Czytaj książkę: «Жажда мести»

Глава 1

Франческа.

Резко сажусь в кровати, хватая ртом воздух. В комнате темно, только полоска света из-под двери да блики от уличных фонарей на потолке. Руки трясутся. Я смотрю на них — чистые. Ни крови. Ни грязи. Только вены вздулись от того, как сильно я сжимала простыню.

Моргаю. Раз. Другой.

Где я?

Осматриваюсь. Чужая спальня. Стены из красного кирпича, кожаное кресло в углу, на стене абстракция, которую никто никогда не рассматривает. Кровать огромная, пустая, пахнет чужим кондиционером для белья.

Нью-Йорк.

Я в Нью-Йорке.

Выдыхаю. Медленно, сквозь зубы, чтобы не разбудить того, кто спит в соседней комнате. Хотя Никки спит так, что даже танк не разбудит.

Провожу ладонями по лицу. Кожа влажная, волосы прилипли к вискам. Кошмар. Опять.

Всюду кровь, я пытаюсь зажать артерию, а пальцы проваливаются в мясо.

Отбрасываю одеяло. Ноги касаются холодного пола, и это возвращает в реальность. Встаю, иду к окну. Раздвигаю штору — Нью-Йорк спит. Где-то внизу проехала машина, фары скользнули по стене соседнего дома. Город огромный, шумный, но здесь, на верхотуре, тихо. Как в гробу.

Я люблю эту квартиру. Никки снимает ее уже третий год, хотя сама здесь почти не живет. У неё везде подушки безопасности — Лоренцо научил. Квартира на вымышленное имя, аренда через подставные компании, соседи думают, что здесь живет фотограф, который вечно в разъездах.

Умная девочка. Мы все умные. Бастарды должны быть умными, чтобы выжить.

Сзади скрипит дверь.

— Ты опять не спишь?

Никки стоит на пороге, трет глаза, волосы торчат в разные стороны. На ней моя старая футболка, которую она стащила пару лет назад и так и не вернула. Длинноногая и красивая до невозможности. Даже спросонья.

— А ты опять встала пописать и увидела свет в конце туннеля, — отвечаю я, не оборачиваясь.

— Угадала, — она шлепает босиком по полу, подходит сзади, кладет подбородок мне на плечо. — Кошмар?

— Ага.

Она молчит. Просто стоит, дышит в шею, и от этого тепла внутри что-то оттаивает. Никки единственная, кому я позволяю ко мне прикасаться так. Ну, еще Лоренцо иногда, но он обнимает по-братски, раз в год и только по праздникам.

— Я уже говорила, что тебе не идет этот цвет волос, — я поворачиваюсь, убирая от лица сестры светлые пряди. Было неожиданно после долгой разлуки увидеть ее блондинкой. Черноглазая итальянка со взрывным характером и копной кудрявых светлых волос. Просто магнит для мужиков в ее-то возрасте.

Никки фыркает.

— Он и не должен мне идти, — руки собирают локоны в небрежный пучок. — Просто так до всех быстрее доходит, что я «тупая кукла Николетта Гамбино». Ну и еще это бесит Вито.

На последней фразе она закатывает глаза, и скрывается в коридоре. Я весело ухмыляюсь. Бесить Вито — это у нас семейное.

Витторио, наш самый старший брат, отличается и своим законным положением и своим пренебрежением к нам, бастардам. Лоренцо даже пришлось увести нас в Италию после очередного инцидента. Официально — «чтобы защитить от врагов». На деле, чтобы спасти от вспышек ярости Вито.

Два года вдали от всего. Два года, когда мы стали настоящей семьей. Я, Лоренцо и эта мелкая бестия.

Нужен душ. Горячий, как котел в аду. Снова уснуть вряд ли получится, зато больше времени на подготовку. Я закрываю стеклянную дверку и с блаженством наблюдаю как поднимаются клубы пара, образуя конденсат. Ступаю под струи воды. Вода смывает все. Воспоминание, одиночество, боль. Даже месть уступает свое место ненадолго.

Надеваю неприметные джинсы и футболку. Каштановые волосы собираю в удобный узел. Как только выхожу из комнаты, сразу же слышу как Никки гремит на кухне, подпевая дурацкой попсе из колонок.

— Ты готовишь? — я приподнимаю бровь. — С каких пор?

— С тех пор как поняла, что еду из доставки ты не ешь, — она оборачивается, машет лопаткой.

Уголки моих губ приподнимаются в легкой улыбке. Боже, какая забота.

— Ты заболела? — отодвигаю высокий барный стул за островком и подпираю щеку ладонью. — Я вернулась из Флориды меньше суток назад, а ты все не перестаешь меня удивлять.

Слышу смешок. Она ставит передо мной тарелку. Яичница, бекон, тосты, даже зелень сверху. Плюхается напротив.

— Заканчивай быть вредной сукой, — мило протягивает она и обиженно скрещивает руки на груди. — Я вообще- то забочусь о сестре.

— Ты Лоренцо тоже завтраки готовишь? — Отправляю первый кусок яичницы в рот, прикрываю глаза. Надо отдать должное, бабуля в Италии научила-таки ее готовить. Вообще, мы там многому научились

— Лоренцо живет в ресторанах, — Никки откидывается на спинку стула, — так что смерть от голода ему точно не грозит. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь он женится и перестанет быть нашей проблемой.

— Готова поспорить, что его невесту ты прикончишь раньше, чем она дойдет до алтаря, — я отпиваю кофе и смотрю на Никки поверх чашки с улыбкой. Долго. Она знает что я попала в точку. Нет никого ревнивее нее в этой семье. И Боже, храни ту женщину, что однажды решит войти в семью Гамбино.

Она хочет сказать что-то, но замирает. Входная дверь щелкает, и мы обе поворачиваем головы. Она что, не закрыла дверь? Я беру кухонный нож со стола и бесшумно встаю со стула, Никки поднимается следом.

В прихожей шаги. Уверенные, неторопливые. Мужские.

— Какого черта, Никки?! — раздается голос и в проеме появляется Лоренцо. — Вы гостей ждете? Я не во время?

Голос гневный, раздраженный. Еще бы. Столько лет учить нас выживать, бороться и убивать, и все ради того, чтобы ночью нас перерезали в собственных постелях из-за незакрытой двери.

Он старший среди нас, бастардов, и выглядит соответственно. Дорогой костюм, часы, которые стоят как моя машина, идеально зачесанные светлые волосы. С виду — интеллигент до мозга костей, банкир или адвокат из хорошей семьи. На деле — тот еще гад. Умный, хитрый, опасный. Но наш.

— Лоренцо! — Никки бросается ему на шею, все еще сжимая в руке нож. Он чмокает ее в макушку, смотрит поверх нее на меня.

— Привет, сестренка.

Я киваю. Сажусь на прежнее место. Можно разжать пальцы и отложить кухонный нож. Можно расслабиться. Но пальцы не слушаются.

— Кофе будешь? — спрашивает Никки, уже таща его к столу.

— Буду. Постарайся не отравить — у меня сегодня много дел.

Он садится рядом, берет чашку, которую Никки сует ему в руки, и смотрит на меня в упор. Изучает. Как всегда.

— Выглядишь хреново, — говорит он без предисловий.

— Спасибо.

— Я серьезно. Ты спала вообще в последние дни?

— Может скажешь что-нибудь приятное, братишка? — я приподнимаю бровь, разворачиваясь к нему всем телом. Он ухмыляется. — Ты почти год меня не видел, пока я грела место для нашей семьи аж в Майами. Кстати, если тебе интересно, у нас есть все шансы протянуть руки и туда.

— Он уже все знает, — Никки пожимает плечами. — Готова поспорить, он своих людей даже к Вито подсунул. Правда Энцо?

Это правда. Лоренцо за годы научился лавировать. Он не лезет в открытую, но у него есть информаторы среди советников отца, среди охраны, даже среди приближенных Вито. Это его способ выживания — знать все и быть готовым ко всему. А, и самое главное, чему он нас научил: всегда быть полезным. Лоренцо ведет почти весь легальный бизнес семьи: алкоголь, недвижимость, рестораны — его вотчина. Даже Вито, который всех нас ненавидит, вынужден признавать, что Лоренцо приносит деньги.

Он делает глоток из своей чашки и морщится. Кофе, надо сказать, здесь правда дерьмовый. Он смотрит по очереди сначала на Никки, потом на меня. Ненавижу, когда он так делает.

— Витторио узнал, что ты в городе. Вот тебе приятное, — слышу как Никки уронила вилку, метнув в брата колкий взгляд. Сама спокойно отправляю в рот очередную порцию завтрака. Конечно этого следовало ожидать. Разве будет хоть один спокойный день, если ты родилась с клеймом Гамбино? Они знают каждый шаг, каждое передвижение. Только вот это давно не новость.

Телефон Никки разрывается тошнотворной трелью. Она, даже не взглянув, быстро сбрасывает звонок и откидывается на спинку стула.

— Cazzo, Франческа! Скажи что-нибудь, — не выдерживает она. Если бы не ее вопрос, мы с Энцо так бы и продолжили завтрак, будто ничего и не произошло.

— Что я должна сказать? — я смотрю прямо в ее черные глаза, голос ровный. — Что Вито — мудак? Это не новость. Что он мечтает избавиться от нас? Тоже. — Перевожу взгляд на брата. — Он хочет меня видеть?

Лоренцо тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу.

— Всех нас, Фрэн. Он собирает совет сегодня.

Я чувствую как вилка в моей руке чуть вздрогнула. Потрясающе. Конечно, блять, давай прямо сегодня решим вопрос, который волнует меня последние несколько лет. Вито, гребаный, Гамбино. Хуже этого психа, только мой отец — кобель. Надеюсь они оба будут гореть в аду по соседству. Ежедневно бы видела их мучения и радовалась.

Видимо что-то в моих глазах развеселило брата и сестру. Я стараюсь придать лицу выражение холодной отстраненности, из-за которого чаще всего меня и называют сукой. Энцо кладет ладонь мне на колено и сжимает.

— Обожаю эти твои вспышки ярости, — он смеется. — Напоминают мне какая ты на самом деле, — он допивает кофе и со стуком ставит чашку на мраморный островок. — Так, сегодня в La Casa, в 7 вечера. Я жду вас обеих.

Он переводит взгляд с меня на Николетту, которая уже уткнулась в смартфон и с улыбкой на лице что-то печатает. Лоренцо выхватывает телефон из ее рук и почти припечатывает взглядом.

— К тебе у меня особая просьба, — с улыбкой протягивает он. Ни грамма веселья, скорее обещание отстрелить бошку. — Надень в этот раз что-то, что будет прикрывать твою задницу. У меня сегодня нет желания убивать кого-то из голодных псов Вито.

Секундная тишина и я взрываюсь смехом, видя поднятые руки Никки и ее скромную улыбку. Все мы помним, что Энцо сделал с охранником пару лет назад, когда случайно услышал в каких позах тот бы отымел его сестру.

— Я прослежу за ней, — отсмеявшись говорю я. Длина юбки точно будет целомудренной. Но красивую мордашку за тканью не спрячешь. Интересно, как ему еще не пришла в голову идея надеть на нас паранджу?

— Да, fratello, — она хлопает его по плечу, разворачивая к выходу. — Все будет путем. Если что, я сама в этот раз смогу прикончить ублюдков.

— Это очень меня успокаивает, — голос Энцо раздается уже из коридора. — В семь.

Щелчок. Один. Два. На этот раз сестра все же заперлась изнутри.

Никки прислоняется спиной к двери, выдыхает, закатывает глаза к потолку.

— Ненавижу, когда он так делает. Как будто мы мелкие идиотки, которые без присмотра в лужу упадут.

— Ты и есть мелкая идиотка, — я допиваю остывший кофе и ставлю чашку в раковину. — Забыла?

Никки фыркает, отклеивается от двери и плюхается на диван, поджимая под себя длинные ноги. Футболка задирается, открывая идеальную кожу на бедрах. Она лениво тянется к телефону.

— Думаешь, Вито реально что-то задумал? Или просто вспомнил, что мы существуем?

— Вито ничего не делает просто так, — я иду в свою комнату, на ходу спрашивая: — Мишень на месте?

— Ага, — доносится из гостиной. — Хочешь сбросить пар?

Иду к себе, открываю спортивную сумку, которую привезла из Майами, и достаю ножи. Три метательных, с идеальным балансом. Лоренцо подарил на совершеннолетие.

В гостиной у Никки есть мишень — она держит её за шкафом-купе, чтобы уборщицы не видели. Я прохожу босиком, устанавливаю щит, отхожу на шесть метров. Выдох.

Первый нож входит в центр с глухим стуком.

— Хорошо пошло, — одобрительно кивает Никки, вставая рядом. Она берет свой нож, даже не целясь, отправляет его следом. В сантиметре от моего.

Мы метаем молча. Три подхода, потом еще три. Ножи входят в дерево, и этот звук успокаивает лучше любого психолога. С каждым броском я чувствую, как внутри отпускает. Мыслям становится легче, яснее.

— Думаешь, из-за Калабрези весь сыр-бор? — спрашивает Никки, выдергивая ножи.

— Скорее всего. — Я возвращаюсь на линию. — Кому еще мы нужны.

— Вито Гамбино, — она закатывает глаза, кидает. — Ненавижу, когда он смотрит на нас сверху вниз. Как будто мы не родные.

— Для него мы не родные. Мы — бастарды. Ошибки отца.

— Пусть попробует сказать мне это в глаза, — она усмехается. — Я ему быстро объясню, кто тут ошибка.

Я улыбаюсь. Никки умеет злиться красиво. Но под этой внешней дурочкой — сталь. Лоренцо хорошо нас выучил. Мы не просто дети Альдо. Мы — оружие. Разведчицы. Солдаты. Зависит от ситуации и степени опасности. Мало кто будет подозревать красотку на шпильках.

— Ты поедешь, если предложат? — вдруг спрашивает она.

Я замираю с ножом в руке. Потом кидаю. Точно в центр.

— Да.

Она молчит. Подходит, забирает свой нож.

— Я так и знала.

— И не будешь отговаривать?

— А смысл? — Она пожимает плечами. — Ты все равно сделаешь по-своему. Ты всегда так делаешь.

Я киваю. Да, спорить сложно. Каков бы не был план, я всегда поступаю так как нужно мне.

Мы складываем ножи, убираем мишень. Время летит незаметно.

— Пора собираться, — говорю я.

Надеваю черное платье-пиджак, которое едва прикрывает задницу. Низкий пучок на голове заколот острой шпилькой. Никаких лишних украшений. Только глаза, подведенные так, что взгляд режет. Лоренцо, конечно, переживет мою длину юбки. А отрезать член любому, кто попробует тронуть, — это я смогу и сама.

В гостиной Никки мучается с застежкой на платье. Черном, облегающем каждую линию. Я подхожу и молча застегиваю молнию одним движением. Опускаю взгляд на ее ноги в лаковых красных туфлях. Никки, чтоб ее. Волосы распущены, макияж безупречный. Она похожа на рождественский подарок, который хочется развернуть. И который может взорваться в руках.

Машина Никки — черный «Порше» с тонированными стеклами — уже ждет возле входа. Она ведет агрессивно, как и все, что делает. Вечерний Нью-Йорк пролетает за окном, неоновые огни размазываются в цветные полосы. Я стараюсь не думать вообще ни о чем. Чтобы просто оставаться спокойной, чтобы не дать повода себя задеть.

— Франческа, — вдруг говорит сестра, не поворачивая головы. — Что ты будешь делать в Филадельфии? Одна

Я смотрю на дорогу перед собой. Что я буду делать? То, к чему готовилась столько лет.

— Работать. Ты же знаешь план.

Никки хмыкает. Сбрасывает скорость на повороте, потом снова вжимает педаль в пол.

— Интересно, скольких мужиков ты там успеешь уложить в постель, пока будешь ждать подходящего момента?

Я поворачиваю голову, смотрю на нее в упор. Она ухмыляется. Кто о чем, а Никки всегда о сексе.

— Что? Я просто интересуюсь стратегией.

— В Майами с этим проблем не было, — спокойно отвечаю я. Уголки губ приподнимаются в подобии улыбки.

Никки заливается смехом — звонким, искренним.

— Господи, Фрэн, ты развратница! — Она вытирает выступившие слезы. — Калабрези даже не представляют, что их ждет.

—И не представят, пока не станет поздно.

Она кивает. На мгновение веселье исчезает.

— Только будь осторожна. Я не хочу тебя потерять.

Я киваю. Скорее себе. Никто не хочет терять сестру.

«La Casa» встречает приглушенным светом и запахом дорогого дерева. Ресторан Лоренцо. Он назвал его так не случайно — у бастардов нет дома, но есть место, где можно чувствовать себя в безопасности. Иронично, учитывая, что именно там нас ждет Вито со своей свитой.

Охранник на входе узнает Николетту, молча кивает. Мы проходим через основной зал — несколько столиков занято, но никто не поднимает головы. Здесь не бывает случайных людей. Все знают, кто платит за этот ужин, и чем может закончиться неуважение. Поэтому и пялиться на женщин, особенно на таких, никто не осмеливается.

Отдельная комната в глубине ресторана — большая, с длинным столом из темного дерева, тяжелыми портьерами и камином, в котором потрескивают дрова. Пахнет табаком и кофе, кожей и деньгами.

За столом уже сидят.

Лоренцо — расслабленный, в идеальном костюме, с чашкой эспрессо в руке — первый кого я вижу.

Витторио конечно занял место во главе, развалившись в кресле, с сигарой в зубах. Ему тридцать восемь, а мозгов, кажется, не больше чем у престарелого консильери Антонио. Где, кстати, эта старая змея?

А вот и он, по правую руку от Вито. Сколько он уже на этой должности? Лет сорок? Эта сволочь переживет нас всех. Он предан только власти, и не важно чьей.

Чувствую как пальцы сжимают клатч сильнее, чем необходимо. Вдох. Выдох. Никаких вспышек ненужных эмоций.

Боже, этого кто сюда позвал?

Рокко, капо Бостона. Здоровенный детина с разбитым носом. Абсолютная пешка Вито и верен ему как собака.

Замечаю у стен охрану. Руки скрещены, лица каменные. Ни одного знакомого лица, но на каждую крысу по двое солдат. Это что же? Вито переживает за свою безопасность рядом со своими сестрами?

Никки садится рядом с Лоренцо, посылая ему самую невинную улыбку. Он окидывает ее взглядом, задерживается на красных туфлях, потом переводит взгляд на меня. В его глазах — одобрение и легкая обреченность. Я сажусь напротив Витторио, скрещиваю ноги, смотрю прямо в его холодные глаза.

