороги к парому?

— Да.

Всё ещё живёт.

Елена отвернулась к окну.

Дом оказался меньше, чем она помнила. Голубая краска на стенах облупилась ещё сильнее, с соседних балконов свисали растения, а на третьем этаже неподвижно висело полосатое полотенце.

Водитель поставил чемодан на тротуар.

— Надолго приехали?

— На месяц.

Ответ вылетел автоматически.

На самом деле на работе ей согласовали двадцать два дня. Начальник назвал это «более чем разумным сроком с учётом обстоятельств», будто у болезни матери существовал график, согласованный с отделом кадров.

Лифт опять не работал.

Елена потащила чемодан по узкой лестнице и на втором пролёте остановилась перевести дыхание. Лямка сумки с ноутбуком врезалась в плечо. Рубашка прилипла к спине. Два самолёта, задержанный паром, такси, жара.

К третьему этажу чувство вины ненадолго уступило место злости.

София слишком долго молчала.

Три месяца между «наверное, ничего серьёзного» и «нашли опухоль».

Очень в её духе.

Сначала разобраться самой. Потом потерпеть. Потом сообщить дочери только тогда, когда скрывать уже бессмысленно.

У двери Елена задержалась на секунду, прежде чем вставить ключ.

Первым пришёл запах.

Лекарства. Остывший кофе. Лимонное средство для уборки. И что-то металлическое, едва заметное.

Квартира была почти такой же, как в детстве. Те же плиточные полы. Те же кружевные занавески у балкона. Та же крошечная кухня, где София двадцать лет готовила на троих так, будто ожидала голодную футбольную команду, и одновременно критиковала всех, кто попадался под руку.

Где-то в глубине квартиры негромко работал телевизор.

— Елена?

Голос матери стал тоньше.

Вот теперь ей стало страшно.

София сидела на диване в сером кардигане, хотя в комнате было жарко. Ноги накрыты пледом, очки сползли к кончику носа, рядом на столике стояла нетронутая чашка кофе.

Елена остановилась.

На несколько секунд она увидела сразу двух женщин. Ту, которая когда-то могла одной рукой тащить пакеты из магазина, второй открывать дверь и ещё успевать отчитывать Елену за плохую оценку. И эту, слишком худую, укутанную в плед в августовскую жару.

София подняла глаза.

— Ты устала.

Елена чуть не рассмеялась.

— У тебя рак.

— Это не отменяет того, что ты плохо выглядишь.

Вот она. Та самая София.

Елена поставила сумку на пол.

— Ты должна была позвонить раньше.

София выключила звук у телевизора.

— Ты бы запаниковала.

— Я и сейчас паникую.

— Нет. Сейчас ты уже всё организуешь.

Ответить было нечего.

За балконом медленно золотился порт. Паром выходил в море, на верхней палубе кто-то махал людям на берегу.

— Насколько всё плохо? — спросила Елена.

София взяла чашку. Кофе давно остыл, но она всё равно отпила.

— Смотря кого спрашивать.

— Мам.

— Завтра начинаем химиотерапию.

Елена уставилась на неё.

— Завтра?

— Да.

— Ты говорила, что они ещё делают обследования.

— Я сказала, что тебе незачем срочно приезжать, пока ничего не ясно.

— Это вообще не одно и то же.

София посмотрела на телевизор.

— Я не хотела, чтобы ты бросала работу из-за того, что ещё могло оказаться ерундой.

Елена знала этот приём. Сначала уменьшить проблему до размеров, при которых никому не придётся менять планы. Потом самой вынести всё остальное.

И, к сожалению, знала она его слишком хорошо.

Занавеска у балкона шевельнулась от ветра. Снизу донёсся смех, звякнула посуда, где-то заиграла музыка.

— Я не умру завтра, — сказала София уже тише.

Елена сглотнула.

— Дело не в завтра.

Мать наконец посмотрела прямо на неё. Уставшие глаза, привычно упрямый рот. Страх был там, но глубоко, под слоями бытовых решений и раздражения.

В кухне резко засвистел чайник.

София нахмурилась.

— Ой.

