Czytaj książkę: «Вторая жизнь барышни Софьи»

Пролог

Ледяные узоры украсили окно праздничным кружевом. Приближался конец года, пора чудес и сбывающихся желаний.

Для тех, кто верит в лучшее.

Я растерла ноющие пальцы и запястья. Горьковатый морозный аромат камфоры прочно впитался в руки, но это лучше, чем страдать от боли при каждом движении.

Мазь заканчивалась, и купить ее было не на что.

Какие уж тут надежды и мечты, когда в прохудившиеся ставни задувает ледяной ветер и приходится постоянно кутаться в одеяло, чтобы согреться.

Отломив кусочек от черствой булки, я размяла его в ладони и высыпала горсть крошек в центр круга Девяти.

Прогресс двигался неумолимо, стирая старые верования и создавая новые — в науку, в себя, в эволюцию… наверное, лишь такие древние бабки, застрявшие в прошлом, как я, продолжали поклоняться богам.

— Еще один день прошел, — прошептала я, еле двигая немеющими губами.

Беседовать вслух сама с собой — давняя привычка. Одиночество накладывает свой отпечаток.

Ни семьи, ни друзей.

Кому нужна престарелая разведенка, единственное занятие которой — кропать статейки в раздел сплетен и слухов?

Презренная, отринутая обществом невидимка.

Ком в горле становился все больше, мешая дышать. Я закашлялась, с трудом проталкивая воздух в легкие.

— Помогите! — хотела выкрикнуть, но вырвался лишь невнятный хрип.

Как глупо.

Как бесполезно.

Вся моя жизнь — череда неверных решений и ошибок.

Если бы только можно было прожить ее заново…

Глава 1

— Барышня Софья, просыпайтесь, барышня! — меня деликатно потормошили за плечо.

Как давно уже никто не называл меня барышней…

Интересно, кто поднялся в мою каморку? Хозяйка дома? Надеюсь, дверь не выломали, потому что на новую у меня денег точно нет.

— Ну барышня же, опоздаете! — в голосе, что меня настойчиво звал, появились плаксивые нотки.

И тут я его узнала.

— Дуняша? Ты? Но как?! — глаза распахнулись моментально.

Румяное круглое личико служанки маячило прямо надо мной. Свежее, юное, точно как в прежние беззаботные времена. До того как неумолимый рок разрушил всю мою жизнь.

Точнее, не рок.

Человек. Один, но очень влиятельный и умный.

Гад, которого я ненавидела всю жизнь. Жаль, что он рано сдох.

— А кто же еще? — всплеснула руками Авдотья. — Поднимайтесь, солнышко уже почти встало. Батюшка вчера просил вас помочь с набором, запамятовали?

— Батюшка? — мысли ворочались в голове с трудом, как чугунные.

Отец умер давным-давно. Его хватил удар после того, как наша газета разорилась. Тогда и закончились мои счастливые деньки, началась бесконечная борьба за выживание.

Муж ушел, не дождавшись наследства — ведь все имущество нашей семьи было потрачено на бесплодные попытки вытянуть издательство из бездны банкротства.

Общество отвернулось от брошенки. Мне только и оставалось перебиваться редкими заказами на стенографию и писать статьи под мужским псевдонимом. Усадьба наша тоже ушла с молотка — денег, что я зарабатывала, едва хватало на еду и съем крошечной мансарды в доходном доме.

Дуняша оставалась со мной до конца, но и ее унесла неумолимая горячка.

Однако вот она, живая и здоровая.

И неприлично молодая.

Я огляделась, с возрастающим недоумением понимая, что нахожусь в своей девичьей спальне. Не видела ее более сорока лет, но точно помню каждую безделушку.

Вот мое любимое трюмо, на нем баночки с пудрой и маслами. Шкатулка с драгоценностями открыта — видимо, с вечера я снова их перебирала в поисках подходящей заколки. На угол небрежно брошена шаль. Матушкина, моя любимая, заношенная почти до дыр и все еще едва уловимо пахнущая родными до боли духами.

За тонким тюлем занавески занимался рассвет.

— Какой сейчас год? — пробормотала я, чувствуя, что сознание норовит меня покинуть.