Отца нет. Конечно, нет. Дон Альдо уже несколько месяцев не покидает поместье — говорят, совсем плох. Должна ли я чувствовать хоть что-то? Сожаление? Печаль? Нет. Этот человек дал мне кров и образование, но никогда не считал меня частью семьи. Для него я просто ошибка, бастард от женщины из вражеского клана. Так что пусть горит в аду. Мне плевать.

— Спасибо, что пришли, — говорит Вито с усмешкой. Он противно растягивает слова и его «спасибо» звучит как оскорбление.

— Ты хотел нас видеть, — отвечаю я с ответной улыбкой. — Мы здесь.

— Вижу. — Он медленно обводит нас взглядом, задерживается на моем декольте, на ногах Никки. — Николетта, ты сегодня особенно... яркая. Новый любовник?

Никки улыбается — сахарно, приторно.

— Как же можно так говорить о сестре? Может быть, я рассчитываю, что ты объявишь о моей помолвке?

Рокко усмехается, быстро прячет лицо за стаканом. Антонио даже бровью не ведет. Вито багровеет, но сдерживается.

— Остроумно, — цедит он. Он скорее удавится, чем будет устраивать ее жизнь. — Ладно. Перейдем к делу.

Вито откидывается на спинку, затягивается сигарой.

— Хочу обсудить ситуацию с Калабрези.

Тишина становится гуще.

Калабрези — наша головная боль. Филадельфия, юг Нью-Джерси, фармация, стройки, недвижимость. И главное — игорный бизнес в Атлантик-Сити. Миллиарды долларов стекаются в их карманы. Им нужен наш порт для поставок. Они готовы платить процент. Но война тлеет двадцать семь лет — с тех пор как наш отец спутался с Карлой Калабрези.

Моей матерью.

— Отец хочет мира, — продолжает Вито. — Реального. Не перемирия, а союза. Чтобы мы контролировали побережье от Бостона до Филадельфии.

Лоренцо поднимает бровь.

— И что Калабрези? Они согласны?

— Эмилио Калабрези — старый дурак. — Вито выпускает дым и подается вперед. — Он готов на все, лишь бы сохранить власть. Но у него есть сын. Марчелло.

Имя врезается в грудь, как нож.

Вдох.

Вито смотрит на меня. Ждет. Провоцирует.

— Что, Франческа? Знакомое имя?

Внутри все закипает. Холодная, липкая ярость поднимается из желудка, сжимает горло.

Марчелло, сука, Калабрези.

Выдох.

Я медленно достаю из клатча сигарету. Закуриваю. Выдыхаю дым в его сторону. Убираю с лица все эмоции. Я не дам ему удовольствие видеть то, что внутри.

— Мы все знаем это имя, — говорю ровно, слегка наклоняя голову.

— Знаете. — Он усмехается. — Особенно ты. Ведь это он убил твоих приемных родителей, верно?

Какое же ты наслаждение получаешь, да, Вито? Любишь тыкать в больное, ублюдок. Интересно, у тебя вообще душа есть или вместо нее дыра, как у старого Антонио?

— Да, — отвечаю я.

— И ты хочешь мести.

— Я хочу справедливости.

Вито смеется — коротко, неприятно.

— Справедливости... В нашем мире нет справедливости, девочка. Есть только сила и выгода. — Он тушит сигару. — Но я позвал тебя не обсуждать твои чувства. У меня есть предложение.

Он кивает Антонио. Старик встает, разворачивает на столе карты.

— Смотрите, — Вито подходит к карте. — Нью-Йорк наш. Бостон мы делим с ирландцами, там пока стабильно. Филадельфия вся под Калабрези, включая Нью-Джерси. Мы можем действовать открыто: перебить их и забрать Атлантик-Сити. Но война — это кровь, потери, внимание федералов, — он поворачивается ко мне. — А можем сделать все тихо. Подослать кого-то, кто войдет в доверие, узнает все схемы, слабые места, а потом... одним ударом уничтожит верхушку.

Тишина.

Лоренцо медленно ставит чашку.

— Ты предлагаешь Фрэн стать двойным агентом?

— Я предлагаю ей возможность, — Вито смотрит на меня. — Ты же хотела мести? Вот твой шанс. Убей Марчелло, и клан развалится. А мы заберем все, что когда-то принадлежало им.

Я затягиваюсь сигаретой. Внутри — ледяная ясность.

— И как ты себе это представляешь? — усмехаюсь я. — Я приду в Филадельфию и скажу: «Ciao, Марчелло. Я по твою душу»?

— У тебя прекрасная легенда. Мы всей семьей работали на нее много лет. — Антонио подает голос — скрипучий, как несмазанная дверь. «Семьей?» Он что, блять, издевается? — Не стану напоминать тебе в какую сумму обошлось твое образование в медицинской школе. Ты отличный врач. С безупречным опытом и рекомендациями. А у Марчелло, как известно, сеть клиник в городе. И нанимает он только лучших. Мы подготовим все документы.

Лоренцо смотрит на меня с тревогой. Страха нет — уже хорошо. Он верит, что я справлюсь.

— Франческа, ты не обязана, — говорит он, но это просто слова.

— Нет. Я хочу, — перебиваю я. — Я ждала этой возможности двенадцать лет.

Это правда.

Вито довольно улыбается.

— Вот и отлично. Тогда решено.

— Не так быстро, — я тушу сигарету и медленно поднимаюсь, подхожу к нему. — Если я убью Марчелло, что дальше?

— Неверный вопрос, «сестра». — Вито делает шаг в мою сторону. — Сначала узнай все. Структуру, связи, слабые места. Мы ударим по всем сразу.

— А если они поймут, кто я?

— Тогда ты умрешь, — он пожимает плечами. — Но ты ведь и так знаешь, на что идешь.

Никки сжимает кулаки. Я чувствую ее ярость.

— А ты? — я смотрю Вито в глаза. — Что будешь делать ты?

Он усмехается.

— Я буду здесь. Готовить почву. А когда все закончится — скажу отцу про мой гениальный план. И получу то, что заслуживаю.

Губы Лоренцо медленно растягиваются в улыбке.

— Ты всегда умел красиво подставить других.

— Это стратегия, — Вито поправляет манжеты, будто уже знает ответ. — Решай, Франческа. Ты согласна?

Я смотрю на карту. На Филадельфию.

Двенадцать лет я шла к этому.

— Согласна.

Вито кивает.

— Тогда уже завтра ты должна быть на месте. Лоренцо введет тебя в курс дела, — он идет к выходу, но у двери останавливается. — И еще. Твоя мать ведь была кузиной Эмилио? Помни, что в твоих жилах течет кровь Калабрези. Так что не удивляйся, если они примут тебя за свою.

Я смотрю на него. Как бы тебе доходчивее объяснить, что я уже на грани

— В моих жилах не больше калабрийской крови, чем в твоих — ирландской.

Вито багровеет. Его мать была ирландкой, и он ненавидит, когда ему напоминают об этом. Но он ничего не говорит. Просто выходит. Следом комнату покидают и остальные.

Никки выдыхает.

— Ты с ума сошла. Он это тебе не простит.

— Да пошел он, — я поправляю платье. Смотрю на Энцо. — Виски есть?

Лоренцо молча достает бутылку из встроенного в стену высокого шкафа, разливает по трем стаканам. Даже по аромату понятно, что напиток не из дешевых.

Никки тут же сбрасывает туфли, плюхается на диван, поджимая ноги. Я сажусь в кресло напротив.

— Ну и как вам «гениальный» план этого психа? — Энцо прищуривается, анализируя нашу реакцию.

— Как всегда, — начинает Никки, — полная хрень.

Я усмехаюсь.

— Ну почему же? В случае провала, он избавится от меня. И развяжет кровавую бойню вашими руками. Уберет сразу троих с шахматной доски, даже не запачкав руки.

Я смотрю в одну точку на столе. И знаю, что у брата и сестры сейчас такой же обреченный взгляд.

— Тогда за бастардов, — Лоренцо поднимает свой бокал.

Никки тянется к стакану. Я беру свой.

— За бастардов.

— Чтобы выжили.

— И отомстили.

Глава 2

Марчелло

Нью-Йорк воняет.

Серьёзно. Я стою в пробке на Вест-Сайд Хайвей уже сорок минут, за окном выхлопы, гарь, сырой воздух с реки — вся эта хрень пропитывает салон, несмотря на кондиционер. Санти за рулём молчит, только пальцы постукивают. Тоже бесится. Я его понимаю. Мы оба предпочли бы быть где угодно, только не здесь.

Порты контролируют Гамбино. Тридцать лет назад отжали и теперь держат за яйца каждого, кому нужно что-то провезти. Оружие, контрабанда — всё идёт через них. Хочешь работать на восточном побережье — плати.

Я хочу.

Отец, стратег хренов, решил, что отправлять наследника Калабрези в логово врага — отличная идея.

«Ты должен учиться, Марчелло. Вести переговоры. Покажи им, что мы не боимся».

Я не боюсь, папуль. Я просто ненавижу тратить время на этих козлов. Но тебе не объяснишь. Тебе лишь бы отправить меня подальше, чтобы ты мог спокойно дышать.

— Шеф, — Санти кивает на вывеску порта. — Приехали.

— Вижу.

— Встреча в администрации. Третий этаж. Лоренцо Гамбино уже ждет.

— Надеюсь, он хотя бы кофе сварил приличный. После такого перегона мне нужно что-то, что вернёт меня к жизни.

Санти усмехается, но быстро прячет улыбку. Знает, что я не в настроении шутить. Он вообще много знает. Санти со мной больше десяти лет, и за это время ни разу не задал лишнего вопроса. Просто делает свою работу. Охраняет, возит, иногда слушает, когда мне надо выговориться. За это я его и ценю.

Выхожу из машины. Охрана рассредоточивается у входа — двое остаются снаружи, ещё двое идут со мной. Санти рядом. Потому что в этом районе даже днём можно получить пулю просто за красивый костюм.

Здание администрации — типичная нью-йоркская коробка. Стекло, бетон, пластик. Лифт пахнет дезинфекцией, как в больнице. Третий этаж, длинный коридор, дверь в конце.

Охрана Гамбино у входа. Два амбала, смотрят так, будто я уже должен им денег. Проверяют, кивают.

Открываю дверь.

Комната переговоров безликая до безумия. Длинный стол, стулья с высокими спинками, на стенах — фотографии порта в разные годы. У окна, спиной ко мне, стоит высокий мужчина в идеальном светло-сером костюме. Смотрит на воду. Картинная поза, блядь. Как будто он здесь хозяин жизни, а я так — пришёл просить милостыню.

— Марчелло Калабрези, — говорит, не оборачиваясь. Голос спокойный, с лёгкой иронией. — Заходи. Любуюсь видом. Ты же не против?

— Мне насрать, чем ты любуешься, Лоренцо. Давай к делу.

Он оборачивается.

Щегол. Светлые волосы зачёсаны назад, голубые глаза, улыбка вежливая, как у продавца в бутике. Костюм сидит идеально — даже после целого дня не помялся, сволочь. И взгляд... ни капли страха. Только любопытство. Как у кота, который играет с мышью перед тем, как сожрать.

— Кофе? — кивает на кофемашину в углу. — Свежемолотый. Доставляют прямиком из Неаполя.

— Чёрный. Без сахара.

Он наливает сам. Подаёт чашку. Рука не дрожит. Взгляд прямой, хотя просто сквозит презрением. Или мне кажется? Наверное, не кажется. Он бастард, но всё же Гамбино. Для них мы — враги.

Садимся за стол.

— Сам капо Филадельфии, — Лоренцо откидывается на спинку, рассматривает меня, как насекомое под микроскопом. — Лично. Я польщён. Но где же твой отец? Я готовился к встрече с боссом.

Усмехаюсь. Ну конечно. Ждали папочку.

— А я рассчитывал поговорить с капо Нью-Йорка. Но, видимо, Вито занят более важными делами. Чем же он там занимается? Считает деньги? Или прячется от тех, кому должен?

Лоренцо улыбается. Тонко, одними уголками губ.

— Мой брат не прячется, Марчелло. Он просто не разменивается на визиты наследников. Когда придёт твой отец — поговорит с ним. Если тот, конечно, доживёт. Говорят, он неважно себя чувствует в последнее время.

— Мой отец прекрасно себя чувствует. Спасибо, что интересуешься.

Пауза. В комнате тихо, только кондиционер гудит. Мы смотрим друг на друга. Я представляю, как достаю пистолет и простреливаю его красивую морду. Прямо между этих голубых глаз. Кровь зальёт белоснежную рубашку, он сползёт по стулу, и эта его вежливая улыбка наконец исчезнет.

— Тяжело быть наследником, — говорит он задумчиво. — Отец вечно недоволен, сестра... У тебя же есть сестра? Беатриче, кажется? Тоже, наверное, норовит урвать кусок пожирнее.

— Моя сестра не лезет в дела семьи, — прозвучало грубее, чем я ожидал. Ну а чего он хотел?

— Ах да, она же у тебя бухгалтер. — Лоренцо делает глоток кофе. — Я слышал, она даже на люди не выходит без своих дурацких очков. И кардиганов, скрывающих всё, что можно скрыть.

Внутри всё закипает. Если бы мы были не за столом переговоров, я бы уже вырвал ему язык. Но мы приехали заключить сделку. И я улыбаюсь.

— Ты, я смотрю, хорошо осведомлён о моей семье. А я о твоей — не очень. Что там у вас? Старший — псих, младшая — дура? Говорят, Николетта продолжает спускать состояние в бутиках.

Лоренцо смеётся. Вживую. Заразительно даже. А должен был бы разозлиться.

— О, Николетта — это отдельная песня. И чего только не простишь сестре за красивую мордашку, верно? — он делает вид, что задумывается. — Хотя, откуда тебе знать

Я сжимаю чашку. Костяшки белеют. Фарфор жалобно поскрипывает. Лоренцо замечает. Улыбается шире. Ему нравится меня бесить. Он получает от этого удовольствие. Нужно заканчивать этот фарс, пока я не превратился в чудовище и не развязал войну, которая нахрен никому не нужна.

— Давай к делу, — говорю я ровно, ставя чашку на стол. — Мне нужен доступ к порту. Контейнеры будут доставлять раз в месяц. Товар — медицинское оборудование. Легально, с документами.

— Легально? — он приподнимает бровь. — С каких пор Калабрези возят легально?

— С тех пор, как мы открыли клиники и фонды. А ты, я смотрю, не следишь за новостями. Или твои информаторы плохо работают.

— Слежу. Просто не верю.

— Это твои проблемы. Цена?

Лоренцо ставит чашку. Смотрит на меня в упор. Теперь он серьёзен. Игра закончилась, начался бизнес.

— Двадцать процентов.

— Десять.

— Восемнадцать.

— Двенадцать. И я подумаю, не начать ли мне искать другие каналы.

— Других каналов нет, Марчелло. Ты же знаешь. На всём восточном побережье порты наши.

— Значит, мне придётся их создать. Ты же не хочешь новых конфликтов?

Он молчит. Долго смотрит. Потом достаёт пачку сигарет, протягивает мне.

— Я не в настроении для перекура.

— Зря. Нервы у тебя ни к черту.

Закуривает сам. Выдыхает дым в потолок. Следит за ним глазами, будто там написано решение.

— Пятнадцать. Это последнее слово. И мы гарантируем сохранность. Никто не тронет твой груз на нашей территории.

— Четырнадцать. И я согласен.

— Четырнадцать с половиной, — он слегка улыбается, прищурившись. — Чтобы я выглядел прилично перед своим братом.

Усмехаюсь. Торгуется, гад. Но умеет. Не пережимает, не ломается. Знает цену.

— Идёт.

Встаём. Пожимаем руки. Его ладонь сухая, твёрдая. Рука убийцы, в гребаной перчатке вежливости. Интересно, скольких он уже убил? Или предпочитает, чтобы убивали другие? Такие, как он, обычно пачкаются редко.

— Надеюсь, сделка, заключённая с тобой, имеет силу, — говорю холодно. — А то вдруг твой брат решит, что ты не имел права договариваться?

— Имеет, — Лоренцо улыбается. — Вито занят другими вещами. Ему не до порта.

— Чем же?

— Своими демонами. — Он тушит сигарету. — Рад был повидаться, Марчелло. Передавай привет отцу. И сестре. Особенно сестре.

— Сам передашь, если рискнёшь сунуться в Филадельфию.

— Рискну. Обязательно рискну. У нас теперь общий бизнес. Надо будет встретиться, обсудить детали. Может, даже поужинаем. Я знаю отличные места.

Мы смотрим друг на друга ещё секунду. Потом я разворачиваюсь и выхожу.

В коридоре выдыхаю.

Ну и день.

— Всё в порядке, шеф? — Санти косо поглядывает на дверь, будто за ней сам дьявол.

— Да. Пошли отсюда.

В машине молчу минуты три. Смотрю в окно на портовые краны. Мы выруливаем с территории порта и Нью-Йорк снова встречает нас пробками.

— Иногда я думаю, — говорю вполголоса, — проще было бы жениться на ком-то из Гамбино, чем платить им за порт.

Санти косится на меня.

— На ком, шеф? На Вито?

— На Николетте

Санти молчит. Ждёт, что я скажу дальше.

— Но нахрен, — усмехаюсь. — Жена — это ответственность. А жена из Гамбино — это шпионка в моём доме. Лучше сразу себя кастрировать.

Санти выдыхает и я вижу как на его лице появляется едва заметная улыбка.

Как только въезжаем в Филадельфию, звонит телефон. Беатриче. Будто чувствует, что я вернулся.

— Ты где? — голос сестры напряжённый.

— В пути. Только что из Нью-Йорка.

— Как прошло?

— Нормально. Четырнадцать с половиной.

Она выдыхает и я почти вижу, как она сдавливает переносицу пальцами. Дурацкий жест.

— Дорого. Отец будет недоволен.

— Знаю. Но выбора нет.

В её голосе появляется злость.

— Отец отправил тебя в логово врага, чтобы ты там договаривался, как мальчик на побегушках. Он специально нас разводит, Марчелло. Чтобы мы не стали угрозой для него.

— Я знаю, Беа.

Смотрю в окно. Мы проезжаем мимо небоскрёбов Liberty Place.

— Санти, тормозни у башни, — говорю вполголоса, прикрыв динамик.

Он сбрасывает скорость. Беатриче в трубке вздыхает.

— Только не говори, что пойдёшь сейчас вытрясать душу из своей подстилки.

— Беа...

— Фу, Марчелло. Мне противно.

— Ты бы лучше тоже сняла напряжение. Выдохнула.