Елена повернулась.

— Ты поставила чайник?

— Видимо.

— И забыла?

София пожала плечами.

— Бывает.

Нет. У Софии не бывало.

Елена быстро прошла на кухню и выключила конфорку. На столе возле раковины лежали бумаги. Расписание процедур, рецепты, результаты анализов, счета. Под ними торчал нераспечатанный конверт с красной надписью ПОСЛЕДНЕЕ УВЕДОМЛЕНИЕ.

В холодильнике нашёлся йогурт, просроченный почти на три недели. На тарелке у окна лежал один мягкий персик, уже потемневший с одного бока.

Елена стояла посреди кухни, держа руку на выключенной конфорке.

За окном море отражало оранжевый закат. Внизу туристы шли к ресторанам. Кто-то катил чемодан к порту.

И вдруг все последние месяцы сложились не в диагноз и не в медицинские бумаги.

В пакеты из аптеки. В продукты. В эти три лестничных пролёта без лифта.

Мать поднимала всё это сюда одна.

И плохие новости тоже.

Из гостиной София крикнула:

— Ты чайник спасла?

— Спасла.

— Хорошо. Он мне нравится.

Елена вернулась с кухни и остановилась у дверного проёма. За последние двадцать минут мать успела сообщить ей о химиотерапии, забыть чайник на плите и теперь разговаривала так, будто самым важным событием вечера было сохранение старого металлического чайника.

— Ты ела? — спросила София.

— В аэропорту.

— Это когда?

Елена посмотрела на часы.

— Не помню.

— Значит, давно.

София начала откидывать плед.

— Сиди, — сказала Елена слишком быстро.

Мать замерла и медленно посмотрела на неё.

— Я собиралась показать, где хлеб.

— Я знаю, где у тебя хлеб.

— Ты не жила здесь пятнадцать лет.

— Хлеб не мог сильно эволюционировать.

— Ты удивишься.

София всё-таки осталась на диване. Елена нашла на кухне хлеб, помидоры, кусок сыра и банку оливок, которую пришлось открывать ножом, потому что крышка не поддалась. В холодильнике рядом с продуктами стояло больше лекарств, чем еды. На одной полке лежал пластиковый контейнер с подписанными отделениями на дни недели.

ПОНЕДЕЛЬНИК.

ВТОРНИК.

СРЕДА.

Елена закрыла холодильник чуть сильнее, чем нужно.

— Не хлопай, — донеслось из комнаты. — Он старый.

— Холодильник тоже тебе нравится?

— Нет. Просто новый покупать дорого.

Они ели за маленьким столом у балкона. София съела половину тоста, несколько кусочков помидора и объявила, что больше не хочет. Елена хотела возразить, но посмотрела на её лицо и промолчала.

— Вот так лучше, — сказала София.

— Что именно?

— Когда ты не превращаешь каждый мой кусок еды в референдум.

— Прошло двадцать минут.

— Двадцать очень длинных минут.

Телефон Елены завибрировал на столе. Рабочий чат.

Она перевернула экран вниз.

София заметила.

— Можешь отвечать.

— Я только приехала.

— Именно. Мир не знает, что у тебя семейная трагедия, и продолжает присылать письма.

— Это не трагедия.

София подняла брови.

Елена сразу пожалела о фразе.

— Я не это имела в виду.

— Знаю.

София взяла стакан воды обеими руками. Раньше она всегда держала всё одной. Кофе, тарелку, телефон, три пакета из магазина. Второй рукой обычно открывала дверь, поправляла волосы или показывала Елене, что та опять оставила обувь посреди прихожей.

Теперь стакан требовал двух рук.

— На работе тебе сколько дали? — спросила София.

— Месяц.

Мать посмотрела поверх стакана.

— Елена.

— Двадцать два дня.

— Вот. А такси сказала месяц.

— Откуда ты знаешь, что я сказала таксисту?

— Ты всегда округляешь неприятные цифры.

— Двадцать два дня вполне нормальный отпуск.

— Конечно. Рак тоже очень удобно вписывается в двадцать два дня.

Елена отложила вилку.