Происходило что-то странное. Невероятное. Неслыханное.

Я же не могла вернуться в собственное прошлое? Вот так взять — и проснуться снова молодой и здоровой.

Или могла?

Взгляд сам нашел алтарь Девяти.

Я поклонялась богам до последнего. Неужели они сжалились и исполнили мое предсмертное желание? Позволили действительно прожить заново жизнь, исправить ошибки и изменить ход событий?

— Семь тысяч триста восемьдесят восьмой от Сотворения мира*. — Дуняша смотрела на меня с откровенной тревогой. — Барышня, вы головой не ударялись? Больно странная сегодня.

И правда прошлое. Мой первый бал еще впереди.

Тот самый роковой бал, на котором я встречу будущего мужа. И его.

Медленно, как положено семидесятилетней старухе, я поднялась и подошла к зеркалу. Упала на пуфик и всмотрелась в свое отражение.

Юное, не изборожденное морщинами лицо, ясный взгляд, густые роскошные волосы.

В задумчивости намотала прядку возле уха на палец и от души дернула.

Больно.

Значит, все реально и мне не снится.

— Что там, говоришь, папенька от меня хотел? — переспросила я, все еще разглядывая себя.

— Чтоб с набором помогли. Ну как всегда — опечатки проверить, рисунки поправить. Вы ж у нас рукастая!

Что правда, то правда. Половиной верстки занималась я. Карикатуры, модные зарисовки, портреты — все, что не удавалось сфотографировать. Ну и грамотностью боги не обидели, как и внимательностью. Работники буквы разбирали, но с трудом, и вычитывать пробный лист чаще всего приходилось мне.

— Неси умыться, — приказала я. — И воду не грей.

— Так холодная ж будет — страсть! Вы же не любите…

— Теперь люблю! — отрезала я, пресекая дальнейшие споры.

Привыкла за годы жизни в экономии. Заодно лишний раз докажу себе, что все происходит на самом деле.

Вода в кувшине оказалась вовсе ледяной. Я брызнула несколько раз в лицо, взвизгнула от облегчения — не проснулась! — и быстро почистила зубы.

Переодевание заняло куда больше времени. Забыла, сколько было у меня нарядов, и замерла перед шкафом, не в силах выбрать платье.

«Жаль, штанов дамы еще не носят», — пронеслась в голове бунтарская мысль.

С другой стороны, скоро начнут. Уже года через два княжна Варнавская впервые появится в столичном свете в широких шароварах наподобие османдских — и, о ужас, на велосипеде!

А еще через десять грянет гражданская война, окончательно изменив женский гардероб.

Почему бы не стать первопроходицей? К милым чудачествам девушек в провинции всегда относились с большей снисходительностью. А брюки куда удобнее пышных юбок с подъюбниками. Да и зимой теплее.

Решено.

— Позови госпожу Мартыновскую к обеду.

Тереза — швея от богов, руки просто золотые. И быстро работает, и понятливая. Сразу сообразит, что я хочу, и папеньке доносить не станет.

— Вы же только недавно платьев ворох заказали, — проворчала Дуняша. — Куда вам столько, и так гардероб ломится!

— Тебе отдам, — улыбнулась я.

В отличие от меня, служанка всегда обожала нежные, женственные силуэты. Чем больше рюшей и кружева — тем лучше. Жаль, носить ей такую красоту в жизни пришлось лишь несколько раз, и то недолго.

Авдотья вытаращилась, будто я пообещала ее выпороть, а не наградить.

— Барышня, с вами точно все хорошо? — пролепетала она растерянно. — Вы, уж простите, будто блаженная сегодня. То год не вспомните, то наряды раздаете.

— Все прекрасно, Дуняш. Я просто решила с сегодняшнего дня начать новую жизнь.

— У вас и старая ничего так. Зачем новую-то? — насупилась служанка.

По моей спине пробежали запоздалые мурашки.

Старая жизнь была самым настоящим кошмаром. Я сделаю все, чтобы новая отличалась в лучшую сторону. И начну с нашей газеты.

«Унгурские ведомости» основал мой дед. Он одним из первых в роду Мещерских получил высшее образование, да еще и не связанное с торговлей. Точнее, сначала-то он окончил коммерческое училище, как положено, а затем взял и рванул в столицу, на исторический факультет.