— Напряжение я сниму в зале. Ты главное не повесь на себя сифилис.

— Стерва. — усмехаюсь. — Дорогая моя сестра, у тебя язык острее моего ножа.

— Предохраняйся, придурок. И не задерживайся. Отец ждёт.

Она отключается и я выхожу из машины.

Лифт пахнет дешевым освежителем и чужими духами. Нажимаю пятнадцатый. Зеркало напротив показывает уставшую рожу в помятом костюме. Галстук съехал, под глазами тени. Красавец, блядь.

Анна, моя умная, исполнительная ассистентка, ведет все мои легальные дела — фонды, документы, благотворительность. Три раза в неделю она делает кое-что еще. Иногда четыре. Зависит от того, насколько хреновый был день.

Никаких чувств. Никаких эмоций. Никаких «а давай сходим на ужин». Просто работа и разрядка. Я плачу ей столько, что она могла бы купить небольшую квартиру в центре. Ей этого достаточно.

Надеюсь.

Вхожу без стука.

Офис непримечательный — стекло, хром, бежевые стены. Солнце бьет в окна, пыль танцует в лучах. Она сидит за столом, что-то печатает, склонив голову. На ней строгая юбка-карандаш, белая блузка, туфли-лодочки на тонком каблуке. Волосы стянуты в тугой пучок, на губах розовая помада — дурацкий цвет, но ей идет.

Услышав шаги, она поднимает голову. В глазах — удивление. И радость. Слишком много радости, мать ее.

— Марчелло! Ты не предупредил, я бы...

— Запри дверь.

Она встает, идет к двери. Я смотрю, как двигаются бедра под тканью. На каблуках ноги выглядят еще длиннее. Пальцы сами сжимаются в кулак. Мысленно я уже там, внутри нее, выбиваю все дурь из своей головы. Она щелкает замком, поворачивается, прислоняется спиной к двери. Грудь вздымается чаще. Глаза блестят.

— Тяжелый день? — спрашивает тихо, чуть охрипшим голосом. Знает, что это мне нравится.

— Подойди.

Она подходит. Медленно, будто дразнит. Останавливается в полушаге — достаточно близко, чтобы я чувствовал запах ее духов, и достаточно далеко, чтобы тянуться. Глупая игра. Я беру ее за затылок, сжимаю волосы в кулак, притягиваю к себе. Целую жестко, требовательно, врываясь языком. Без нежности. Без прелюдий. Она отвечает — языком, губами, прижимается всем телом, пальцы впиваются в мои плечи. Хорошо отвечает, черт возьми. Знает, как надо.

Разворачиваю, толкаю ее к столу. Она упирается руками в столешницу, прогибается в спине, отставляя задницу. Идеально. Юбка задирается, открывая кружево чулок — черное, французское, дорогое. Ждала. Знала, что приду.

— У меня мало времени. Так что никаких разговоров.

— Да, — выдыхает она, и в этом выдохе — готовность на все.

Задираю чертову юбку до талии. Мои пальцы скользят по ее спине, по позвоночнику, чувствуют, как она дрожит. Или мне кажется? Плевать.

Она ждет, дышит часто, смотрит через плечо. В глазах — голод.

Вхожу резко, одним толчком. Она вскрикивает, впивается ногтями в стекло. Я закрываю глаза и просто двигаюсь. Ритмично. Глубоко. Жестко. Выбиваю из себя весь день — Лоренцо с его улыбочкой, проценты, порт, отца.

Анна стонет, что-то шепчет. Я не слушаю. Слова не важны. Важен ритм. Важно, как сжимается все внутри нее, как она подается навстречу. Важно, что с каждым движением голова становится чище. Ярость уходит в нее, оставляя меня пустым.

Она кончает — быстро, судорожно, вскрикивая и расслабляясь. Я даже не замедляюсь. Мне нужно получить свое. Еще несколько толчков — и я взрываюсь, утыкаясь лбом ей между лопаток. Стою так секунду, ловя дыхание. Мышцы дрожат.

Выхожу. Поправляю брюки. Затягиваю ремень.

Она медленно выпрямляется, поворачивается. Щеки горят, губы припухли, помада размазана. Глаза мутные от возбуждения. И в них — надежда. Господи, опять эта надежда. Смотрит на меня, как щенок, который ждет, что его погладят.

— Марчелло...

— Не надо, — голос ровный. Не хочу смотреть ей в глаза, не хочу слышать, что она скажет.

Достаю бумажник. Вытаскиваю несколько купюр — даже не считаю. Кладу на тумбочку. Много. Очень много.

— Купи что-нибудь.

Она смотрит на деньги. Потом на меня. Губы дрожат. Глаза становятся мокрыми — по-настоящему, слезы уже наворачиваются.

— Я не за деньги... — голос срывается, почти шепот.

— Знаю. Поэтому и даю.

Разворачиваюсь и выхожу. Пока не разревелась. Пока не сказала того, что заставит меня чувствовать себя еще хуже.

Дверь закрывается. Щелчок замка. И тишина.

В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене. Закрываю глаза на секунду.

Что она там говорила? «Я не за деньги»... Блядь. А за что, интересно? За красивые глаза? За то, что я такой замечательный? Мы же договаривались.

Придется искать новую. Опять. Потому что эта начала верить в сказки. Будто я могу быть кем-то другим.

Выдыхаю. Толкаюсь от стены. Иду к лифту.

Четырнадцать с половиной процентов. Лоренцо, сука, выторговал. Хотя мог бы и восемнадцать выбить, если бы надавил. Но не стал. Почему? Потому что умный. Потому что знает, что война никому не нужна. Пока не нужна.

Интересно, Вито реально псих или просто прикидывается? Лоренцо на его фоне просто ангел. Но ангелы, блядь, самые опасные твари в нашем мире.

Лифт приезжает. Захожу. Еду вниз. В ушах звенит от тишины.

Беа права. Отец нас разводит. Специально отправляет меня в Нью-Йорк, а её заставляет сидеть с бумажками. Чтобы мы не встречались, не говорили, не планировали. Боится. Чувствует, что мы сильнее. Что если объединимся — он нам станет не нужен.

А он нам и не нужен. Только Беа пока не готова. Боится сорваться. Боится, что если убьёт ещё раз — крыша поедет окончательно.

Я её понимаю. Но время не ждёт. Отец ищет способы от нас избавиться. Женился даже, хочет новых наследников.

Первый этаж. Двери открываются.

Иду к выходу. Лобби большое, светлое, люди снуют туда-сюда. Кто с кофе, кто с телефонами, кто просто так.

Надо позвать Беатриче к себе. Поговорить. Решить, что делать с отцом. Может, пора уже...

Сильно задеваю кого-то плечом.

— Che cazzo fai? — злой женский голос. — Мудила!

Я замираю. Оборачиваюсь.

Девушка. С пробежки. В леггинсах и топике, на голове бейсболка, в ушах наушники. Уже идёт к лифтам, даже не оглядывается. Волосы тёмные, собраны в хвост. Загорелая кожа. И осанка... такая, будто она здесь хозяйка, а я так — случайный прохожий на её пути.

— Чего? — говорю вслух.

Она не оборачиваясь показывает мне средний палец. Чётко, уверенно.

Вот сука.

Я смотрю ей вслед. Она скрывается в лифте. Даже лица не разглядел толком. Но сказала она... по-итальянски. «Какого хрена делаешь?»

Интересно.

Если бы не надо было срочно к отцу с отчётом, догнал бы. Просто чтобы посмотреть в глаза. Посмотреть, кто эта смелая женщина, которая посылает незнакомых мужиков в лобби.

Хотя... может, и к лучшему. После такого приключения гнев немного отпускает. Даже забавно.

Выхожу на улицу. Сажусь в машину.

— Куда теперь, шеф? — спрашивает Санти.

— К отцу. Пусть порадуется своим победам.

— Все в порядке?

— Да так... — смотрю в окно, на башню. — Девушку встретил. Послала меня нахер.

Санти хмыкает, его брови удивленно поднимаются.

— Красивая?

— Не видел.

— А послала как?

Я качаю головой, усмехаясь.

— Громко.

Он смеётся, параллельно отправляя смс. Я тоже. Хорошо, что он понимает все без лишних вопросов. Машина послушно выруливает на шоссе.

— Санти.

— Да?

— Узнай, кто живёт в этой башне. Все жильцы, офисы, арендаторы. Мне нужен список.

— Уже, босс. К вечеру будет вся информация.

Я киваю.

Филадельфия проплывает за окном. Серый город, серые люди. И где-то там, в этой серости, есть бесстрашная девушка, которая сказала «мудила» так, будто знает меня сто лет.

Хороший день.

Надеюсь, отец его не испортит.

Особняк Калабрези стоит на окраине, в районе, где богатые люди прячутся за высокими заборами от реальности. Два этажа, старый камень, увитый плющом, парк с фонтаном, который зимой не работает. Всё должно выглядеть солидно, дорого, опасно. Все так и выглядит.

Ворота открываются. Охрана узнаёт машину и пропускает внутрь.

Выхожу. Воздух здесь чище, но пахнет всё равно сыростью. И лицемерием.

Внутри всё как всегда. Мраморный пол, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах. Отец считает себя ценителем искусства, хотя не отличает Рембрандта от Ван-Гога. Лестница на второй этаж расходится двумя крыльями. Налево — крыло отца и его новой жены. Направо — моё и Беатриче. Мы там почти не живём, но комнаты держим. Для вида.

Иду на второй этаж. Кабинет отца в конце коридора. Дверь дубовая, тяжёлая. Охрана снаружи кивает. Значит, ждут только меня.

Кабинет выглядит как зал заседаний мафиозного синдиката из плохого кино. Длинный стол из красного дерева, на стенах — портреты предков, которые наверняка воровали не меньше нашего, тяжёлые портьеры на окнах. Пахнет сигарами и полиролью.

За столом — отец. Босс. Эмилио Калабрези. Седеющий, с лицом, которое не выражает эмоций, когда надо, и выражает презрение, когда не надо. Сидит во главе, как паук в центре паутины.

Справа от него — консильери. Винченцо Матерацци. Старый, сморщенный. Лысый череп блестит в свете лампы так, что хочется зажмуриться и никогда больше не видеть этой рожи. Он с отцом ещё с тех времён, когда Калабрези почти ничего не имели. Предан ему, как пёс, и так же опасен.

Слева — Паоло Росси, капо Нью-Джерси. Пятидесятилетний мужик с цепким взглядом и руками, которые помнят не один десяток задушенных.

Рядом с отцом, чуть поодаль — Беатриче.

Моя сестра. Мой близнец. Моя половина, хотя никто, кроме нас, этого не понимает.

На ней дурацкий кардиган — серый, мешковатый, скрывающий фигуру. Волосы стянуты в тугой хвост, на носу — очки в тонкой оправе. Она сидит, уткнувшись в бумаги, и делает вид, что проверяет цифры.

Никто не знает, что эти бумаги — только прикрытие. Что она считает не проценты, а шаги охраны, выходы, слабые места. Никто не знает, что эта серая мышь — лучший убийца, которого я когда-либо видел. Кроме меня.

— Марчелло, — отец не встаёт. Кивает на место напротив. — Садись. Докладывай.

Я сажусь на свое место. Смотрю на него. Прямо, без тени сомнения.

— Четырнадцать с половиной процентов. Доступ к порту будет обеспечен раз в месяц. И они дают гарантию сохранности груза.

— Это очень много, — скрипит Винченцо.

Я смотрю на него. На его лысую бошку, на старческие пятна, на морщинистую шею. Представляю, как беру его за затылок и с размаху бью головой об этот полированный стол. Раз. Хруст. Два. Кровь заливает красное дерево, он дёргается, хрипит... Да. Именно так я и сделал бы.

— Это лучшая цена, — спокойно продолжаю я. — Лоренцо Гамбино умеет торговаться. Я выбил максимум. Он мог остановиться на двадцати.

— Лоренцо? — отец приподнимает бровь. — А Витторио почему не пришёл?

— У него дела поважнее. Демоны там какие-то. Или просто решил, что я не достоин разговора с будущим боссом.

— Молокососы, — усмехается отец. — Совсем не уважают.

— Даже хорошо, что встречу провел Лоренцо, — я откидываюсь на спинку стула. — Он бизнесмен. Никто кроме него не предоставил бы нам таких условий.

Паоло Росси хмыкает.

— Гарантии Гамбино... всего лишь слова. Но порт нам нужен. Без него мы застрянем с поставками в Атлантик-Сити.

Да что ты знаешь про этот город, ублюдок? Это моя территория. Казино, отели, игорный бизнес — всё подо мной. Я поднял это дерьмо из грязи, превратил в стабильный доход. Пока отец играл в босса с сигарой, я вкалывал, договаривался с отельерами, отмывал деньги через легальные заведения. И теперь все это приносит доход больше, чем весь нелегальный бизнес Нью-Джерси.

— В Атлантик-Сити всё стабильно? — спрашивает отец, глядя на меня.

Чувствую как дергается мускул на щеке, как ручка в моих руках вот-вот треснет.

— Да. Поток растёт. Но нам нужно расширяться. Ирландцы суются со своими винокурнями. Мало им Бостона, теперь хотят долю в казино.

— Ирландцы... — Винченцо кривится. — Шеймус Маккенна уже не знает, куда деть свой виски. Лезут везде.

— Вот именно, — поддерживаю я. — Если мы не усилим позиции, они смогут забрать часть. Нужен союз с Гамбино, чтобы закрыть им доступ к портам. Иначе они через свои каналы начнут вливать контрафакт.

Отец задумывается. Потом переводит взгляд на Беатриче.

— Беатриче. В ближайшее время проверишь все доходы с Атлантик-Сити лично. Мне нужны цифры, которые я могу показать Гамбино, если дойдёт до объединения. И без ошибок.

Она поднимает глаза, кивает.

— Конечно, отец. Сделаю.

В её голосе ни тени эмоций. Только послушание. Но я знаю: внутри она уже прокручивает, как с минимальными усилиями вытащить из этой проверки максимум информации для нас.

— Хорошо, — отец откидывается в кресле. — Марчелло, можешь идти. А ты, Беатриче, останься. Я хочу кое-что обсудить.

Я встаю. Выхожу. Нужно дождаться сестру, нам есть о чем поговорить.

В коридоре меня настигает голос:

— Марчелло! Дорогой! Ты уже вернулся?

Лючия.

Новая жена отца. Язык не повернется назвать ее мачехой: она младше меня и Беатриче на пять лет. Блондинка с формами, которые она выставляет напоказ даже в домашнем халате. Красивая, глупая и опасная тем, что может родить отцу нового наследника. И тогда нас с Беа отправят в утиль. Или хотя бы попытаются.

Лючия выплывает из гостиной. Шелковый халат распахнут ровно настолько, чтобы я видел кружево белья. Подходит ко мне, кладёт руку на грудь.

— Ты такой хмурый, — голос мурлыкающий. — Тяжёлый день? Оставайся на ужин. Я велела приготовить твоё любимое...

Её пальцы на моей груди — как прикосновение змеи. Я чувствую, как мышцы каменеют, как челюсть сжимается. Внутри всё орёт: убери руку, сука. Сейчас. Иначе я её сломаю. В прошлый раз она предлагала родить «наследника» мне — от отца же толку мало, а кровь должна продолжаться. Меня тогда чуть не вывернуло прямо на ее туфли. И тошнит, кстати, до сих пор.

— Спасибо, Лючия, — холодно отвечаю я. — В другой раз. У меня дела.

Она не убирает руку. Смотрит в глаза, улыбается. Провоцирует.

— Мы же семья. Надо чаще собираться вместе, общаться... Ты такой занятой, Марчелло.

Беатриче выходит из кабинета. Замирает на секунду, глядя на нас. В её глазах — сталь.

— Беатриче, дорогая, — Лючия поворачивается к ней, не убирая руки с меня. — Как прошло совещание? Вы такие молодцы, работаете, а я тут скучаю одна...

— У нас всё хорошо, — отвечает Беа ровно.

— Я провожу Марчелло, — Лючия снова смотрит на меня. — Нам нужно обсудить кое-что. По хозяйству.

— Не нужно, — я осторожно беру её запястье и убираю руку. Слишком осторожно. Потому что если сжать сильнее — кости хрустнут.

Мы с Беа уходим. Слышу за спиной её смех. Или мне кажется?

На улице я выдыхаю. Воздух холодный, резкий.

— Тварь, — говорю я, зажмуриваясь.

— Я предупреждала, — Беа открывает водительскую дверь, но не садится. По глазам видно ее гнев. — Она тебя хочет. И не только в постель. Она хочет, чтобы ты убил отца и сделал её своей женой. Хренова королева.

Сажусь в машину рядом с ней.

— Я скорее удавлюсь.

— Знаю. И если дойдет до бойни, эту суку я убью первой, — она резко выруливает со двора, слышно только гравий из-под колес.

— Куда едем?

— На ринг.

Я усмехаюсь. Знаю это место. Подземный зал, где она сбрасывает напряжение. Где мы иногда встречаемся, чтобы не убивать людей. Потому что если не выпускать пар — крыша едет окончательно.

Едем молча. Минут двадцать. Зал на окраине, в промзоне. Вывеска «Спортклуб», но внутри — ринг, груши, маты. Никого. Беатриче договорилась.

Внутри пахнет потом, кожей и железом. Любимый запах.

Беатриче раздевается. Снимает этот уродливый кардиган, очки, стягивает волосы в хвост. Под серой тряпкой — спортивное тело. Ровный загар, кубики пресса, шрамы, которых никто не видит. Она надевает шорты и майку, бинтует руки. Движения точные, выверенные.

Я тоже переодеваюсь. Мы выходим на ринг.

— Правила? — спрашиваю, прищурившись.

— Никаких правил.

Она атакует первой. Серия ударов — быстрых, точных, как у машины. Я блокирую, ухожу, отвечаю. Попадаю по корпусу. Она даже не морщится.

— Хорошо, — резко выдыхает сестра.

— Не расслабляйся.

Мы кружим. Я наношу удар — она ныряет, бьёт в корпус. Больно. Твою мать, как же больно. Но это правильная боль. Чистая. Не та, что в душе, когда думаешь об отце, о Лоренцо, о Лючии. Эта боль лечит.

— Отец... — удар, блок, — ...хочет выдать меня замуж.

— Что? — я пропускаю удар в челюсть. Голова звенит. — За кого?

— За Вито Гамбино.

Я замираю.

Гамбино? Замуж за психа Вито?

Она пользуется моментом — бьёт в печень. Сгибаюсь, хватая воздух. В глазах темнеет.

— Не отвлекайся! — кричит она.