— Я могу продлить.

— Я не просила увольняться.

— А я не говорила про увольнение.

— Пока.

Они посмотрели друг на друга.

София первой отвела глаза и подтянула тарелку ближе.

— Помидоры хорошие, — сказала она.

Разговор был закончен.

Позже Елена разобрала чемодан в комнате, которая когда-то была её, а теперь называлась гостевой. Старый шкаф София поменяла, но на внутренней стороне двери всё ещё оставалась маленькая вмятина от ручки, которую Елена в шестнадцать лет ударила слишком сильно после очередной ссоры с отцом.

Она повесила три рубашки. Остальное оставила в чемодане.

Двадцать два дня не требовали полного распаковывания.

Телефон снова загорелся.

Начальник: «Надеюсь, добралась нормально. Завтра не беспокоим. В среду, если сможешь, нужен короткий созвон».

Елена набрала: «Конечно».

Стерла.

Написала: «Посмотрю утром».

Отправила и положила телефон на кровать.

Из коридора донёсся звук.

Она вышла слишком быстро.

София просто шла в ванную.

— Что? — спросила мать.

— Ничего.

— Ты выскочила так, будто я падаю.

— Я услышала шум.

— Это называется человек идёт по квартире.

— Хорошо.

София остановилась у двери ванной.

— Я рада, что ты приехала.

Фраза прозвучала почти небрежно, как напоминание купить молоко.

Елена не успела придумать нормальный ответ.

— Я тоже.

— Ты здесь не живёшь.

— Я знаю, что имела в виду.

София кивнула и закрыла дверь.

Ночью Елена долго не могла уснуть. С улицы поднимались голоса из бара, потом стало тише. Где-то после полуночи пришёл последний паром, и низкий гудок прошёл через открытое окно.

В соседней комнате кашлянула София.

Елена открыла глаза.

Ещё раз.

Потом тишина.

Она не встала проверять.

Пока.

Глава 2. Врач, который уже всё знал

Из окон онкологического отделения было видно море.

Елена решила, что это почти издевательство.

За стеклом паромы перевозили туристов к островам, где их ждали белые зонтики, лодочные прогулки и фотографии на фоне воды. Внутри пахло антисептиком, кондиционером и горелым кофе из автомата этажом ниже.

София была занята парковкой.

— Автомат съел два евро, — сказала она, поправляя платок. — Страна может развалиться, но парковка всё равно будет платной.

Елена посмотрела на неё.

— У тебя рак.

— И дорогая парковка. Одно другому не мешает.

Медсестра через несколько кресел улыбнулась и тут же сделала вид, что читает бумаги.

София осталась довольна.

Елена потерла висок. Она почти не спала. До двух ночи разбирала счета и назначения, потом уснула на диване в одежде, с открытым ноутбуком и раздавленным батончиком под локтем.

Прекрасно организованная взрослая жизнь.

По коридору щёлкали колёсами стойки для капельниц. Семьи сидели на пластиковых стульях и старательно не разглядывали друг друга. В углу без звука шло кулинарное шоу. Очень бодрые люди нарезали помидоры прямо под стендом с брошюрами об онкологических заболеваниях.

— Елена.

Она подняла голову.

Медсестра стояла у входа в коридор с папкой Софии.

— Доктор Никос вас ждёт.

София поднялась прежде, чем Елена успела протянуть руку.

Конечно.

Кабинет оказался холоднее коридора. Стол, три стула, выцветшая анатомическая схема на стене и стопки бумаг у окна, залитые морским светом.

Никос стоял у стола и просматривал снимки.

Первой мыслью Елены было, что он совсем не похож на врача из сериалов.

Никакой безупречной улыбки, дорогого костюма или голоса, который заранее обещает, что всё будет хорошо. Усталые глаза, закатанные рукава рубашки, светлая полоска на пальце там, где когда-то было кольцо.

Он поднял голову.

— София.

Не «госпожа». Просто София.

Значит, они уже давно знакомы.

Никос пожал матери руку, потом посмотрел на Елену.

— Вы, должно быть, дочь из Испании.