Бунтарство предка передалось и внучке, то есть мне.

Раньше женщины семьи старались не лезть в «бумажное» дело, ограничиваясь ведением хозяйства. Но у меня и выбора не осталось. Сына боги отцу не дали, матушка скончалась вскоре после моего рождения — мне и трех лет не исполнилось. Папенька был безутешен и поклялся больше никогда не жениться.

Так я стала единственной наследницей. И дела, и нажитого многими поколениями купцов Мещерских состояния.

Неудивительно, что молодой господин Каменецкий принялся с первой встречи так старательно за мной ухаживать. Я-то по молодости и дурости решила, что у него неземная любовь образовалась, а оказалось, что карточные долги… Но это выяснилось уже через несколько лет брака.

Поначалу даже счастливого.

— Надо новую, Дунь. Надо, — твердо заявила я.

И отправилась завтракать.

Папенька уже сидел за столом, одной рукой удерживая чашку с чаем, а другой перебирая готовые статьи, что в данный момент верстались работниками.

— Ну наконец-то. Я думал уж, проспишь, — вместо приветствия буркнул он.

— Простите, папенька. Разоспалась я, и правда, — повинилась, чинно усаживаясь напротив и подтягивая к себе стопку бумаг.

Ну, вот и дата — декабрь. До двадцать первого, когда состоится бал Зимнего солнцестояния, ровно неделя.

Что ж, у меня есть время подготовиться.

Изменить текущий выпуск уже не успеем, но в завтрашний необходимо внести коррективы.

Или же…

Мысль показалась дерзкой и одновременно странно пленительной. И чем дольше я ее крутила, тем притягательнее она становилась.

— Про пожар в Ключевском — не вынести ли на первую полосу? — задумался батюшка вслух.

— Лучше не надо, — машинально поморщилась я. — История странная, там, скорее всего, поджог. Будет расследование, скандал. Еще извиняться придется за обман общества. Выкиньте.

То происшествие запомнилось, потому что послужило своего рода началом конца.

На балу я познакомилась не только с будущим мужем.

Именно там я впервые увидела господина Сташевского. Правда, в тот момент я понятия не имела, кто он и какое влияние окажет на мою судьбу, а также на дело всей нашей с папенькой жизни.

Иначе плюнула бы в наглую смазливую рожу.

Сразу после приезда проклятый столичный хлыщ развел бурную деятельность. Совал нос повсюду, заодно зацепился за случай со сгоревшей дотла избой. После выяснилось, что найденные в подвале трупы к моменту пожара пролежали там уже несколько недель, а сам владелец — якобы жертва — разыскивался властями за грабежи и вымогательство.

В общем, темное и мутное дело, от которого нашей газете следует держаться подальше.

Согласно традиции, заложенной дедом, мы освещали важные для всего уезда события.

Природные явления вроде сильной грозы или обильного снегопада, прогнозы погоды, расписание ближайших праздников и связанные с ними приметы, реклама купеческих лавок, немного светской хроники — с миру по нитке.

Тихие, уютные вести для коротания вечеров в кругу семьи.

Господин Сташевский ворвался в мир печати и перевернул все с ног на голову. В его издании сплетни о высшем обществе перемежались выдумками суеверных крестьян, сверху присыпались зарисовками модных фасонов платьев из столицы и советами по уходу за кожей.

Расхватывали это непотребство как горячие пирожки.

В основном читали такое скучающие дамы, но очень скоро и их мужья прониклись фривольной начинкой новой газетенки и перестали покупать нашу. Ведь сведения о том, кто умер, а кто приехал в уезд, не так интересны обществу, как намеки на связь между женой губернатора и его секретарем.

Вот и вышло так, что тираж наш постепенно перестали выкупать. А там и вовсе пришлось работать себе в убыток, тщетно пытаясь поспеть за выдумывающим все новые скандальные рубрики Сташевским.

На этот раз я собиралась ударить на опережение.

— Папенька, у нас ведь в издательстве все гладко… — начала издалека.

Подула на обжигающе-горячую кашу, размешала подтаявшую ракушку масла в середке и с огромным удовольствием отправила в рот первую ложку.