Выпрямляюсь. Смотрю на неё. В глазах — ни страха, ни паники. Только хищный блеск. И злость. Такая же, как у меня.

— За Вито? — переспрашиваю. Она кивает.

— Говорит, союз с Гамбино укрепит позиции. Ирландцы не сунутся, если мы породнимся.

— И ты согласна?

Она усмехается. Хищно, зло. Узнаю свою сестру.

— А ты как думаешь?

Я смотрю на неё. На её стойку. На её глаза. И вдруг из моей груди вырывается смех. Дикий, неподконтрольный. Мою сестру невозможно заставить делать то, чего она не желает. Она скорее пустит папаше пулю в лоб, чем выйдет замуж. Боль в печени отпускает.

— Представил картину, — пытаюсь стереть слезы от смеха. — Ты выходишь за Вито и в первую брачную ночь...

— Отрезаю его крошечный член, — заканчивает она спокойно.

Она снова атакует. Я блокирую, перехожу в контратаку. Серия ударов — корпус, голова, корпус. Она уходит, но один пропускает. Прямо по скуле. Рассечение? Нет, просто краснеет. Завтра будет синяк.

— Тогда уж точно сорвёшься, — говорю, тяжело дыша. — Устроишь кровавую баню. Всем Калабрези придётся зачищать за тобой. Отец будет в ярости.

Она улыбается. И бьёт. Сильно, зло. Я едва успеваю закрыться. Удар приходится в предплечье, рука немеет.

— Просто мечта, а не сестра.

— Другой мне не надо.

Мы сцепляемся в клинч. Стоим, тяжело дышим друг другу в лицо. Пот заливает глаза, мышцы горят. Я чувствую её запах. Знакомый, родной. Запах крови, пота и чего-то такого, что бывает только у близнецов. Когда знаешь другого лучше, чем себя.

— Что делать будем? — спрашиваю я. Нужно готовить план заранее. Если ситуация реальна, даже навыков Беа может не хватить.

— Пока ничего. Тянем время. Сказала, что надо подумать, что Вито опасен и однажды уже проявил себя. Он купится.

— А если нет?

— Тогда придётся действовать. — Она смотрит мне в глаза. — Ты готов?

— Всегда.

Расцепляемся. Снова бой. Удары, блоки, уходы. Я пропускаю в корпус — выплёвываю воздух. Она получает следом — кривится, но держится. Мы не жалеем друг друга. Потому что знаем: завтра это может спасти нам жизнь.

И потому что это единственный способ оставаться людьми. Выпускать пар, злость, страх. Если не делать этого здесь — то можно сорваться. К сожалению, людям свойственно умирать. Или к счастью.

— Ещё по раунду?

— Давай.

Она кивает. И мы снова сходимся.

Ринг скрипит под ногами. За окнами Филадельфия зажигает огни.

А здесь — только мы. Двое близнецов, которые умеют убивать. И любят друг друга так, как никто не поймёт.

— Бей, — говорит Беа.

Я бью.

В раздевалке, под горячей водой, мысли приходят в порядок. Вода смывает кровь, пот, запах Лючии с её дурацкими духами. Стою, упираясь руками в кафель, даю спине отдохнуть.

Слышу, как пришло уведомление на телефон. Санти, наверное, прислал список жильцов из той башни. Надо будет глянуть... завтра. Или никогда.

Слишком хреновый день, чтобы искать приключений.

Глава 3

Франческа

Асфальт под ногами пружинит, и каждый шаг отдаётся в коленях. Восьмой круг. Я сбилась со счёта где-то на пятом; просто бегу, потому что если остановлюсь — начну думать. А думать о том, что через несколько часов увижу его, мне не хочется.

Филадельфия дышит в лицо сыростью. Город как город — чистенький, прилизанный, дорогой. Всё из стекла и бетона, и за каждым стеклом — деньги Калабрези. Вон то офисное здание — их. Вон та клиника, где я теперь вкалываю по двенадцать часов, — их. Краны в порту, контейнеры, даже эта набережная построена на их деньги. Хорошо же они здесь устроились.

Ветер с реки Делавэр пронизывает насквозь. Вода в ней серая, грязная, буксиры медленно ползут по течению. Интересно, сколько трупов тут всплыло? Или Калабрези предпочитают закапывать тела в лесах Нью-Джерси? Надо будет спросить у Лоренцо: у него наверняка есть статистика.

Я в леггинсах и ветровке, волосы прилипли к лицу, пот заливает глаза. Навстречу попадаются несколько мужчин в деловых костюмах, смотрят на мои ноги. Я даже не замедляюсь. Пусть смотрят.

Добегаю до поворота и сбавляю темп. В ушах шумит, лёгкие горят. Хорошо. Хотя бы сейчас я чувствую что-то, кроме этой холодной ненависти, которая сидит под рёбрами.

Перехожу на шаг, сворачиваю по широкому тротуару прямо к высокой башне — моему новому дому на время пребывания в Филадельфии.

В лобби снуют толпы людей, пахнет кофе и выпечкой из небольшой пекарни на первом этаже. Я захожу, вытирая лицо краем ветровки, иду прямо к лифтам в жилые помещения. Нажимаю кнопку.

Квартиру в этом доме я выбрала не случайно. Марчелло Калабрези имеет ряд привычек, о которых я узнала за эти две недели.

Двери открываются, и мне улыбается стройная девушка в бежевом пальто и на убийственных шпильках. Дружелюбно так улыбается, по-соседски.

Анна. Одна из постоянных привязанностей этого ублюдка. Собственной персоной.

— Доброе утро, — вежливо отвечаю на ее улыбку и отступаю на шаг, чтобы пропустить.

— Доброе. Бегаете даже в такую погоду? — она поправляет свою укладку перед огромной зеркальной стеной. — Завидую вашему упрямству.

Она даже и представить не может, что я еще делаю в такую погоду. Кивнув, захожу в лифт и нажимаю свой этаж. Двери закрываются, и я позволяю себе улыбку. Кривую, злую.

Вкус у Калабрези предсказуем. Анна — блондинка. Длинноногая, с идеальной кожей и глазами лани. На каблуках ходит так, будто родилась на них. Волосы всегда уложены, макияж безупречный. Дорогая кукла. Если в его вкусе блондинки, тогда у нас проблема. Потому что менять цвет волос я точно не собираюсь.

Марчелло приезжал к ней в офис три раза в неделю, и все мы понимали зачем.

Интересно, что случилось? Неделю он здесь не появлялся. Нужно узнать, в городе ли он. Хотя чутье мне подсказывает, что бедная девушка просто ему надоела. Такие как она смотрят щенячьими глазами и надеются.

Они всегда надеются.

Что бы она сказала, узнай, что все это время ее трахал убийца?

Лифт издает противный звук и двери открываются. Моя дверь слева в самом конце коридора. Двадцатый этаж, квартира 20G. Аренда оплачена на полгода вперед. Хозяйка уверена, что сдает ее врачу из клиники, которая приехала по контракту.

Собственно, так оно и есть.

На образовании настаивал Лоренцо, и я не думала долго: выбрала профессию своего приемного отца. Динелли. Такую фамилию я носила пятнадцать лет, пока Калабрези не ворвались в наш дом. Они знают это имя — они вырезали его на моей памяти ножом. Смыли кровью. Поэтому в пятнадцать, когда Лоренцо оформлял мне новые документы, я наотрез отказалась от всех связей с прошлым. Никаких Динелли. Никаких Гамбино. Этой фамилии у меня никогда не было. Я бастард, выброшенный на помойку, а не принцесса мафии. Так появилась Франческа Бруно. Никому не известная, никому не нужная, чистая.

И теперь Доктор Бруно — простой врач со своей отполированной легендой. Родители погибли в автокатастрофе, когда училась на первом курсе. Ни мужа, ни детей, ни обременяющих связей. Идеально. Даже слишком.

Вряд ли хирургия для меня призвание, но годы учебы в престижнейшем университете Флориды дали мне отличное преимущество на собеседовании. Хирург-травматолог. Даже смешно. На такую можно и клюнуть. И я, блять, надеюсь, что он заглотит крючок. Иначе, мне придется его сталкерить, чтобы он обратил на меня внимание.

Скидываю ветровку и прохожу в ванную. Есть час до начала смены в клинике. Этого хватит на горячий душ и чашку кофе.

Было бы проще притвориться шлюхой.

Серьезно. Нацепить юбку покороче, подкараулить Марчелло в баре, развести на секс и пустить пулю в лоб, когда он кончит. Чисто, быстро, никаких сложностей.

Но шлюх не пускают в семью.

Анна — идеальный пример. Она трахалась с ним полгода и знает не больше, чем написано в открытых источниках. Потому что он не дурак. Потому что его ближний круг — это не те, кто раздвигает ноги. Это те, кто может убить.

Или те, кого он любит.

Горячая вода обжигает кожу, пар застилает глаза.

Две недели.

Четырнадцать дней я здесь, и до сих пор просыпаюсь с мыслью: ты в логове врага. Забавно, что враги даже не знают, что я существую.

За это время я узнала о Марчелло Калабрези больше, чем за двенадцать лет ненависти. Оказывается, ненавидеть можно абстрактного монстра. А вот изучать реального человека — совсем другое.

Обедает он всегда в одном месте. «Il Bastardo» — ирония названия просто убивает. Ресторан в центре, свой, конечно. Занимает отдельный кабинет в глубине зала. Чаще всего заказывает стейк прожарки medium rare. Пьет виски со льдом, но только если не за рулем. Если занят — обед ему привозит Санти. Его помощник. Преданный настолько, насколько и кровожадный. Если судить по виду. Как гребаный ротвейлер.

Закрываю воду. Вытираюсь и прохожу к шкафу. Белье я обычно не ношу, но раз уж играю роль примерной девочки из хорошей семьи, то, пожалуй, кружевной комплект в образ впишется идеально. Кофейный брючный костюм и удобные бежевые лодочки на шпильке. И вот, в зеркале уже на меня смотрит доктор Франческа Бруно.

На ходу делаю глоток остывшего кофе из своей чашки и, подхватив ключи от машины, выхожу. Светло-серая спортивная ауди ждет меня на парковке и я не могу сдержать улыбку. Эта машина — подарок Лоренцо. Он не смог отказать себе в удовольствии порадовать меня перед отъездом в Филадельфию. Если честно, только он и мог выбрать машину, настолько мне подходящую.

Рык двигателя отзывается приятной вибрацией во всем теле и я медленно выруливаю на шоссе. Опаздывать на работу нельзя. Через двадцать минут, не попав ни в одну пробку, я уже в клинике.

Идеальное место, чтобы прикрывать грязные делишки семьи. Клиника современная, светлая, пахнет стерильностью и деньгами. Частная, для тех, кто может себе позволить. В том числе — для семьи Калабрези.

Приемная, пациенты, рентген, снимки. Рутинная работа, которая отвлекает от мыслей. Переломы, вывихи, растяжения. Спортивные травмы, бытовые, иногда — криминальные.

Их я узнаю без проблем. Сломанные пальцы у мужчины лет сорока не вызывают ни малейшего сомнения — били молотком точно по суставам. Наверное, должен был заговорить. Не заговорил.

— Восстановление будет длительным, — говорю я ровно. — Но, к сожалению, подвижность кисти останется ограниченной.

Он кивает. В глазах — ни боли, ни страха. Только усталость.

Интересно, чьих рук дело? Марчелло? Или его людей?

К концу дня голова гудит. Не от работы — от мыслей. Каждый пациент, каждая травма — это информация. Это почерк семьи Калабрези. Это знание того, с кем я имею дело. И чем больше я это вижу, тем больше хочу, чтобы все они сдохли.

Снимаю халат, мою руки. На стене раздевалки огромные круглые часы, показывающие половину шестого.

Самое время навестить Розу. Как раз смогу забрать свое платье.

Завтра состоится благотворительный прием. Клиника, где я теперь работаю, проводит ежегодный сбор средств. Будут все. Все, кто что-то значит в этом городе. Будут Калабрези. Будет он.

Идеальное время для знакомства.

Не задерживаясь, выхожу из клиники и еду в центр города. Останавливаюсь возле химчистки с неприметной вывеской «Rosa». В моих руках уже два стаканчика горячего латте.

Колокольчик звякает, когда я захожу. За стойкой женщина лет пятидесяти, тёмные волосы, усталые, чуть покрасневшие глаза.

— Добрый вечер, Франческа, — улыбается она.

— Роза, — я наклоняюсь через стойку и легко касаюсь губами ее щеки. Протягиваю горячий дымящийся кофе.

Женщина улыбается и погружается в оживленный рассказ о своих внуках.

С Розой я познакомилась отнюдь не случайно. Подобраться к Калабрези напрямую довольно сложно. В отличие от его помощника. На следующий день после прибытия в Филадельфию, Санти стал обладателем весьма эффективного отслеживающего устройства. Пришлось протаранить его прямо на выходе из ресторана с заказом для шефа. Он же меня и привел к этой милой пуэрториканке, которая, как оказалось, дважды в неделю убирает пентхаус Марчелло.

Вот уже несколько дней я ношу ей кофе и болтаю о ерунде. А она, кроме чистых вещей, дает мне всю необходимую информацию, сама того не подозревая.

— Ты сегодня успеваешь забрать Карлоса с занятий? — поддерживаю я диалог о ее внуке.

Роза устало вздыхает, смотрит на меня поверх стакана с кофе. Ее лицо озаряет чуть грустная улыбка.

— Сегодня ему придется задержаться в школе.

— Много работы? — спрашиваю, чуть наклонив голову.

— Хозяин завтра посещает какое-то важное мероприятие, — она пожимает плечами. — Нужно навести порядок в его доме и подготовить смокинг.

Отлично. Теперь в том, что Марчелло придет на прием, сомнений нет. Он в городе. Я притворно хлопаю себя ладонью по лбу и торопливо достаю из сумки бумажник.

— Я совсем забыла про свое платье!

Роза, усмехнувшись, уходит вглубь зала и почти сразу возвращается с большим светлым чехлом на вешалке.

— А я думала — уже и не вспомнишь. Я такой красивой ткани давно не видела. Очень тебе подойдет.

Я касаюсь ее предплечья.

— Спасибо тебе! Ты моя спасительница. Иначе, клянусь, я бы ни единой складки отпарить не смогла. Моя волшебница, — я чмокаю ее в щеку и, махнув рукой, выхожу к машине.

Вечереет, зажигаются фонари. Филадельфия готовится к ночи. А я готовлюсь к завтрашнему дню.

Дома вешаю платье на дверцу шкафа. Тёмно-синий шёлк. Завтра я надену его и пойду на благотворительный приём. Буду улыбаться, пить шампанское, делать вид, что я обычный врач, которому повезло попасть в хорошую клинику.

Телефон вибрирует в сумке. Никки.

— Привет, — отвечаю я, падая на подушки.

— Ты одна? — голос сестры бодрый, несмотря на поздний час.

— Да, — я закатываю глаза. Сейчас будет допрос.

— Рассказывай.

— Что рассказывать? — усмехаюсь. — Работаю. Скучаю. Жду завтра.

— О, завтра! — она тянет слово, как мурлычущая кошка. — Завтра большой день. Ты готова?

— Всегда готова.

— Платье выбрала? — этот вопрос заставляет меня прикрыть глаза рукой. Кто о чем, а Никки о шмотках.

— Темно-синее.

— Декольте?

— Приличное.

Никки фыркает в трубку.

— Фрэн, ты убиваешь мою веру в человечество. Надеюсь, задница хотя бы выглядит соблазнительно?

— Я думала об эффективности, а не о соблазнении.

— Эффективность в нашем деле — это когда он смотрит на твою задницу и не может думать ни о чем другом.

Закатываю глаза, но уголки губ предательски ползут вверх.

— Ты неисправима.

— Я практична. Кстати, Энцо велел передать, что заключил сделку с Калабрези.

Сажусь на кровати.

— Что?

— Они платят за порт. Лично встречался с твоим красавчиком.

— Он не мой красавчик, — снова откидываюсь на подушки. Интересно.

— Пока нет. — Никки хмыкает. — Энцо говорит, тот странно себя вел. Он не понимает: Калабрези просто проверяет почву или реально что-то затевает за спиной отца.

— Эмилио хочет мира. Это официальная позиция.

— Марчелло — не Эмилио, — голос Никки становится серьезным. — Будь осторожна, Фрэн. Если он что-то затевает, ты можешь оказаться между двух огней.

— Между трех. Не забывай Вито.

Пауза. Слышу, как она вздыхает.

— Просто... не рискуй лишний раз.

Я молчу. Сестра — тоже. Слышу как Никки чиркает зажигалкой.

— Ты его ненавидишь. Ненависть застилает глаза, — тихо и как-то обреченно выдыхает Николетта.

Смотрю в потолок. Белый, чистый, чужой. Права ли она? Наверное. Может ли все пойти не по плану? Да я, блять, уверена, что все пойдет не так, как планировалось.

— Я справлюсь, — просто говорю я. Добавлять переживаний семье в мои планы не входило.

— Верю, — в её голосе снова появляются игривые нотки. — Слушай, может, тебе сегодня выдохнуть? Сходить в бар, снять какого-нибудь симпатичного парня. Чтобы завтра не смотреть на Марчелло голодными глазами.

— Я вообще не хочу на него смотреть.

— Вот именно. А если посмотришь — начнешь сравнивать. А сравнивать должно быть с чем.

Никки Гамбино. У неё на всё есть теория.

— Я не пойду в бар. Мне нужно выспаться, — со смехом отвечаю я.

— Скучная ты. Ладно, целую. Завтра вечером хочу полный отчет. И не вздумай его убить в первую же минуту, — пауза. Поздоровайся сначала.

Смех непроизвольно вырывается из моей груди.

— Постараюсь.

— Люблю тебя, психопатка.

— Взаимно.

Отключаюсь. Телефон летит на кровать куда-то под ноги.

Интересно, о чем они говорили на сделке?

Встаю, подхожу к окну. Филадельфия горит огнями. Где-то там, в этом городе, спит человек, которого я должна уничтожить. Двенадцать лет я представляла его монстром. Чудовищем с глазами без дна. А он просто человек. У которого есть привычки, слабости, сестра. Который ест стейк medium rare и трахает ассистентку три раза в неделю.

Это почти разочаровывает.

Почти.

Никки права — я слишком напряжена. Если я подойду к нему с этой замороженной ненавистью внутри, он почувствует. Такие, как он, чуют опасность за версту. Нужно расслабиться. Нужно вспомнить, кто я.

Я — Франческа. Я — бастард. Я — охотник. И завтра я выхожу на охоту.