И почему-то именно «из Испании», а не её имя, слегка задело.

— Да.

Рукопожатие было коротким и деловым.

Хорошо.

Елена в последнее время не доверяла людям, которые слишком быстро становились тёплыми.

— Как была тошнота вчера вечером? — спросил Никос, когда они сели.

София махнула рукой.

— Жива.

— Я не это спросил.

София поджала губы.

Он не собирался помогать ей изображать бодрость.

— Тошнило.

— Рвота была?

— Два раза.

— Ели?

— Тост.

— Воду?

— Немного.

Они говорили быстро, почти привычно. Елена сидела рядом и чувствовала себя странно лишней.

Никос посмотрел в карту.

— После сегодняшней процедуры скорректируем лекарства от тошноты.

— Вы каждый раз это говорите.

— Потому что вы каждый раз половину назначений игнорируете.

София попыталась удержать недовольное лицо, но не смогла.

Елена перевела взгляд с одного на другого.

— Вы давно знакомы?

Никос продолжал писать.

— Ваша мама сложный пациент.

— Он драматизирует, — сказала София.

— И это тоже.

Медсестра, вошедшая с новой папкой, тихо рассмеялась.

У матери здесь уже существовала отдельная жизнь. Врачи, медсёстры, привычные споры, какие-то свои правила. Всё это появилось без Елены.

Никос повернулся к ней.

— Насколько вы приехали?

— Примерно на месяц.

Опять.

— Недолго.

— Столько дали на работе.

Елена сама услышала, как защищающе это прозвучало.

Никос только кивнул.

София поправила платок.

— Она слишком много работает.

— Ты три месяца не говорила мне, что заболела.

— Потому что знала: приедешь и начнёшь смотреть на меня, как на тонкое стекло.

— У тебя рак.

— И я всё ещё могу спорить. Видишь, сколько функций сохранилось.

Дальше разговор снова стал практическим. Анализы крови, лекарства, температура, вода, следующая процедура. Елена открыла заметки в телефоне.

Таблетки от тошноты после еды. Следить за температурой. Если...

— Не обязательно всё записывать, — сказал Никос.

— Я хочу записать.

— Вам распечатают назначения.

— Мне так удобнее.

Он больше не спорил.

Елена заметила, что слишком сильно сжимает телефон, и ослабила пальцы.

За окном солнечный свет бил по воде так ярко, что хотелось зажмуриться. Из порта донёсся гудок.

Никос поднялся.

— Сейчас медсестра проводит вас на процедуру.

София встала осторожно. Чуть медленнее, чем обычно.

Елена увидела.

Никос тоже.

София увидела, что увидели они оба.

— Я сама дойду.

Никто не возразил.

Через минуту она исчезла за дверью вместе с медсестрой, а Елена осталась собирать документы со стола. Несколько листов выскользнули из папки и разлетелись по полу.

— Отлично.

Она присела. Никос тоже наклонился и поймал страницу, которую тянуло под стол кондиционером.

— Вы сегодня ели? — спросил Никос, отдавая лист.

Елена выпрямилась.

— Что?

— Нормальный вопрос. У вас руки дрожат.

Она опустила глаза. И правда.

— Я не ваша пациентка.

— Именно. Поэтому никто не следит, когда вы ели последний раз.

Елена взяла страницу. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и она сразу занялась папкой.

— Со мной всё нормально.

— Возможно.

Никос открыл дверь кабинета. В коридоре снова пахло антисептиком и плохим кофе.

— Съешьте что-нибудь до начала процедуры.

— Это назначение врача?

— Нет. Я просто не хочу добавлять себе ещё одного пациента.

Елена едва не улыбнулась и вышла в коридор.

До процедурного зала Елена дошла вместе с Софией, хотя медсестра дважды сказала, что дальше можно не идти.

— Я сама, — сказала София.

— Я знаю.

— Тогда зачем идёшь?

— Чтобы раздражать тебя в новой обстановке.

— Наконец-то честный ответ.