Все-таки фабричные упаковки молока не идут ни в какое сравнение со свежим, лишь утром надоенным из коровы.

Быт в империи менялся настолько медленно, что я не успела осознать разницу в полной мере. Лишь иногда тосковала по былому, не в силах сформулировать, что именно было лучше. Трава зеленее и деревья — выше?

Только сейчас, вернувшись в юность, заново оценила мелкие, но такие важные детали.

Отец уже позавтракал и потягивал вторую или третью чашку чая, ожидая, пока я закончу. В ответ на мое невнятное бормотание лишь бровь левую приподнял, мол, продолжай, не мнись.

— Как думаете, может, мне начать выпускать небольшой листок для дам? — выпалила я и быстро добавила: — Из собственных средств. Я скопила немного, да и приданое есть…

— Приданое не трожь! — тут же вскинулся папенька. — Его еще твоя матушка собирала. Что у нас, денег нет, что ли? Глупости какие. Только вот станут ли дамы покупать отдельную газету? Им такое вообще интересно?

— Еще как, — мрачно, но с долей удовлетворения процедила я. И злорадно добавила: — Назову ее «Уездный вестник».

И усмехнулась понятной только мне шутке.

Именно так назвал свою газету изгнанный из столицы хлыщ.

Уведу его задумку вместе с названием. Ему все равно недолго осталось, так хоть напакостить напоследок не успеет.

— «Уездный вестник»? Солидно, — поглаживая аккуратную бородку, заметил отец. — Мне кажется, больше для объявлений или деловых вестей. Про налоги, про акции…

— Нет-нет, такое вряд ли будет пользоваться популярностью, — замахала я обеими руками. — Вот в столице еще может быть. У нас же…

Договаривать не стала, и так все понятно. Небольшой тихий уезд, где самый крупный город — наш Унгур, на тридцать тысяч жителей. Тридцать две, в прошлом году пересчитывать приезжали. И по всей губернии еще пятьдесят тысяч, дай боги, наскребется.

Не то чтобы все друг друга знали, но жизнь здесь мирная и, прямо скажем, скучная. В отличие от столицы, где постоянно кипят страсти: то посланник Османдии на балу надерзил княжне, то новый прибор светящийся изобрели и давай ругаться с Саксонией — кто первым опыты поставил…

Здесь же сплетни и слухи станут приятным разнообразием среди обыденности. С высоты прожитых лет я понимаю, почему газетенка господина Сташевского так взлетела.

Он бил в самую уязвимую точку человеческой натуры.

Любопытство.

Что там, за высоким забором соседа? Какие ухищрения применила дама Х, чтобы выглядеть на двадцать лет моложе? Какой туалетной водой побрызгаться, чтобы все кавалеры попадали к твоим ногам?

Я предложила бы не мыться недельку-другую, но у каждого свои методы.

— Ну что ж, раз ты уже все решила и продумала, почему бы и нет? — хмыкнул папенька, залпом допивая чай и поднимаясь. — Только не соблаговолите ли, уважаемая деловая барышня, сначала помочь своему престарелому отцу с версткой?

— Конечно, я от вас никуда не денусь, — радостно заулыбалась я. — Ни сейчас, ни потом.

И уж точно прослежу, чтобы дело, основанное моим дедом, не пошло бесславно ко дну, как в прошлый раз. То, что я затеваю, не только не помешает «Унгурским ведомостям», а наоборот — может поднять их популярность.

Идей у меня хоть отбавляй, хватит на два издания и еще останется!

***

Типография располагалась в соседнем доме, до которого нужно было добежать по свежему хрустящему снегу.

Что я с превеликим удовольствием и сделала.

Внутри уже негромко сбивчиво перестукивались литеры, шуршали буквами наборщики и переругивались операторы печатного станка. Что-то у них опять заклинило.

Надо бы заказать новый. А лучше не один, сразу в расчете на дополнительные мощности. Благо свободных денег у нас сейчас достаточно.

Сделав мысленную пометку, я с головой окунулась в привычную, пусть и полузабытую утреннюю рутину. Проверить каждую строчку, примостить картинки, добавить заголовки, оценить первую пробную страницу… и дальше слушать, как ритмичные удары пресса штампуют все новые экземпляры сегодняшней газеты.