***

Отель «Ритц-Карлтон» просто образец пафоса. Белый мрамор, хрусталь, живые цветы. Лепнина на стенах, будто мы в гребаном Парфеноне. Гости стекаются в бальный зал — мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях, все улыбаются, все сияют, все врут.

Я сливаюсь с толпой. Беру бокал шампанского с подноса, делаю глоток. Пузырьки щекочут нос, но вкуса я не чувствую. Вообще ничего.

Осматриваюсь.

Зал огромный. Люди. Много людей. Мэр с женой, конгрессмены, владельцы заводов, банкиры.

Снова делаю глоток, сжимая бокал, улыбаюсь нужным людям, киваю знакомым по клинике.

И вот он. Марчелло Калабрези.

В смокинге, идеально сидящем по фигуре. Темные волосы уложены безупречно, с блеском, как у истинного итальянца. Лицо — никаких эмоций, только легкая скука в черных глазах. Рядом с ним — женщина. Брюнетка в красном, эффектная, яркая. Не Анна.

Конечно, не Анна. Анна осталась в прошлом.

Он останавливается, здоровается с кем-то из гостей. Вежливо и холодно улыбается.

Внутри меня — тишина. Гулкая, до звона в ушах. Даже сердце бьется ровно, как метроном. Хотя я ожидала чего-то вроде волнения. Слишком долго я ждала этой встречи.

— Франческа! — голос сзади с трудом заставляет меня отвести взгляд от Марчелло и обернуться.

Доктор Грей, управляющий клиникой. Пятидесятилетний мужчина с седой бородой и масляным взглядом. Плохой врач и хороший менеджер. Поэтому он здесь, а не в операционной.

— Добрый вечер, доктор Грей.

— Как вы здесь? Не скучно одной? — его мясистая рука ложится мне на спину, отчего внутри все непроизвольно сжимается в один тугой узел отвращения.

Я вижу как смотрит этот старый развратник. Сначала на открытые ключицы и декольте, потом на плотно обтянутую сапфировым шелком грудь, затем на высокий разрез до самого бедра. Я почти физически чувствую его взгляд на своей коже. Мерзость.

— Я привыкла, — мягко улыбаюсь. Наклоняю голову ближе, чтобы говорить ему на ухо. Так интимнее, а значит безопаснее. Он точно не заподозрит меня в скрытых мотивах. — Но, честно говоря, не совсем понимаю протокол. Есть ли необходимость мне с кем-то познакомиться? Все-таки я новый человек в клинике...

— О, конечно! — он оживляется и с большим трудом отводит свой взгляд от моей груди. — Отличная мысль. Давайте я вас представлю нужным людям. Пойдемте.

Он берет меня под руку, ведет сквозь толпу. Знакомит с парой спонсоров, с главой попечительского совета, с владельцем сети аптек. Я киваю, улыбаюсь, запоминаю лица. Ни одного полезного. Все просто пешки.

Потом доктор Грей замирает. Смотрит куда-то поверх моей головы, и лицо у него становится такое... благоговейное.

— А вот с кем вам точно стоит познакомиться. Марчелло Калабрези. Он много делает для города. И для медицины в том числе.

Сердце пропускает удар. Потом еще один. Противный металлический привкус появляется во рту, и я чувствую как по спине пробегает холодок. Как в моменты сильного волнения: сначала накатывает волна жара и тут же сменяется холодным липким ужасом.

— Идемте.

Я разворачиваюсь и он ведет меня через зал. Прокручиваю в голове заготовки. «Очень приятно. Доктор Бруно. Я много слышала о вашей клинике». Нет, слишком подобострастно. «Рада познакомиться, господин Калабрези. Ваша семья много делает для Филадельфии». Слишком похоже на лесть. Боже, просто улыбнись и скажи «приятно познакомиться». Ты умная женщина, а не школьница. Главное — не смотреть слишком долго. Не сжимать его руку слишком сильно. Не убить его на месте.

Черт. Последнее — вслух, надеюсь, не сказала.

Каждый шаг дается тяжелее предыдущего.

Марчелло Калабрези стоит у бара, в компании двух мужчин.

— Господин Калабрези! Рад вас видеть, — доктор Грей сияет, как начищенный самовар. Марчелло поворачивается. Медленно, без особого энтузиазма. — Позвольте представить: Франческа Бруно, наш новый травматолог. Блестящий специалист, ее переманили из лучшей клиники Майами.

Калабрези смотрит на меня.

Одна секунда. Вторая. Его взгляд скользит по лицу, задерживается на плечах, на разрезе платья — ровно на миг, — снова возвращается к глазам. Смотрит прямо.

— Франческа Бруно, — повторяет он, протягивая руку.

Я смотрю на протянутую ладонь. Все просто: нужно вложить свою руку, улыбнуться, сказать «рада знакомству». Все просто.

Все было бы просто.

Яркая красная вспышка на секунду затмевает все в голове.

— Мама, мамочка! — я шепчу едва слышно, пытаясь соединить края уродливой раны на горле матери. — Нет. Нет. Нет.

Пальцы проваливаются в теплую, склизкую плоть.

Кровь. Везде кровь. На белой рубашке матери. На светлом паркете. На моей пижаме с оленями.

Моргаю.

Вдох.

Пальцы дрожат, я сжимаю их в кулак. Разжимаю. Натягиваю на лицо свою самую очаровательную улыбку из арсенала обольстительницы.

Я вкладываю свою ладонь в его.

Этими руками он перерезал горло моим родителям. Людям, которые меня любили.

— Приятно познакомиться, — говорит он.

Я смотрю в его глаза. Карие, почти черные. В них ничего нет. Ни интереса, ни тепла. Только вежливость. Холодная, отстраненная вежливость.

Выдох.

— Взаимно, — голос не дрожит. Хорошо. Я все еще контролирую себя.

Он кивает, отпускает мою ладонь. Уже смотрит поверх моей головы, ищет кого-то в толпе. Брюнетка в красном берет его под руку, сверлит меня взглядом.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Очевидно, от накатывающей истерики. Боже, что я делаю? Он меня даже не заметил. Кажется, я перестаралась с образом благовоспитанной женщины. Это все нервы. Это все ярость и гнев, что застилают глаза кровавой пеленой.

Я приказываю себе выйти из оцепенения. Все чувства будут потом. Все эмоции потом. И боль — тоже.

Он уже готов извиниться и отойти к другим гостям. Я не дам такого шанса. Не со мной.

— Прошу прощения, — вежливо говорю я. — Я должна поприветствовать своего профессора.

Я ухожу, не дождавшись ответа. Разворачиваюсь и иду в сторону выхода, оставив позади и Марчелло, и доктора Грея.

Спокойно. Медленно. Не бегу.

Но каждый шаг — как по битому стеклу.

Прохожу мимо официанта. Хватаю фужер с подноса. Выпиваю залпом, даже не чувствуя вкуса. Хотя готова поспорить, что он мерзкий.

Выхожу на улицу.

Воздух влажный, холодный, как перед дождем. Я прислоняюсь к стене справа от выхода, закрываю глаза. Дышу. Глубоко. Ровно.

Стараюсь дышать.

Раз. Два. Три.

В ушах шумит. Перед глазами — красный снег. Кровь.

Четыре. Пять. Шесть.

Он убил их. Он. Марчелло Калабрези. Тот самый, который только что смотрел на меня пустыми глазами и не увидел ничего.

Семь. Восемь. Девять.

Я переоценила свои силы. Я думала, что смогу. Что ненависть даст сил. А она просто сжирает изнутри.

Десять.

Открываю глаза. Дрожащими руками достаю из сумочки сигарету, чиркаю зажигалкой. Снова. И снова.

Наконец прикуриваю.

Руки дрожат, пальцы не слушаются. Я хочу сделать вдох. И не могу.

Потому что прикосновение к нему, к Марчелло Калабрези, не вызвало ледяной ярости, которую я ждала.

Оно вызвало только боль.

Откидываю сигарету в сторону и упираюсь ладонями в колени. Снова закрываю глаза.

Нужно дышать, Франческа.

Нужно жить, чтобы отомстить.

Смогу ли я это сделать?

Не знаю.

Глава 4

Марчелло

Шампанское — редкая кислятина, от которой у меня дергается глаз, но приходится улыбаться и делать вид, что я в восторге. «О, Марчелло, как замечательно, что вы поддерживаете детскую травматологию». Сука, если бы не травматология, половина этих уродов уже давно была бы на том свете, и проблем бы у меня поубавилось.

Я стою у бара, слушаю конгрессмена Томпсона, который уже двадцать минут несет какую-то херню про налоговые льготы для бизнеса. Киваю, улыбаюсь, мысленно прикидываю, сколько времени мне еще здесь торчать. Санти должен был отзвониться полчаса назад, но молчит. Это плохо. Когда Санти молчит, значит, либо у нас большие проблемы, либо он занят их решением.

Ирландцы, блядь. Видели их людей в городе — это неспроста. Шеймус Маккенна со своими винокурнями уже все восточное побережье загадил паршивым виски, теперь лезут и в наш карман. Атлантик-Сити им покоя не дает. Или Бостон им стал тесен? Сидели бы в своей дыре и радовались, что мы их пока не тронули.

— Марчелло? — Томпсон смотрит на меня с надеждой.

— Простите, — я делаю сожалеющее лицо. — Крайне важный звонок. Увидимся позже.

Отворачиваюсь, делаю глоток шампанского и чувствую, как желчь подкатывает к горлу. Надо будет сказать организаторам, чтобы в следующий раз закупали нормальное. Или пусть вообще идут нахер со своими благотворительными вечерами.

Краем глаза замечаю движение у выхода. Та девушка, которую мне представили недавно. Франческа Бруно. Красивая, да. Высокая, темные волосы, глаза серые, холодные. Но таких много. Она даже не пыталась меня зацепить, не строила глазки, не задерживала руку дольше положенного. Извинилась и ушла в толпу, даже не оглянувшись. Исчезла, как будто ее и не было. Наверное, замужем. Или просто дура, которая не понимает, как принято себя вести на благотворительных вечерах, чтобы получить очередной транш.

Я смотрю, как она берет фужер с подноса и опрокидывает его залпом. Интересно. Может, нервничает? Или просто ненавидит эти сборища так же, как я.

— Марчелло! — Мэр Филадельфии, толстый, потный, с лицом человека, который только что съел что-то очень вкусное и теперь хочет поделиться. — Рад вас видеть!

Я поворачиваюсь, улыбаюсь, пожимаю руку. Надеюсь, мое раздражение не сильно заметно. Где Санти? Почему я должен стоять здесь и улыбаться этим придуркам, когда у меня бошка идет кругом от проблем? Отец, сука, совсем с катушек слетел. Решил выдать Беатриче за Вито Гамбино. Если дойдет до свадьбы, Вито не жилец. А там и война с Гамбино. Нам только с ними воевать не хватало в придачу к ирландцам.

— Как поживает ваш отец? — интересуется мэр.

— Отлично, — вру я с той же улыбкой. — К сожалению, он не смог присутствовать лично. Но благодарит вас за приглашение.

Конечно, не смог. Он трахает Лючию и слишком занят процессом. Надеюсь, он сдохнет от инфаркта, пока будет сношаться.

Оглядываю зал. Мэр, конгрессмены, спонсоры — все улыбаются, все пьют это дерьмовое шампанское. Еще час этого цирка — и можно будет уехать. Хотя

Нет, все.

Я больше не могу здесь находиться.

Выхожу на улицу, достаю сигарету. Закуриваю, глубоко затягиваясь, чувствуя, как дым заполняет легкие, вытесняя запах лицемерия. Галстук душит, как удавка. Снимаю его, засовываю в карман брюк. А этот смокинг сожгу к чертям, когда вернусь домой.

Ненавижу эти сборища.

Смотрю на парковку. И тут я снова вижу её.

Франческа Бруно стоит возле своей машины — серая спортивная ауди. Довольно необычно для врача. Слишком выбивается из образа приличной женщины.

Она что? Стоит босиком на асфальте?

Да, именно.

В одной руке — туфли, в другой — сигарета. Затягивается, морщится, выбрасывает окурок и тихо ругается:

— Cazzo, — потирает лодыжку. — Maledetti tacchi (итал. «Чертовы каблуки»).

Чувствую, как мои брови удивленно ползут вверх. Интересно. С каких пор меня возбуждают итальянки с их сквернословием?

Она не видит меня. Идет к машине босиком, слегка покачивая бедрами. Волосы развеваются на ветру. Черт, а она ничего. Совсем ничего. И этот контраст: только что была приличной дамой в вечернем платье, а теперь стоит босиком на парковке и матерится как сапожник. Забавно.

Я выдыхаю дым и подхожу ближе, чтобы она заметила. Не знаю, зачем. Просто хочу посмотреть на её реакцию.

Она оборачивается, видит меня, но не пугается. Только приподнимает бровь. В глазах — ни капли кокетства, ни тени страха. Просто оценивает.

— Извините, господин Калабрези, — говорит она спокойно, махнув рукой в сторону входа. — Но этот прием — полное дерьмо. Я не выдержала.

Я усмехаюсь. Честно, от души. Хоть кто-то здесь говорит правду.

— Согласен. И шампанское — та еще отрава.

— Даже не знаю, что хуже, — она смотрит на меня в упор. — Это пойло или количество лицемерных лиц на квадратный метр.

— Вы хорошо разбираетесь в лицах?

— Это не увидит только слепой, — пожимает плечами. — Ладно, мне пора. Утром операция.

— Вы так и поедете босиком? — я убираю руки в карманы брюк и киваю на ее голые ноги. Красивые, длинные ноги.

Merda!

— Имеете что-то против? — Она прищуривается и слегка наклоняет голову.

Смотрю ей в глаза. Да, она определенно мне нравится. Вот такая. С этой дерзостью. И с этим блеском в глазах. Легкая улыбка сама появляется на моих губах.

— Жалко ваши прекрасные туфли.

Улыбается. Черт. Красиво улыбается.

— Могу оставить их вам на память о нашей встрече, — она садится в машину, заводит мотор. — До встречи, господин Калабрези.

Захлопывает дверь. Фары вспыхивают, и она мигает мне — коротко, по-приятельски, будто мы старые знакомые.

Я смотрю, как Audi выезжает с парковки, и чувствую, как внутри что-то шевельнулось. Любопытство? Азарт?

Определенно, это азарт.

Я подхожу к своей машине и, не думая ни секунды, завожу мотор. Надо прямо сейчас поехать за ней. Узнать, кто она, почему она так себя ведет. Может, сегодняшний вечер и не будет полным дерьмом. Может, я смогу забыть обо всех проблемах хотя бы на пару часов.

В кармане вибрирует телефон. Санти.

Наконец-то!

— Шеф, — голос тихий, напряженный. — Мы взяли троих. Ждем тебя.

Черт!

— Еду.

Отключаюсь. Смотрю на хвостовые огни Audi, которые исчезают за поворотом. Чувствую, как внутри поднимается волна злости. Сука. Опять эти ирландские ублюдки лезут в мои планы. Я мог бы сейчас быть с этой девчонкой, пить нормальное вино... А вместо этого — поеду в вонючий ангар выбивать информацию из кусков дерьма, которые только и умеют, что ухмыляться.

— В другой раз, доктор Бруно, — говорю я вслух.

Адреналин переключается с любопытства на холодную ярость. Ирландские уроды посмели сунуться в мой город. И теперь они заплатят.

***

Старый ангар на окраине Филадельфии пахнет маслом, ржавчиной и страхом. Я люблю этот запах. Здесь я чувствую себя в своей тарелке. В этом месте, где мы решаем вопросы, которые не решаются словами.

Санти встречает у входа. Лицо спокойное, но в глазах — напряжение. Он всегда так выглядит, когда работа грязная.

— Трое, — докладывает он, пока мы идем внутрь. — Двое молчат, один смеется. Говорит, что все равно уже поздно.

— Что значит «поздно»?

— Ублюдок только ухмыляется.

Я сжимаю кулаки. Ну, посмотрим, как он посмеется, когда я вырву ему зубы.

Внутри ангара тусклый свет. Трое мужчин привязаны к стульям. У двоих лица разбиты в кровь — Санти уже поработал. Третий сидит с улыбкой, будто ему здесь нравится. Молодой, рыжий, веснушчатый. Типичный ирландец. Смотрит на меня с вызовом.

Я подхожу к нему.

— Что Маккена хочет в Филадельфии? — спрашиваю спокойно.

Он молчит. Продолжает улыбаться.

— Я задал вопрос.

Молчание.

Я киваю Санти. Тот берет плоскогубцы. Через минуту крик разрывает тишину ангара. Кровь брызгает на пол, пахнет железом. Я смотрю, как корчится первый ирландец, и внутри поднимается холодная волна удовольствия.

— Не передумал? — спрашиваю я рыжего, обводя взглядом помещение. — Может, тебе все же есть, что нам сказать?

— Да пошел ты, — цедит он сквозь зубы.

Я перевожу взгляд на второго. Тот уже трясется, глаза бегают. Дерьмо! Да он же сейчас умрет от разрыва сердца, как эти маленькие крысоподобные собачки.

— А ты?

— Я ничего не знаю! — резко мотает головой.

— Это неправильный ответ.

Санти переключается на него. Крики, хруст костей, запах крови.

Через десять минут первый ирландец все еще молчит, хотя без двух пальцев и половины зубов. Второй заговорил — назвал имена, явки, все, что знал. Но ничего полезного. Ничего, чего бы мы не знали. Они просто пешки, которых послали на смерть.

Я подхожу к третьему. Рыжий смотрит на меня с насмешкой, хотя лицо у него уже в крови.

— Ты зря стараешься, Калабрези, — говорит он с ирландским акцентом. — Мы уже сделали то, за чем пришли.

— И что же вы сделали? — прищуриваюсь. Пытаюсь понять, блефует ли он.

— Проверь свое казино в Атлантик-Сити, — он улыбается, обнажая кровавые десны. — Надеюсь, твоя сестра не сильно пострадала.

У меня внутри все обрывается. Будто бомба взорвалась. Перед глазами появляются круги. Ничего хорошего, обычно это не обещает.

— Что ты сказал?

— Твоя сестра. Беатриче. Она же там была сегодня?

Время останавливается. Я слышу только стук собственного сердца в ушах. И красная кровавая пелена застилает все.

Моя рука сама собой хватает его за горло. Я сжимаю, чувствуя, как хрустит кадык под пальцами. Он хрипит, пытается вырваться, но я держу крепко.

«Надеюсь, твоя сестра не сильно пострадала».

— Говори! — пальцы на его горле сжимаются как тиски. — Что вы сделали?!