Зал оказался большим и неожиданно светлым. Ряд кресел стоял вдоль окон. За стеклом синело море, а внутри медсёстры проверяли системы, меняли пакеты с раствором и разговаривали вполголоса. В соседнем кресле пожилой мужчина решал кроссворд. Ещё дальше женщина листала фотографии в телефоне, пока рядом с ней дремал муж.

Никто не выглядел так, как Елена представляла себе химиотерапию.

Наверное, потому что она вообще никогда её не представляла.

София устроилась в кресле и сразу стала регулировать спинку.

— Это положение придумал человек без позвоночника.

Медсестра улыбнулась.

— Так лучше?

— Чуть меньше пытка.

— Мам.

— Она спросила.

Когда игла оказалась в вене, София отвела взгляд. Елена заметила и сделала вид, что нет.

Она села на пластиковый стул рядом, положила сумку под ноги и открыла телефон. Рабочих сообщений стало больше. Одно от клиента. Два от команды. Напоминание о встрече, которую она уже забыла перенести.

Она начала печатать ответ.

— Не работай, — сказала София.

— Почему?

— Потому что меня раздражает звук твоих ногтей по экрану.

— У меня нет звука.

— Я его чувствую.

Елена убрала телефон.

Пять минут они сидели молча.

— Можешь работать, — сказала София.

Елена посмотрела на неё.

— Ты невозможная.

— Я больная. Это другое.

Первые полчаса ничего не происходило. Именно это оказалось труднее всего. Елена ожидала события: боли, резкого ухудшения, врача, который войдёт и скажет что-нибудь важное. Вместо этого женщина у окна попросила ещё плед, мужчина с кроссвордом нашёл слово из семи букв, медсестра принесла кому-то чай.

В море прошёл паром.

София закрыла глаза.

— Спишь? — спросила Елена.

— Нет.

— Тошнит?

— Пока нет.

— Голова?

— Елена.

— Что?

— Если будешь спрашивать каждые две минуты, я солгу из принципа.

Елена откинулась на стуле.

— Хорошо.

Через некоторое время мимо прошёл Никос. Он остановился возле кресла, посмотрел на капельницу, спросил Софию о самочувствии и обменялся двумя короткими фразами с медсестрой.

Потом заметил Елену.

Его взгляд опустился на бумажный пакет из автомата, который она держала на коленях.

— Это еда?

— Крекеры.

— С большой натяжкой.

София не открывая глаз сказала:

— Не поощряйте её. Она и так думает, что кофе считается завтраком.

— Теперь понятно, откуда это.

— От Испании, — сказала София. — До Испании она ела нормально.

Елена посмотрела на мать.

— Ты переписываешь историю.

— У меня свободное время.

Никос коротко улыбнулся и ушёл дальше по залу.

Елена открыла пакет с крекерами.

— Довольна?

— Пока нет. Съешь два.

— Это заговор.

— Переживёшь.

Через два часа София уже почти не разговаривала. Не потому что ей стало резко хуже. Просто будто выключила лишние функции. Глаза закрыты, руки лежат на пледе, губы бледнее, чем утром.

Елена впервые увидела, как быстро мать умеет исчезать внутри собственного тела.

И сразу разозлилась на эту мысль.

Когда всё закончилось, София встала сама. Медленно, но без помощи. На выходе ещё успела пожаловаться, что парковочный талон закончился пятнадцать минут назад.

— Мы приехали на такси, — напомнила Елена.

София остановилась.

— Правда?

— Да.

— Хорошо. Значит, сегодня государство не заработало на мне лишних два евро.

На улице стояла ослепительная жара. От больничных дверей до такси было меньше ста метров, но София прошла их так, будто расстояние кто-то ночью увеличил.

В машине она села у окна и прислонилась виском к стеклу.

Елена уже собиралась спросить, всё ли нормально, но удержалась.

На половине дороги София сказала, не открывая глаз:

— Не смотри на меня.

— Я не смотрю.

— Смотришь отражением.

Елена отвернулась к своему окну.

Город был тот же. Люди шли к морю, покупали воду, ругались из-за парковки, тащили детей за руки.

До этого дня двадцать два дня казались Елене сроком.

Теперь она впервые подумала, что у болезни вообще другой календарь.