Глаза заслезились.

Как давно я не следила за процессом вот так, по-хозяйски?

Писать статьи продолжала до конца, но сдать их редактору и прочитать поутру в свежем номере — совсем не то, что наблюдать за рождением каждого экземпляра. Нет ощущения причастности к чуду.

Солнце успело подняться и рассияться вовсю, когда последняя стопка листков покинула типографию. Четыре телеги повезли тираж по окраинам губернии, а десять мальчишек разнесли оставшееся по адресам подписчиков в пределах города. Платили мы детям сущие копейки, за что меня сейчас грызла совесть.

Конечно, на фоне нищеты и это — деньги, но чем меньше даем мы, тем проще будет у нас перекупить распространителей.

Еще один подлый ход со стороны господина Сташевского, который я постараюсь предотвратить.

— Папенька, как вы смотрите на то, чтобы прибавить зарплату работникам? — предложила я по пути домой.

— Вижу, тебе деньги девать некуда, — буркнул отец в ответ. — То тебе новую газету открыть, то зарплату прибавить. Эдак мы разоримся!

— Не переживайте, я все рассчитаю. — Я взяла отца под руку, с трудом протиснувшись в плотные складки дубленки, и прижалась к родному плечу. — Лишнего не отдадим. Но людей нужно держать не страхом, а любовью. И рублем.

— Надо же, сколько в тебе жизненной мудрости! — восхитился папенька. — Откуда только взялось что?

— Вся в вас! — заверила я.

А дома меня уже ждали новые расходы. То есть модистка.

*7388 от СМ = 1880 от РХ

Глава 2

Госпожа Мартыновская прибыла недавно и совершенно не страдала от долгого ожидания. С удовольствием попивала чай с медом, вареньем и свежими пирожками, на которые наша кухарка была особая мастерица.

Заметив меня, она поднялась из кресла всем своим пышным телом и обрушилась на меня неудержимыми складками.

— Милая моя Софья, что вы еще надумали? — воскликнула Тереза с предвкушением.

Папенька на мои причуды не скупился, и наряды мои сменялись почти с той же скоростью, что и у столичных барышень. Другой вопрос, что предпочтения провинциальной девицы отличаются от принятых в высшем обществе. Попади я в своих лучших платьях на бал где-нибудь в Московии — засмеяли бы.

Но в прежней жизни по молодости и неопытности я этого не понимала.

— Я надумала эпатаж! — торжественно провозгласила, выворачиваясь из жарких объятий. — Дунька, неси мое новое персиковое платье! И отрез того тюля, что батюшке в прошлом году подарили.

— Да его даже на одно окно не хватит! Зачем он вам? — поморщилась Авдотья.

Все подарки, которые невозможно было пустить сразу в ход, она воспринимала как личную обиду. И купца, что преподнес батюшке бесполезные остатки ткани, тоже невзлюбила.

А зря.

Материалы у него были роскошные, просто мы со служанкой их оценить не сумели в силу общей ограниченности. Зато теперь я прекрасно знала, куда определить каждую ленточку.

Мы с Терезой допили чай, я перекусила парой булочек с яблочным повидлом. Помощницы швеи натянули платье на деревянный манекен с моими размерами, расправили складки и отступили, позволяя нам оценить творение.

— Значит, все объемы убираем, оставляем гладкую ровную юбку. На шаг шириной, не более, — деловито принялась объяснять я. — Поверх — футляр из тюля, в один слой. И перчатки выше локтя, без подкладки. Наверное, пальцы придется доплести. Успеете за неделю?

Тереза не без труда поднялась снова, обошла вокруг изделия, оценивая фронт работ. Покивала своим мыслям и повернулась ко мне.

— Занавески на моей памяти в ход еще никто не пускал, — хмыкнула она. — Должно получиться красиво, но необычно. Вы уверены, барышня, что готовы к пересудам? Кумушки ведь ваше появление на балу так не оставят. Это же для Последней ночи года наряд, верно?

— Да. Ничего, через пару лет все так одеваться начнут, — фыркнула я.