Он пытается улыбнуться, но получается только кровавый оскал. Я бью. Снова. Снова. Снова. Кулаки входят в мясо, кости хрустят, кровь брызжет на лицо, на рубашку, на руки. Я не чувствую боли. Только ярость.

«Она же там была сегодня?»

Я бью, пока его лицо не превращается в месиво. Пока руки не начинают дрожать от напряжения. Пока Санти не оттаскивает меня.

— Шеф! Шеф, хватит! Он мертв.

Я отталкиваю Санти, стою, тяжело дыша. Кровь на руках, на рубашке, на лице. Вкус меди во рту. Грудная клетка тяжело вздымается.

— Беа, — выдыхаю я.

Достаю телефон. Пальцы не слушаются, экран в крови. Даже разблокировать получается не с первого раза. Вытираю пальцы о брюки, набираю ее номер.

Один гудок. Второй. Третий.

— Давай же, ответь...

Четвертый.

— Марчелло, — голос сестры спокойный, но я слышу в нем напряжение. — Я цела.

Я выдыхаю так, будто это первый глоток воздуха за сегодняшний день. Прислоняюсь спиной к стене, сползаю вниз.

Беатриче, словно чувствуя, что я присел, продолжает:

— Они взорвали казино.

Merda!

Я поднимаю руку к лицу и сильно сжимаю переносицу. Эти ублюдки пустили под хвост многолетние труды моей работы и десятки миллионов долларов.

Вдох.

— Ты где? — спрашиваю я уже спокойнее.

— Еду домой, — слышу как она тяжело сглотнула, будто в горле пересохло. — Успела выйти за пять минут до взрыва. Но казино... его больше нет.

Я закрываю глаза. Чувствую, как ярость снова поднимается, но теперь она холодная, расчетливая.

— Встречаемся у меня, — говорю я.

— Хорошо.

Отключаюсь. Смотрю на труп у ног. На второго, который скулит в углу, заливаясь кровью. На третьего, который без сознания и, кажется, уже не очнется.

— Убери это, — говорю Санти. — Без следов.

— Сделаю, шеф.

— И проверь, кто слил информацию о Беатриче. Это был кто-то из наших.

Санти кивает. В его глазах — понимание.

Я выхожу из ангара в тот момент, когда стихает последний крик недоноска. Ночной воздух обжигает легкие. Смотрю на небо — где-то там, в стороне Атлантик-Сити, полыхает мое казино. Мое, сука, казино.

Сажусь в машину. Руки все еще дрожат. Сжимаю руль, чувствуя, как мышцы сводит судорогой. В голове — каша. Беа цела. Пока это главное.

***

Квартира встречает меня тишиной и холодом.

Три уровня, панорамные окна, черный мрамор, дерево, кожа. Холодно, стерильно, красиво. Минимум мебели — только то, что нужно. Никаких фотографий, ничего личного. Будто здесь никто не живет. Так безопаснее. И нет напоминаний о том, что тебе есть, что терять.

В ноздрях до сих пор стоит этот гребаный запах. Кровь, пот, страх и дешевый табак, которым закидываются ирландцы, когда думают, что их вот-вот убьют. Интересно, у того, которому я свернул шею, табак смешался с дерьмом, когда он обделался? Наверняка.

Скидываю пиджак на спинку дивана, с хрустом тяну шею. Холодный воздух квартиры оседает на разгоряченной коже, заставляет волоски на руках вставать дыбом. Кровь на руках уже засохла, стянула кожу. Ноги утопают в ледяной глади черного мрамора — босиком легче. Легче не думать о том, что я только что сделал.

Беатриче уже здесь. Сидит в кресле у окна, поджав ноги под себя. На ней старый свитер, джинсы, волосы стянуты в хвост. Лицо спокойное, как всегда, но я вижу — пальцы чуть сжимают подлокотник. Она нервничает. А это совсем ей не свойственно.

Санти проходит к барной стойке, достает с верхней полки виски. Разливает. Два кубика льда — мне, с водой — Беатриче, чистый — себе. Он знает: когда я возвращаюсь по локоть в крови, мне нужно время, чтобы снова стать человеком, а не мясником.

Я беру свой стакан, делаю глоток. Виски обжигает горло, но не греет.

— Рассказывай, — говорю Беатриче.

— Я была в Атлантик-Сити, проверяла отчеты, как отец велел, — она смотрит на меня в упор. — Взрыв прогремел почти сразу после моего отъезда. Я успела выехать за пределы зоны поражения, но слышала все. Горело как в аду.

Я знаю этот тон. Это не горе. Это холодная ярость, которая сейчас заморожена, но как только оттает — сметет всё на хрен.

— Кто погиб?

— Охрана — вся, пара сотрудников и администратор. Пятнадцать человек. Клиентов не было — не успели открыться.

Я киваю. Могло быть хуже. Намного хуже. Но пятнадцать своих — это много. Это люди, которые были верны нам.

— Ирландцы, — говорит Санти. — Те, кого мы взяли, работали на Маккенну. Младший сын, Деклан, лично руководил операцией. Это то, что удалось выбить.

— Их навели, — говорю, делая глоток. — У них ума не хватило бы вычислить твой маршрут.

— Знаю, — Беатриче берет свой стакан, отпивает немного. Вода с виски — она всегда так пьет, чтобы не терять концентрацию. Молчит дольше, чем следует. — Я уже прокрутила варианты. Кто знал, что я буду в том казино? Санти. Ты. Я. И наш любящий папочка, которому я лично докладываю о своих перемещениях, чтобы он чувствовал себя главным.

Сжимаю стакан так, что, кажется, стекло сейчас треснет. Мускул на челюсти нервно подергивается.

— Вито ему отказал, — продолжает Беатриче, и в ее голосе прорезается металл. — Тварь просто послал его. И что делает наш гениальный отец? Решает, что раз я бесполезна как товар, то меня проще убрать. Чтобы не путалась под ногами.

— Вито отказался от свадьбы? — переспрашиваю, хотя уже понял. Кусочки пазла встают на место. — Когда?

— Вчера. Я узнала только час назад от своих людей в доме отца. Старик в бешенстве, — она усмехается, но усмешка выходит злой. — Сказал Винченцо, что «дочь слишком стара, чтобы рожать наследников для другой семьи». Дословно.

В голове взрывается красная вспышка. Какая же тварь. Я встаю, не в силах сидеть на месте. Холодный пол под босыми ногами — единственное, что не дает мне сорваться и поехать прямо сейчас в особняк, чтобы свернуть эту старую шею. Хожу из угла в угол. Сжимаю кулаки. Костяшки ноют.

Нам было по десять, когда отец впервые заставил нас убивать. В двенадцать мы уже дрались голыми руками с его головорезами. Проигрывали, но вставали снова. Потому что знали: если не встанем, он убьет нас сам. Он так и сказал: «Калабрези не проигрывают. Калабрези побеждают или умирают».

Мы выжили. И теперь он боится нас.

— Значит, так, — говорю, останавливаясь и поворачиваясь к ним. Голос звучит хрипло, приходится прочистить горло. — Он попытается снова. Это не последняя попытка. Мы для него — не дети. Мы — солдаты, которые выросли и стали опасны.

— В точку, — кивает Беатриче. Пальцы ее наконец разжимаются. Она берет бокал с водой, делает маленький глоток. — Вопрос: что мы делаем?

— Убиваем его первыми.

Тишина повисает в комнате. Только приглушенный шум города за панорамным стеклом. Санти застывает у стойки, даже не дышит.

— Но есть проблема, — говорю я, снова начиная мерить шагами комнату. — После того как он умрет, Винченцо поднимет капитанов. Старый пёс предан отцу, как цепной кобель. Он не примет нашу власть. Под ним — Паоло Росси. У них люди. У нас сколько? Санти?

— Твоя личная гвардия, Марчелло, — спокойно отвечает Санти. — Сорок стволов. Люди Беатриче и ее бойцы — еще пятнадцать. Этого хватит, чтобы отбиться, но не хватит, чтобы удержать всю Филадельфию. Атлантик-Сити уйдет к Паоло — у него там свои люди. Так же как и юг Нью-Джерси. Нам останется центр и легальные клиники.

— Значит, потеряем половину, — резюмирует Беатриче. — И будем в осаде.

— Если будем воевать со всеми, — поправляю я. Останавливаюсь, смотрю на отражение города в черном стекле. — Тогда, надо сделать так, чтобы воевать пришлось с кем-то одним. Нужны союзники.

Беатриче поднимает бровь. Даже в этом жесте — вызов.

— Гамбино, — выдыхаю я.

— Ты серьезно? — В ее голосе впервые за вечер проскальзывает эмоция. Брезгливость. — Вито

— Вито нам и не нужен, — перебиваю я. Сажусь обратно на диван, беру стакан. Виски уже чуть нагрелся, лед подтаял. Дерьмо. — Лоренцо. Ему война с нами не нужна, нужны деньги и стабильность.

Беатриче молчит. Я вижу, как она обдумывает. Просчитывает варианты. Ее мозг работает быстрее, чем у любого аналитика из ФБР.

— Лоренцо может согласиться, — наконец говорит она. — Если сделка будет выгодна. Что мы можем ему предложить?

— Процент с наших строек в Нью-Джерси. Беспошлинный вход на наш рынок для его табака, — пожимаю плечами. — Долю в портовом терминале Филадельфии. Он делец, он клюнет.

— А если нет? — Санти переводит взгляд с меня на Беатриче. Видно, он до конца не верит своим ушам.

— Тогда у нас есть запасной план. — Смотрю прямо на сестру. — Николетта Гамбино.

Беатриче морщится. Едва заметно, но я замечаю.

— Ты с ума сошел, — она качает головой и прикрывает глаза.

— Если надо будет — женюсь, — отрезаю жестче, чем планировал. Сам не знаю, почему это вызывает во мне такую злость. — Какая разница, Беа? Лицо? Тело? Деньги и власть Гамбино нам нужны. А трахать я ее не обязан.

— Лоренцо ей доверяет, — тихо говорит Санти, нарушая тишину. — Она умнее, чем кажется. И опаснее.

— Еще лучше, — откидываюсь на спинку дивана, тру переносицу. Пальцы пахнут металлом и кровью. Надо будет отмыться. — Умная жена — не проблема. Проблема — если она начнет играть против меня. Но это риск, на который придется пойти.

Беатриче встает, подходит к окну.

— А что скажешь отцу, когда поедешь договариваться с врагом? — спрашивает она.

— А кто сказал, что я ему что-то скажу? — усмехаюсь я, и тут же мое лицо становится серьезным. — Надо найти способ договориться с Лоренцо не вызывая подозрений.

— Ирландцы. — Санти напоминает о себе. — Винокурни готовы. У них три точки на нашем побережье: в Джерси, в Делавэре, и одна под Филадельфией. Можем сделать все сегодня ночью. Ждут только твоего слова.

Смотрю на часы. Два ночи. Идеальное время.

— Жги, — коротко бросаю. — Все. Чтобы от их виски остался только дым. Это плата за мое казино и за моих людей.

Санти кивает, достает телефон, отходит в угол комнаты. Говорит тихо, деловито, без эмоций.

Мы остаемся вдвоем. Беатриче подходит ближе, касается моей руки. Холодная, как всегда.

— Ты как? — спрашивает она.

— Нормально.

— Врешь. У тебя кровь на лице.

Я провожу рукой по щеке. Кровь уже засохла, но под пальцами чувствуется корка.

— Не моя.

— Это не важно. — Она смотрит мне в глаза. — Ты злишься.

— Я в ярости.

— Это хорошо. Ярость помогает выжить.

Я смотрю на нее. Вспоминаю, как отец растил нас. Как он заставлял нас драться, убивать, выживать.

— Беа, — говорю я. — Если что-то пойдет не так... если меня убьют...

— Не хочу это слушать, — она сжимает мою руку. — Мы справимся. Всегда справлялись.

Она прижимается к моему плечу. На секунду. Одну секунду мы просто брат и сестра, которые боятся потерять друг друга.

Потом она отстраняется, снова анализируя информацию в голове, раскладывая все по полочкам.

— Что будем делать с казино?

— Восстанавливать. Медленно, но верно. Ирландцы заплатят за все.

— Заплатят, — она кивает.

За окном вспыхивает зарево. Первая винокурня. Красиво. Санти не теряет времени.

Мы пьем молча. И смотрим, как горит эта ночь.

Война началась. И мы будем в ней победителями. Или умрем. Третьего не дано.

Глава 5

Франческа

Я лежу на кровати, смотрю в потолок и кручу в пальцах нож. Тот самый, метательный, с идеальным балансом. Лезвие поблескивает, когда попадает в полоску уличного света. Восьмерка, еще восьмерка. Движения автоматические.

Третий час ночи, а я не сплю.

Перед глазами — его лицо. Марчелло Калабрези. Снова и снова прокручиваю эту гребаную встречу на парковке, хотя должна думать о другом. Должна анализировать, планировать, просчитывать. А вместо этого — застреваю в моменте, когда он смотрел на меня.

Как он смотрел.

Я зажмуриваюсь, но изображение не уходит. Он стоит, убрав руки в карманы брюк, рубашка расстегнута, галстук болтается где-то в кармане. Смотрит на мои ноги. Открыто, без стеснения. А потом в глаза — и в этом взгляде уже не та вежливая пустота, что на приеме. Там что-то другое. Живое. Хищное.

Cazzo! Не сейчас!

Сильнее сжимаю бедра и зажмуриваюсь. Надо избавиться от этого тепла внизу живота.

А этот его вопрос: «Вы так и поедете босиком?» Спросил так, будто ему и правда есть дело до моих туфель. Идиот. Хотя нет, не идиот. Он играл. Проверял. Я ответила дерзостью, и... ему понравилось. Я видела эту его улыбку, краешком губ. Довольный кот, который нашел неожиданную игрушку.

Сжимаю нож сильнее. Лезвие приятно холодит пальцы.

Я сорвалась. Я, блядь, сорвалась и позволила себе быть собой. Никакой маски, никакой «благовоспитанной женщины». Просто выдохнула, думала, что одна. А он вышел следом. И увидел. Итальянские ругательства, босые ноги, сигарета. Увидел настоящую меня.

Что он теперь думает? Что я за женщина? Врач, который матерится как сапожник и пьет шампанское залпом? Или он почуял что-то еще? Этот его взгляд... будто он пытался прочитать меня, заглянуть внутрь.

А я? Смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна ненависти. Та самая, что грела меня двенадцать лет. Но вместе с ней — что-то еще. Что-то, от чего сжимаются мышцы живота и перехватывает дыхание.

Твою мать.

Сажусь резко, рывком. Нож выписывает дугу в воздухе. Не думать. Не думать об этом. Это просто игра. Просто способ приблизиться к цели. Я должна была его заинтересовать, и я это сделала. Точка.

Встаю, накидываю халат, иду на кухню. Нужен кофе. Кофемашина шипит, я смотрю в окно на ночную Филадельфию. Красиво. Огни, пустые улицы, редкие машины, оранжевые всполохи

Что?

Нож выпадает из рук. В тишине раздается глухой стук об пол.

— Che cazzo... — шепчу я, прижимаясь лбом к стеклу.

Зарево на горизонте. Сначала одно, потом второе, третье. Три огненных столба в разных концах города. Такие яркие, что даже отсюда, с двадцатого этажа, видно, как полыхает.

Руки тут же холодеют. В голове проносится тысяча вариантов, и все плохие.

Бегу в спальню, хватаю телефон. Лоренцо. Надо звонить Лоренцо. Я знаю, что не должна — он слишком близко к Калабрези из-за бизнеса, и любой контакт рискован. Но если это война, он должен знать. Мы должны знать.

Набираю. Один гудок, второй, третий. Давай же, бери трубку.

— Франческа? — голос сонный, но уже напряженный. — Что с тобой?

— Энцо, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. — В Филадельфии что-то происходит. Город горит. Я вижу зарево из окна.

Тишина. Слышу, как он садится на кровати, зажигает свет.

— Где именно?

— Не знаю точно. Юго-восток, запад и... кажется, север. Три разных района.

— Три, — повторяет он. — Одновременно.

— Да, — я киваю, хотя он, конечно, этого не видит.

Пауза. Слышу, как он дышит, думает. Лоренцо всегда так делает — сначала думает, потом говорит.

— Это винокурни, — выдыхает он наконец. — Ирландские винокурни. У них три точки в Филадельфии и окрестностях.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже вижу зарево. Из Нью-Йорка, — в его голосе появляется горькая усмешка. — Это Калабрези. Они отвечают.

— Отвечают? На что?

— Ирландцы что-то сделали. Скорее всего, ударили по ним. Калабрези не стали бы просто так жечь винокурни — им это невыгодно. Они теряют нейтралитет и получают войну на два фронта.

Я сжимаю трубку.

— Войну?

— Если это месть, значит, было нападение. Маккена не остановятся, Фрэн. Они потеряли бизнес, теперь пойдут до конца. Сначала Калабрези, потом — Гамбино. Наши порты и алкогольный рынок просто лакомый кусок для них.

Если это так Тогда зреет большой конфликт, куда моя личная вендетта никак не вписывается. А я не могу этого лишиться

На том конце слышно, как Энцо одевается и перекладывает какие-то бумаги. Но связь не обрывает. Он беспокоится.

— Постарайся сидеть тихо. Наблюдать, — его голос тише чем обычно. — Ты в безопасности?

— Да. Я дома.

— Хорошо. Завтра... — он замолкает, что-то взвешивает. — Завтра я приеду в Филадельфию.

— Что? — я сажусь на кровать. — Ты с ума сошел? Если тебя увидят...

— Увидят. Я и хочу, чтобы увидели. Надо поговорить с Марчелло. Война сейчас не нужна никому. Если я смогу договориться... может, удастся все уладить.

— Ты думаешь, он станет слушать?

— Попытаться стоит, — пауза. — Фрэн, как прошла ваша встреча?

Я вздыхаю.

— Нормально. Он меня почти не заметил. А потом... потом я вышла на парковку, и он подошел сам. Мы перекинулись парой фраз.

— И?

— И ничего. Я не смогла зацепить его. Не так, как надо. Он просто... смотрел.

— Значит, попробуешь еще, — голос Лоренцо твердый. — Но позже. Сейчас там будет горячо.

Да, он прав. Сначала нужны детали. Хотя бы для того, чтобы понимать чью сторону мы должны принять. Под «мы» я, конечно, подразумеваю бастардов.

— А Вито? — вдруг вспоминаю я. — Он знает?

— Я, блядь, надеюсь, что нет! — усмехается Лоренцо. — Если Вито узнает, что ирландцев атаковали, он поддержит их. Ты забыла, кем была его мать? Для него это личное. Он поднимет своих псов, и тогда начнется такая бойня, что мало не покажется никому. И ты окажешься в самом ее эпицентре, Фрэн.