В столице мода на простые силуэты, украшенные лишь вышивкой и кружевом, началась еще с лета. Но к нам в Унгур она докатится лишь через год-другой — перерисованными из журналов фасонами, полученными по почте от подружек выкройками.

В прошлой жизни первой в столь эпатажном виде на балу появилась вдовушка Пташинская, у которой поселился заезжий хлыщ. Не просто снял комнату, а еще и осыпал подарками, в том числе крайне модными украшениями и платьями, заказанными по лекалам из самой Московии.

Дама она фигуристая, темнобровая и волоокая, мужа схоронила давно и в приезжего красавца вцепилась намертво. Наверное, на выгодный брак рассчитывала. Но увы — не дождалась. Десять лет господин Сташевский морочил ей голову, после чего помер.

Познакомились они на том же пресловутом балу Последнего дня года.

Нас с госпожой Пташинской подругами не назвать, но и зла я ей не желала. Потому сделаю все, чтобы ей не пришлось тратить лучшие годы зазря.

Не следует им встречаться.

Правда, как этого избежать, я еще не придумала. Но для начала будет неплохо перевести внимание господина Сташевского на себя. Все безопаснее. Я-то знаю, на что способен этот негодяй, и не растекусь патокой.

Помощницы Мартыновской аккуратно упаковали платье и тюль. Работы им предстояло не очень много — основа-то прежняя, на нее сверху слой посадить недолго. Но делать это они все равно будут в мастерской, а не в моей гостиной.

Проводив гостей, я снова потянулась за шубкой.

— Пойдем, прогуляемся, — кивнула Дуняше.

У меня сегодня еще куча дел запланирована. Поесть и позже можно. Тем более батюшка наверняка в кабинете заперся и не станет проверять, кушала ли дочурка.

Солнце ярко сияло на безоблачном небе, мороз сразу предупреждающе куснул за щеки, стоило переступить порог. Я плотнее закуталась в шерстяную шаль и решительно захрустела по насту в сторону реки.

Там, на набережной, за старой рыночной площадью, располагалась заброшенная типография. Ее прежнего владельца, справедливости ради, разорила не моя семья — он и сам справился. Писал то, чего не следовало, получил несколько предупреждений, а после газету и вовсе прикрыли — во избежание.

Здание уже четверть века стояло опечатанным, и о нем ходила дурная слава. Покупателей на пустое до гулкости помещение не нашлось. Дороговато для окраины города, жить в таком невозможно и под фабрику не переделать: места внутри мало. Вот и стояло нетронутым, ожидая, пока приедет из столицы господин Сташевский.

Но не дождется.

Управляющий, назначенный группой кредиторов после банкротства и ссылки владельца, уже притоптывал в нетерпении под дверью. Получив с утра уведомление о приходе покупателя, господин Овчинский несказанно оживился. Ему изрядно надоело печься о безопасности типографии, и он не чаял избавиться от обузы.

При виде меня его энтузиазм подувял.

«Зачем явилась эта барышня?» — ясно читалось на обрюзгшем от излишеств лице.

Я радостно заулыбалась, демонстрируя благонравие.

— Здравствуйте, уважаемый господин Овчинский! Меня папенька послал, — начала с кодовой фразы.

Бодрость разом вернулась в осоловелый взгляд управляющего.

Папенька — это уже серьезный разговор.

— Чего изволит господин Мещерский? — поинтересовался он учтиво, звеня связкой ключей. — Неужели расширяться надумал?

— Да, маловато места у нас, — хлопая глазами, пропела я, старательно изображая наивную дурочку.

Пожалуй, до развода такой и была. Иначе не повелась бы на красивые ухаживания и прочувствованные речи Каменецкого. Вспоминая время перед свадьбой, я все эти годы находила все новые и новые тревожные звоночки, которые опытная замужняя дама заметила бы влет. Но увы — матушки у меня не было, родственниц близких тоже, а папенька к намекам был так же глух и слеп, как большинство мужчин.

Чего стоило, например, близкое знакомство с владельцами игорных домов и ипподрома? А увивавшиеся вокруг моего жениха актрисы, многочисленные приятели и какой-то откровенный сброд? Сам он объяснял такую популярность своей щедростью, но меня никогда не занимал вопрос, откуда у него вообще берутся деньги. А зря.