Я молчу. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

— Будь осторожна. Я выезжаю утром. Держи меня в курсе.

— Хорошо.

— И Фрэн...

— Что?

— Не делай глупостей.

Связь прервалась.

Лоренцо не знает ни сна, ни отдыха. Вся его жизнь — сплошное лавирование. И иногда мне кажется, если он уйдет или если с ним что-то случится я и Никки умрем в эту же секунду. Нас просто раздавят как тараканов.

Утро выползает серое, тяжелое. После разговора с Лоренцо я так и не уснула — сидела возле окна, смотрела, как зарево гаснет, превращаясь в дымную мглу над городом. В голове — ворох мыслей из его слов, планов, предупреждений. Вито с его ирландской кровью. Война, которая может накрыть всех. И он — Марчелло, который сейчас где-то там, в этом дыму.

Душ, кофе, бежевое платье до колен, удобные туфли в тон. Лицо в зеркале — бледное, но это легко исправить макияжем. Через десять минут не осталось и следа от бессонной ночи. Сегодня назначена сложная операция, я готовилась к ней два дня. И это даже хорошо, потому что только тяжелая работа сейчас способна отвлечь от мыслей.

Машина везет меня через город. Филадельфия выглядит обычно, но я замечаю: полицейских больше, люди на остановках нервные, кто-то показывает на дым вдалеке. У клиники — усиленная охрана. Черные костюмы, рации, взгляды, которые сканируют каждого входящего. Мои документы проверяют тщательнее, чем обычно.

— Проходите, доктор Бруно.

Внутри — привычная стерильная суета. Переодеваюсь, иду в операционную. Четыре часа за столом — руки заняты, мозг занят, никаких посторонних мыслей. Только разрезы, зажимы, точные движения. Пациент — мужчина лет пятидесяти, упал со строительных лесов. Надеюсь, это действительно был несчастный случай, а не чья-то работа. Хотя в этом городе ни в чем нельзя быть уверенной.

После операции — отчеты, карты, бесконечная писанина. Выхожу из ординаторской только в седьмом часу. Ноги гудят, спина затекла, хочется вернуться в квартиру, встать под горячую воду и смыть с себя этот день. В голове пустота — та самая, после долгой концентрации, когда мысли еще не вернулись.

Подхожу к выходу и упираюсь в охранника. Не сразу понимаю в чем дело.

— Извините, доктор. Выход временно закрыт.

Я смотрю на него. Здоровенный, с квадратной челюстью, в черном костюме. Типичный пёс Калабрези.

— В смысле? — голос звучит ровно, хотя внутри уже закипает раздражение. — У меня закончилась смена.

— Инструкция. Выпускаем всех в порядке очереди.

— Вы издеваетесь? — я бессильно опускаю руки, нога нетерпеливо начинает притопывать. Еще чуть-чуть и я могу случайно выколоть ему глаз шпилькой.

— Приказ сверху, — он непробиваем. Даже не смотрит в глаза, взгляд направлен куда-то в пространство за моей спиной.

Я вздыхаю. Глубоко, шумно. Закатываю глаза. Прислоняюсь к стене, скрещиваю руки на груди. Ладно, подождем. Рядом толпятся еще несколько врачей и медсестер, кто-то возмущается, кто-то просто стоит с усталыми лицами. Обычная бюрократия, только с оттенком паранойи.

Лифт на противоположной стороне холла открывается, и оттуда выходят двое. Доктор Грей с неизменной улыбкой на лице. И рядом с ним — Марчелло Калабрези.

Я чувствую ток крови в висках. К щекам приливает тепло. Я надеюсь, макияж скрыл этот дурацкий румянец, чтоб его!

Он в темно-синем костюме, белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстегнута. Выглядит уставшим — под глазами тени, на щеках легкая щетина. Но все равно опасный.

И все равно красивый.

Cazzo

Они о чем-то говорят, жестикулируют. Рядом, как тень, маячит Санти — его водитель, телохранитель, и, очевидно, доверенное лицо. Сканирует пространство, цепляется взглядом за каждого.

Я отворачиваюсь. Смотрю в сторону, делаю вид, что разглядываю что-то в телефоне. Но краем глаза слежу. Они движутся к выходу, проходят мимо. Мимо меня. Да, правильно. Я не готова сейчас к такой встрече. Не после бессонной ночи и многочасовой операции. Можно выдохнуть

— Доктор Бруно, — голос охранника возвращает меня в реальность. — Ваши документы.

Я перевожу на него тяжелый взгляд, вздыхаю, начинаю рыться в сумке. Достаю пропуск, протягиваю. Он смотрит, сверяет с каким-то списком. Медленно, твою мать. Очень медленно.

— Минуту, доктор.

— Я никуда не спешу, — цежу сквозь зубы. Со стороны, наверное, будто скрываю оскал.

Он уходит куда-то с моим пропуском. Я остаюсь стоять, привалившись к стене. И чувствую как меня прожигает чей-то взгляд. Взгляд, от которого по коже бегут мурашки.

Поднимаю голову.

Марчелло стоит в двух шагах, смотрит на меня. В упор. В его глазах — узнавание. И интерес. Как тот, что был на парковке.

Он что-то говорит Санти, тот кивает и отходит. Марчелло делает шаг ко мне.

— Доктор Бруно, — голос низкий, с хрипотцой. — Какие-то проблемы?

Я смотрю на него. Он слишком близко. Я чувствую его запах — дорогой одеколон, кожа, что-то еще, что заставляет мышцы живота сжиматься. Вблизи он еще опаснее. И глаза смотрят так, будто видят насквозь.

— Охрана не выпускает, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри все дрожит. — Говорят, проверка.

Он переводит взгляд на приближающегося охранника. Тот, почуяв начальство, торопливо подходит.

— Господин Калабрези, у нас инструкция

— Я провожу, — властно перебивает Марчелло, забирая мой пропуск из его рук. И кивает мне: — Идемте.

Мы выходим вместе. Он кладет руку мне на спину — легкое касание, но от него по позвоночнику пробегает ток. Не как в дешевых романах, а как в трансформаторной будке! Я чувствую тепло его ладони через тонкую ткань платья. Чувствую как по телу, словно инфекция, растекается мелкая дрожь. Пульс учащается, в висках стучит.

Фрэн, умоляю тебя, соберись.

На улице вечерний воздух пахнет гарью и сыростью. Я делаю шаг в сторону, высвобождаясь из его касания. Он тут же сжимает руку в кулак.

— Ваш пропуск, — он старается скрыть это секундное замешательство, возвращает мне документ.

— Спасибо вам, — я нахожу в себе силы улыбнуться.

— Не стоит благодарности, —останавливается он, поворачивается ко мне всем телом и смотрит прямо в глаза. — Вы в порядке?

В порядке ли я? Перестань на меня так смотреть, и, да, я буду в порядке.

Как же душно и из-за этой гари кажется, что невозможно сделать нормальный вдох.

Играй.

— В порядке, — я выдерживаю его взгляд. — А вот город, кажется, не очень.

Он усмехается. Криво, одними уголками губ.

— Вы про пожары?

Я улыбаюсь. Стоит ли играть в дуру сейчас? Когда все довольно очевидно.

— Я про охрану. И про то, что вы здесь, — смотрю ему в глаза. — Обычно вы не появляетесь в клинике два дня подряд.

Он прищуривается и склоняет голову набок, как бы оценивая. Или взвешивая, что лучше сейчас сказать.

— Вы наблюдательны.

— Привыкла замечать детали, — слегка пожимаю плечами. — Нам грозит опасность, господин Калабрези?

— Марчелло, — поправляет он. В ответ на это все мое напускное равнодушие улетучивается. Руки сжимают ремешок сумочки сильнее, чем нужно, и я слишком поздно это замечаю.

А он заметил сразу. Один быстрый взгляд и он уже как хищник сделал шаг вперед.

Пауза затягивается. Он разглядывает меня так, будто видит впервые. Или пытается прочитать что-то, спрятанное глубоко внутри. Ветер треплет мои волосы, я убираю их за ухо. Он следит за движением.

— Вы боитесь? — спрашивает вдруг. Будто это и правда важно. Пугает ли меня он.

— Чего?

— Того, что здесь происходит, — еще шаг навстречу. — Тех, кто вас окружает.

Внутри все сжимается от того, как он растягивает эти слова, как он ни на секунду не позволяет себе терять зрительный контакт. Он проверяет?

Я отвечаю на его взгляд. Сейчас, если ему нужна искренность, то я дам ему то, что он хочет. В такие игры я умею играть. И сейчас я иду ва-банк.

Я делаю шаг к нему. Между нами не больше двадцати сантиметров. Слишком мало для приличного общения. Но то, как он задержал дыхание, то, как вспыхнули желанием его глаза, окупило появившуюся из неоткуда жгучую волну стыда.

— Я была в Калабрии, — говорю тихо, интимно. Каждое слово выговариваю только для него, заставляя его наклониться ближе. — И нужно быть полной идиоткой, чтобы не понимать, кто такие Калабрези.

Его глаза чуть расширяются. Да, я знаю кто ты, Марчелло.

— И вы все равно здесь работаете? — так же тихо говорит он.

Его запах выбивает последние мозги из моей головы.

Выдох.

— Я работаю там, где хорошая зарплата и интересные операции, — голос становится громче и я позволяю себе легкую улыбку. — А чьи деньги это финансируют, мне без разницы. У всех есть скелеты в шкафу.

Я медленно моргаю и делаю большой шаг назад, увеличивая дистанцию. Но он тут же снова сокращает ее до чертового дюйма между нашими губами.

— У вас тоже? — его голос становится низким, глубоким. И я почти уверена, что он приподнял одну бровь.

Потому что отвести взгляд от его губ я просто не в силах.

Но нужно играть до конца.

— А вы попробуйте узнать, — дерзко отвечаю я. — Разгадайте мои тайны.

Он всматривается в мои глаза, опускает взгляд ниже чуть прикусывает губу. Слегка, но я замечаю. И понимаю: этот взгляд не имеет ничего общего с вежливостью.

Желание в его глазах — острое, хищное, настоящее. Оно бьет наотмашь, и я чувствую, как мое тело отзывается. Мышцы живота сжимаются, дыхание сбивается.

Что я творю? Это же игра, это задание, это...

Наваждение спадает как пелена. Ненависть к нему, к Марчелло, захлестывает меня горячей волной. И тут же — ненависть к себе. К себе, потому что я на секунду забыла. Забыла, кто он. Что он сделал. Что его руки в крови моих родителей.

Я сжимаю пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладони. Боль. То, что нужно.

— Мне пора, — говорю, отступая на шаг. Голос звучит спокойно, хотя внутри все дрожит. — Смена закончилась, а у меня еще есть дела на сегодня.

— Доктор Бруно, — от этого голоса мурашки волной пробегают по моему позвоночнику. — Мы еще увидимся?

— Филадельфия — маленький город, — пожимаю я плечами. — Наверняка.

Поворачиваюсь и быстро иду к своей машине. Чувствую его взгляд на спине. Каждый шаг дается с трудом — хочется обернуться, посмотреть, улыбнуться. Хочется вернуться и продолжить эту игру, которая перестала быть игрой.

Я не оборачиваюсь.

Сажусь в Audi, завожу мотор. Руки дрожат. В зеркало заднего вида вижу, как он стоит у входа, смотрит вслед. Потом достает телефон, что-то говорит.

Я выезжаю с парковки и только через два квартала позволяю себе выдохнуть.

Что это было? Что со мной происходит? Я ненавижу его. Ненавижу каждой клеткой тела. Он убил моих родителей. Он должен умереть.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Лоренцо:

«Я в городе. Держись подальше от Марчелло, пока не узнаю детали».

Я смотрю на экран. На свои руки — они все еще дрожат. Потом снова на дорогу.

— Поздно, Энцо, — шепчу я. — Поздно.

Глава 6

Марчелло

Стою на парковке как идиот.

Её Audi скрывается за поворотом, а я всё смотрю туда, будто могу вернуть этот момент. В руках до сих пор горит тепло — там, где несколько минут назад была она. Мои пальцы помнят ткань её платья, чёртово касание, которое длилось секунду, а въелось под кожу.

Я засовываю руки глубже в карманы брюк, потому что если вытащу — они до сих пор дрожат. От желания. От грёбаного, дикого желания, которое накрыло меня там, у входа. Когда она стояла так близко, что я чувствовал запах ее волос. Что-то сладкое, цветочное, но с горчинкой. Как она сама.

Сажусь в машину, завожу мотор. Надо ехать в офис. Надо думать об ирландцах, об отце, о взорванном казино. Надо, блядь, заниматься делами.

Но перед глазами — она.

Франческа Бруно.

Как она смотрела на меня в упор, без тени страха. Как сказала: «Разгадайте мои тайны». С вызовом. С обещанием. С чем-то, от чего у меня внутри всё переворачивается. Я видел. Я, блядь, все видел.

И видел, как она отступила, будто очнувшись. Будто вспомнила что-то, что заставило ее бежать.

Что это было вообще?

У нее есть тайны. Это точно. Такая женщина не может быть простой. Откуда у нее спортивная Audi и привычка материться по-итальянски?

Или это просто игра? Женщины всегда играют. Но эта играла по-другому. Не кокетничала, не строила глазки. Дразнила. Дразнила так, что у меня снесло крышу.

Глушу мотор. Офисный центр, где расположен мой фонд. Легальная часть моей жизни.

Выхожу, иду внутрь, лифт, приемная. Секретарша что-то говорит, я киваю, прохожу в кабинет. Сажусь в кресло, смотрю на стол, заваленный бумагами. Доклады, отчеты по казино, сводки по торговле.

Пытаюсь сосредоточиться на бумагах. Отец. Когда я доложил ему о ночных событиях, старый ублюдок прикинулся, что очень зол. Бросил для вида перед Винченцо «молодец, Марчелло», но я видел, как его лоб покрылся испариной. Он боялся смотреть мне в глаза. Боялся, что я пойму: он знал о взрыве в Атлантик-Сити.

Тварь.

Ненавижу эту игру. Ненавижу, когда приходится делать вид, что мы семья.

Дверь распахивается без стука.

— Калабрези! — Киран Маккена влетает в кабинет, как ураган. — Какого хрена ты творишь?!

Я медленно поднимаю глаза.

Киран — старший сын Шеймуса Маккены. Управляет легальным алкогольным бизнесом. Умный, прагматичный, не чета своему психованному братцу Деклану. Но сейчас он пиздец как зол. И без охраны — или совсем бесстрашный, или, наоборот, нарывается.

— Киран, — говорю спокойно. — Рад тебя видеть. Кофе?

— Пошел ты со своим кофе! — он подходит к столу, упирается в него руками. — Ты сжег три мои винокурни! Три, мать твою! Это миллионы долларов ущерба!

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю на него. Руки держу на столе, открыто. Пока.

— А твой брат взорвал мое казино. Там погибли люди.

— Деклан — псих, я знаю. — Киран сжимает кулаки. — Но ты ударил по легальному бизнесу. По тому, что строил я.

Чего он, блядь, хочет? Извинений? Да мне плевать, кто строит бизнес в гребаной семье! Никто не может приходить ко мне и убивать моих людей.

Я встаю и медленно обхожу стол не сводя с него глаз. Пусть не забывает, на чьей он земле. Останавливаюсь в полуметре от него.

— Ты пришел требовать объяснений? Их нет. Это война.

— Война? — он щурится. — Ты хочешь войны со мной?

— Я хочу, чтобы твой брат знал: если он еще раз сунется на мою территорию, я сожгу не только винокурни. Я сожгу Бостон дотла.

— Пустые слова, Калабрези.

— Проверь.

Мы стоим друг напротив друга. Я чувствую как пульсирует жилка у меня на виске. Руки чешутся придушить его прямо здесь, но я стараюсь контролировать ярость. Нужна холодная голова.

Я был слишком добр к ним. Вся эта огненная расправа обошлась без единой жертвы. А надо было усеять весь маршрут телами врагов. Эта картина, нарисованная воображением, принесла долгожданное удовлетворение.

Нужно просто дышать. Дышать, чтобы не свернуть ему шею.

— Я думаю, что ты должен быть благодарен, что винокурни сгорели без людей, — медленный вдох. — Я мог бы устроить там бойню.

— Благодарен? — он усмехается. — Я скорее вышибу себе мозги, чем скажу тебе «спасибо».

Перед глазами вдруг пошли круги. И мерзкий голос ирландского ублюдка в моей голове стал слишком реальным.

«Надеюсь, твоя сестра не пострадала».

Выдох.

Это последняя капля.

Я не помню, как выхватываю пистолет. Просто в одно мгновение он уже в моей руке, и ствол упирается Кирану в висок. Холодный металл вжимается в кожу, оставляя бледный след.

В комнате — тишина. Такая густая, что слышно, как стучит моя кровь в ушах.

Киран не двигается. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Будто он уже все для себя решил.

— Ты забыл, где ты находишься? — цежу я.

— Стреляй, — говорит он тихо. — Я — единственный Маккена, с кем ты можешь договориться. Интересно, твоя сестра... — он чуть заметно улыбается, — как думаешь, сколько она протянет против Деклана?

Я прижимаю ствол сильнее. От этого движения на его виске остается белое пятно, которое тут же наливается кровью.

— Еще одно слово о моей сестре, — ядовито шепчу я, — и это будет последнее, что ты скажешь. Она была там, — пауза. Чувствую как каждое слово дается с трудом. — И если бы с ней что-то случилось, Киран, ты бы сейчас не стоял здесь и не орал на меня. Ты бы лежал в морге вместе с отцом и братом, и я бы собирал из вас гребаный пазл.

Никто не двигается. Я вижу, как пульсирует жилка на его виске. Слышу, как он дышит — часто, поверхностно.

Дверь открывается.

— Очевидно, в такой компании, мы не можем посетить ресторан.

Голос спокойный, с ленивой иронией. Я не оборачиваюсь — не могу, потому что ствол все еще у виска Кирана. Но краем глаза вижу, как в кабинет входит Лоренцо Гамбино. В пальто, снимает перчатки, будто зашел на чай.

— Марчелло, — продолжает он, вешая пальто на вешалку, — не организуешь нам ужин здесь? Я с дороги и чертовски проголодался.

— Лоренцо, — я выдыхаю сквозь зубы. — Ты вовремя.

— Как всегда, — он проходит к столу, садится в кресло, закидывает ногу на ногу. — Боже, Калабрези, убери пушку, — он брезгливо морщится, — Киран в чужом городе, без охраны, с пистолетом у виска. Это плохая позиция для переговоров.

Ирландец молчит. Смотрит на меня. Ждет.

Я медленно опускаю пистолет. Убираю в кобуру. Пальцы слегка дрожат — от адреналина.

— Садитесь, — Лоренцо машет рукой. — Марчелло, распорядись насчет еды. Мы поговорим как цивилизованные люди.

Я нажимаю кнопку селектора, прошу принести ужин на троих. Киран садится напротив Лоренцо. Я — во главе стола.

— Ну что, джентльмены, — Гамбино обводит нас взглядом. — Давайте поговорим как взрослые люди. Потому что если вы продолжите играть в ковбоев, через месяц от вашего бизнеса останутся только воспоминания. А я не люблю терять партнёров.

— С каких это пор мы партнёры? — цедит ирландец.

— С тех пор, как я пропускаю ваш виски через свои порты, — спокойно отвечает Лоренцо. — И с тех пор, как мы с Марчелло заключили сделку, которая выгодна всем. Ну, почти всем, — он смотрит на меня. — Как твоя сестра, кстати? Я слышал, она была в эпицентре?

Я сжимаю челюсть.

— Цела.

— Хорошо. Очень хорошо, — он переводит взгляд на Кирана. — А ты, я смотрю, без охраны. Смелый. Или глупый?

— Умный, — огрызается Киран. — Хочу решить вопрос, а не поднимать ставки.

— Похвально, — Лоренцо достаёт сигареты, закуривает, не спрашивая разрешения. — Тогда давайте решать.

И началось.

Лоренцо говорит спокойно, логично, раскладывая всё по полочкам. Я слушаю и в какой-то момент ловлю себя на мысли, что этот человек — гребаный гений. Он умудряется одновременно соглашаться с Кираном (три винокурни против одного казино — ущерб неравный) и поддерживать меня (моя сестра могла погибнуть, и это меняет всё).

— Война сейчас не нужна никому, — резюмирует он, затягиваясь. — Гамбино будут держать нейтралитет. Но если вы продолжите — нам придётся выбирать сторону. И, поверьте, мы выберем ту, которая не развяжет третью мировую на наших портах.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает Киран. Голос усталый, сдавшийся. Он уже понимает, что Лоренцо прав.

— Мир. Ты, Киран, сдерживаешь отца и брата. Обещаешь, что ирландцы больше не сунутся в Филадельфию и Атлантик-Сити. Взамен — я открываю для твоего виски рынок Нью-Йорка. Полностью. Без пошлин, без задержек. Твой алкоголь пойдёт через мои порты.

Глаза Кирана расширяются.

— Без пошлин?

— Без. Но один инцидент — и договорённости конец.

Киран смотрит на меня.

— А он?

— А он, — Лоренцо поворачивается ко мне, — получает гарантию, что ирландцы больше не тронут его семью и его бизнес. И восстанавливает казино за счёт страховки. Которую, кстати, я могу помочь оформить через своих людей.

Я смотрю на него. На этого сукина сына, который только что одним разговором разрулил то, что могло перерасти в кровавую баню. А он, блядь, сидит и как ни в чем не бывало, поглощает свой филе-миньон, курит дорогой табак и получает удовольствие от этой жизни.

— И чего хочешь ты? — спрашиваю прямо.

Лоренцо улыбается. Тонко, одними уголками губ.

— Стабильности, Марчелло. Чтобы контейнеры шли через порты без задержек. Чтобы ирландский виски не блокировали на таможне. Чтобы бизнес рос, а не горел, — он тушит сигарету. — Я не Вито. Мне не нужна кровь. Мне нужны деньги.

Киран смотрит на меня. Я — на него. Потом мы оба смотрим на Лоренцо.

— Идёт, — говорю я.

— Идёт, — эхом отзывается Киран.

Они пожимают руки. Лоренцо и Киран. Потом Киран и я. Рукопожатие короткое, жёсткое, мужское. Без улыбок, без лишних эмоций. Просто сделка.

Киран уходит. В дверях останавливается, оборачивается.

— Калабрези. Если кто-то из моих людей снова сунется — я сам их убью. Даю слово.

На это я лишь коротко киваю.

Дверь закрывается. В кабинете остаёмся я и Лоренцо.

Выдыхаю. Поворачиваюсь к Лоренцо.

— Кофе? — я предлагаю продолжить беседу.

— Виски, — усмехается он. — После таких переговоров мне нужно что-то покрепче.

Разливаю по стаканам. Садимся напротив друг друга. Смотрим.

— Ты рисковал, приехав сюда, Гамбино.

— Знаю, — он откидывается на спинку кресла. — Я в городе по делам. Услышал про взрывы. Надеюсь, ты не против, что мне пришлось вмешаться?

— Ты спас мне кучу времени и нервов. — говорю без прикрас. Он кивает, соглашаясь.

Мы пьем молча. Лоренцо Гамбино — загадка. Не похож на брата-психа, не лезет в криминал, ведет бизнес. Но я знаю: он опасен. Такие, как он, опаснее Вито. Это чувствуется кожей.

— Скажи, Марчелло, — Лоренцо ставит стакан. Смотрит с легким прищуром. — Мой приезд решил хоть малую часть конфликта, который зреет на этих территориях? Или только отсрочил неизбежное?

В его глазах — ум, расчет. И любопытство. Такое живое, что на это можно было бы повестись. Но я прекрасно помню, кто передо мной.

А значит, продолжаем играть.

— Ты о чем?

— О твоем отце. О Беатриче. О том, что у вас в семье не все гладко, — он пожимает плечами. — Я умею читать по лицам, Марчелло. Ты напряжен не только из-за ирландцев.

Я молчу. Слишком близко к правде. Конечно, всех карт ему никто не раскроет, но может это лучший момент, чтобы проверить почву.

— Может, нам стоит поговорить о союзе? — осторожно начинаю я. — Гамбино и Калабрези. Мы могли бы быть сильнее вместе.

Лоренцо поднимает бровь.

— Союз?

— Да. Нам нужны ваши порты. Вам — наши деньги. И обоим — защита от ирландцев.

— Ирландцев мы прижмем, — Лоренцо усмехается. — А вот союз... это серьезный шаг. Обычно такие вещи скрепляют браком.

Он смотрит на меня с иронией. Проверяет, насколько далеко я готов зайти. Я понимаю, к чему он клонит.

Поднимаюсь с кресла, прикуриваю, чиркая бензиновой зажигалкой и присаживаюсь на край стола. Затягиваюсь.

Я готов зайти очень далеко, Гамбино.

— Как поживает Николетта? — просто спрашиваю я.

Лоренцо замирает. Затем вздергивает подбородок, усмехается. Он оценил.

— Настолько все плохо, что ты решил жениться?

— Я рассматриваю варианты, — выдыхаю дым с улыбкой.

Он опирается ладонями в колени.

— Николетта, — выдыхает он со смехом. — Тебе не нужна моя сестра, поверь. — Лоренцо смотрит мне в глаза и говорит это абсолютно серьёзно, с ноткой гордости за сестру. — Она отрежет тебе член и скормит собакам, прежде чем ты доведешь ее до брачного ложа. И это не фигура речи.

Он не шутит. Ни капли.

— Значит, брак отпадает...

— Значит, брак с ней отпадает, — он допивает виски и встаёт. — Если тебе так нужен союз через семью... — он надевает пальто, задерживается. Молчит, будто взвешивает слова. — Спроси у своей сестры, выйдет ли она замуж за бастарда.

Он говорит о себе. И, блядь, в его словах я не слышу ни грамма свойственной ему иронии. Даже не знаю, какого черта он задумал, и стоит ли говорить об этом предложении Беа. Подумаю позже.

— Беатриче скорее пустит себе пулю в лоб, — отвечаю я. — После того, как перережет горло жениху.

Лоренцо смеется. Искренне, от души.

— Тогда просто бизнес, — он протягивает руку. —Мир с ирландцами — это первый шаг. Дальше будет проще.

Я пожимаю ее. Крепко.

Лоренцо уходит. Дверь закрывается, и я наконец выдыхаю. В кабинете тихо, только кондиционер гудит. Стою посреди комнаты, сжимая в руке пустой стакан из-под виски. Смотрю на дверь, за которой только что скрылся этот хитровыебанный Гамбино.

Мысли прыгают как бешеные. Киран, Лоренцо, Беа, отец... и она. Франческа. Черт, она не выходит из головы.

Merda!

Я тру лицо ладонями, пытаясь стряхнуть наваждение. Не помогает. Она там, под веками. Её глаза, когда она сказала: «Разгадайте мои тайны». Её губы. Её запах, который въелся в ноздри и не выветривается.

Что это, блядь, со мной?

Я не мальчишка, чтобы сходить с ума от первой встречной. У меня были женщины. Красивые, опытные, готовые на всё. Любую мог бы иметь — стоит только пальцем поманить. Так почему эта? Почему она засела в мыслях так, что я ни о чём другом думать не могу?

Хватаю пиджак, выхожу. В лифте смотрю на свое отражение — под глазами тени, на щеках щетина, рубашка помята. Выгляжу как человек, который только что ликвидировал ядерную катастрофу. Так и есть, блядь.

Сажусь в машину, завожу мотор и вылетаю с парковки, даже не глядя по сторонам. Куда? Домой. Надо выпить. Надо уснуть. Надо перестать думать о ней хотя бы на пару часов.

За окном проплывает Филадельфия — огни, витрины, люди. Обычный вечер. Для них. Для меня — день, когда я чуть не развязал войну, чуть не пристрелил ирландского ублюдка, и чуть не договорился о мире с Гамбино. И все это за какие-то сутки.

Я жму на газ, будто могу уехать от собственных мыслей. Хер там.

На светофоре торможу. Стою, смотрю на красный свет и вдруг — как обухом по голове.

Лобби «Либерти Плейс». Та девчонка.

«Che cazzo fai?»

Я тогда даже лица не разглядел — только тёмный хвост, бейсболку, идеальную осанку и средний палец, задранный вверх. Послала меня нахер, не оборачиваясь. А я стоял и смотрел вслед. И почему-то улыбался.

Сука.

Это была она. Франческа Бруно.

Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом начинает колотиться с неимоверной силой. Я давлю на газ, едва загорается зелёный, и машина срывается с места. Руки на руле дрожат — от возбуждения, от дикого, нечеловеческого азарта.

Она. Это была она.

Я вспоминаю её лицо сейчас — и тот силуэт в лобби. Да, чёрт возьми, это одно и то же. Та же осанка, та же манера держаться. Только тогда она была в спортивном, а теперь — в платьях на каблуках. Но взгляд... этот её взгляд исподлобья, без тени страха. Она и тогда не испугалась. И сейчас смотрит в упор, дразнит, играет.

Притормаживаю у своего дома, но не выхожу. Сижу в машине, сжимая руль.

Она знала? Тогда, в лобби, она знала, кто я? Или это просто случайность? А теперь? Она играет или правда не боится?

Достаю телефон, открываю список жильцов, который Санти скинул несколько дней назад. Пролистываю до буквы «Б». Франческа Бруно, квартира 20G, Liberty Place.

Смотрю на экран и чувствую, как по лицу расползается улыбка. Широкая, довольная, хищная.

Попалась.

Я откидываюсь на сиденье, закрываю глаза и вижу её. Как она стоит у машины, босиком, матерится по-итальянски. Как поправляет волосы. Как смотрит на меня этим своим взглядом, от которого у меня мурашки по позвоночнику.

Представляю, как касаюсь её. Как провожу пальцами по её щеке, по шее, ниже. Как она выдыхает моё имя.

Да.

Я хочу её.

Хочу ту, что дразнит и уходит. Ту, что смотрит так, будто видит меня насквозь.

Теперь никуда она от меня не денется.

Утро наступает слишком быстро. Я почти не спал. Пару часов провалялся, глядя в потолок и прокручивая в голове её образ. Встал в пять, принял душ, побрился. Оделся тщательно — тёмно-синий костюм, белая рубашка, без галстука. Свежий, будто спал всю ночь. Воистину, адреналин — лучший энергетик.

А сейчас стою у чёртовой башни с двумя стаканами кофе в руках и чувствую себя идиотом.

Когда я в последний раз ждал женщину? Да никогда. Женщины ждали меня. Звонили, писали, караулили у офиса. А я стою здесь, как мальчишка, и боюсь, что она не выйдет. Или выйдет с кем-то. Или просто пошлёт снова.

Люди выходят — офисный планктон, курьеры, женщины с детьми. Я все еще стою, прислонившись к капоту своей машины; смотрю на двери, на часы, снова на двери. Каждая минута тянется бесконечно.

Она выходит ровно в семь. Пунктуальна, чтоб ее.

Высокие сапоги на каблуках, короткое платье под распахнутым пальто. Волосы распущены, тёмные, блестят на утреннем солнце. Ноги... господи, какие у неё ноги. Длинные, стройные, идеальные. Я смотрю, как двигаются её бёдра под тонкой тканью, и чувствую, как член наливается кровью.

Она идёт к парковке, поправляя сумку, и не видит меня. Потом поднимает голову — и замирает. В её глазах — настороженность, удивление, а потом что-то щёлкает. Она принимает решение. Расслабляется. Улыбается краешком губ и идёт ко мне.

Медленно, плавно, как хищница, которая даёт себя рассмотреть. Я смотрю и не могу отвести взгляд. Итальянка. Чистокровная. Как я раньше не заметил? Эти скулы, эти глаза, эта улыбка — в ней течёт кровь, которая помнит солнце и оливы. А я, дурак, думал, что она просто красивая.

Она останавливается в метре от меня. Смотрит на стаканы в моих руках.

— Господин Калабрези, — голос низкий, с хрипотцой, от которого мурашки по коже. — Вы преследуете меня?

— Марчелло, — поправляю я. Мне нравится, как её губы произносят моё имя. Мне нравится, как она смотрит исподлобья. Мне нравится в ней всё. — И нет, не преследую. Жду.

— Чего? — она насмешливо выгибает бровь.

— Вас, — я улыбаюсь и протягиваю стакан. — Кофе.

Она смотрит на напиток, потом на меня. Берёт, делает глоток. Я слежу за её губами, за тем, как она облизывается.

Как можно даже кофе пить так?!

— Чёрный, без сахара, — она прищуривается, слегка наклоняет голову. — Как вы узнали?

— Я умею угадывать.

— Сомнительный талант, — делает еще глоток, не сводя с меня глаз.

— Зато полезный.

Она молчит. Люди проходят мимо, но мне плевать. Я смотрю на неё в упор и чувствую, как внутри всё сжимается. Не потому что испытываю или проверяю. Я, блядь, просто не в силах отвести глаза!

Голова говорит: «Осторожно, Калабрези. Она слишком хороша, чтобы быть просто врачом». А член отвечает: «Да пошёл ты».

— Вы спешите? — тихо спрашиваю я. В жизни не слышал у себя такого голоса!

Она опускает взгляд на свои часы, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я даже заметил как они подрагивают.

— На работу. У меня операция.

Снова решила сбежать? Не выйдет. Только не в этот раз. Я улыбаюсь своим мыслям и подхожу к ней ближе.

— А после работы?

— После работы — домой, — ее пальцы сжали картонный стакан, оставив вмятину. Нервничает?

— Я могу скрасить ваш вечер, — говорю я, слегка наклонившись к ней.

Она задерживает дыхание, губы чуть приоткрыты.

Всего секунда замешательства и

Она усмехается. Этот звук — как поцелуй. Низкий, тёплый, обещающий.

Откидывает за спину прядь волос.

— Вы всегда такой прямолинейный?

— Только с теми, кто мне интересен.

— И я вам интересна?

Даже не представляешь, насколько.

— Очень.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом делает шаг ближе. Совсем близко. Я чувствую её запах, что не давал мне спать всю ночь. Чувствую тепло её тела. Чувствую, что хочу прикоснуться.

— А если я не ужинаю с мужчинами, которых едва знаю? — ее шепот отзывается в позвоночнике.

— Тогда мы поужинаем, и вы узнаете меня лучше.

Её губы изгибаются в улыбке.

— А если вы мне не понравитесь?

Усмехаюсь, опуская голову. Затем снова смотрю ей в глаза.

— Тогда вы хотя бы поедите.

Убираю чертовы руки в карманы брюк, иначе не сдержусь и прикоснусь к ней. Прямо здесь.

Я вижу, как её глаза скользят по моему лицу, по плечам, по рукам. Оценивает? Отлично. Пусть смотрит.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Сегодня в семь. Ресторан «La Griglia». Знаете?

— Знаю, — я улыбаюсь. Беатриче бы сейчас сказала, что у меня инсульт. Вот, блять, насколько эта улыбка дурацкая!

Франческа делает шаг назад. Поворачивается, но замирает. Обводит меня взглядом с ног до головы.

— Вы всегда так одеваетесь, когда ждёте женщин у подъезда?

Вот! То, что мне не давало покоя все утро! Я никого не жду.

Калабрези убивают, договариваются, правят. Но не стоят по утрам с кофе у чужих домов, не ловят каждое слово, не сходят с ума от того, как женщина произносит их имя.

А я стою.

И, кажется, схожу.

— Только когда очень хочу произвести впечатление, — все же отвечаю я.

— У вас получается, — она тепло улыбается, и я чувствую как пальцы в карманах брюк едва заметно дрожат. — До вечера, Марчелло.

Она уходит и садится в свою чёртову Audi, даже не оглянувшись.

А я стою с остывшим кофе в руке и улыбаюсь как идиот. Потому что она не сказала «да». Она, черт возьми, назвала и время, и место. Потому что она не добыча. Она охотник.

И кто кого позвал на свидание? Просто безумие.

Сажусь в машину, но не завожу. Смотрю на пустую дорогу и чувствую, как внутри разливается горячая волна. Азарт. Желание. Охота.

Она даже не представляет, что со мной делает. Этот её взгляд, эта улыбка, этот голос. Я хочу её. Хочу каждую клетку её тела. Хочу слышать, как она выдыхает моё имя. Хочу чувствовать её кожу под пальцами. Хочу, чтобы она касалась меня — сначала робко, потом смелее, пока не потеряет контроль.

Представляю, как она проводит рукой по моей груди, как прижимается ко мне, как её губы находят мои. Член упирается в ширинку, и мне насрать, что я сижу в машине посреди улицы.

Чёрт бы побрал эту Франческу Бруно.

Я завожу мотор и выезжаю. Впереди целый день. Надо пережить его, не думая о ней. Но я знаю: буду думать. Каждую минуту.

— До вечера, Франческа, — говорю я вслух.

И сам себе улыбаюсь.