Своего дела у Анджея не было, земель тоже. Незадолго до брака со мной ему посчастливилось унаследовать небольшую, но приятную сумму от престарелого дядюшки, и он в кои-то веки не просадил ее сразу, а пустил в ход с умом.

Потратил на ухаживание за той, кто обеспечит его до самой старости.

Ну, он так думал.

Но не прошло и пяти лет, как наша с батюшкой газета разорилась. И мы вместе с ней.

Ох, как муж злился… Пытался даже руку на меня поднять, да не вышло. Я с детства себя в обиду не давала, да и сильна не по-женски. Все эти наборные планки и литеры весят будь здоров, таскать их ежедневно — не каждый спортсмен так тренируется.

В тот момент мне было не до разборок с супругом. Папенька от переживаний слег, я разрывалась между переговорами с банком и кредиторами и больничной койкой.

А затем отца не стало.

И на меня разом обрушилась взрослая жизнь. Когда не за кого спрятаться, не на кого положиться, прийти посреди ночи поплакать — и то не к кому. Про мужа я уже все поняла и на его помощь не рассчитывала.

Однако оказалась не готова к тому, что Анджей не просто разведется, а еще и обвинит меня в развале брачного союза. Мол, недостаточно внимания ему уделяла и наследника не родила.

Лишь много позже, две жены и десяток любовниц спустя Каменецкий выяснит, что бесплоден как раз он. Но мне, опозоренной и униженной, это никак не поможет. Да и не стал бы он публично признаваться в таком. Слухи поползли по городу сами. Его третья супруга категорически не умела держать язык за зубами.

— Ну пойдемте, покажу вам домишко, — заявил тем временем управляющий, вырывая меня из череды неприятных воспоминаний. — Здание добротное, прочное, отлично тепло держит, зимой не выстывает.

Будто вопреки восхвалению, замок на двери промерз и заклинил. Пришлось ждать, пока господин Овчинский, вполголоса выражаясь, сначала воевал с упрямой железкой, а затем плюнул и повел нас через черный ход.

Там все открылось быстро и без проблем.

— Печатные станки в рабочем состоянии. Правда, их давно не проверяли, но после суда все оставили, как было.

— Ну да, ну да, — кивала я, про себя отмечая, что рухлядь придется снести на помойку.

Недаром господин Сташевский первым делом заказал новую технику аж из самой столицы. Не от хорошей жизни, хотя средства ему и не такую роскошь позволяли. А потому что оставшиеся от прежнего хозяина прессы проще было выкинуть, чем отремонтировать.

— Здесь редакторская. — Господин Овчинский приоткрыл дверь и тут же ее стыдливо закрыл обратно. Внутри толстым слоем лежала пыль, а по полу пробежал кто-то вспугнутый. То ли мышь, то ли крупный паук — я не разглядела. — В подвале есть место для хранения архива и инвентаря. Поднимемся на второй этаж?

— Обязательно, — заверила я, первой ступая на узкие ступеньки винтовой лестницы.

Наверху пространства было куда меньше. Почти всю высоту здания поглотил печатный цех, и на помещение для персонала осталась лишь небольшая каморка под крышей. Почти как та, где я жила в последние годы.

— Окна открываются? — уточнила, оглядываясь.

— Конечно, только сейчас они проклеены, — проблеял Овчинский.

Я не обратила внимания на уточнение, ощупала раму, подергала за ручку. И правда, если бы не бумага, легко можно распахнуть, несмотря на слой снега на крыше пристройки.

Почему же тогда ему не удалось спастись?

Именно здесь погиб во время внезапного пожара господин Сташевский.

Что он забыл посреди ночи в кабинете над типографией — неизвестно, но тело его опознали совершенно уверенно.

Он не сильно и обгорел — задохнулся в дыму. Его собственная газета довольно долго смаковала подробности происшествия, перед тем как перейти в руки безутешной госпожи Пташинской.

Впрочем, ненадолго. Деловой хватки у вдовушки не было ни на грош, как и понимания, что такое издательство. «Уездный вестник» прогорел за полгода. На смену ему пришла желтая газетенка из соседней губернии, которую доставляли раз в месяц.

Мне к тому моменту было все равно: денег на выкуп типографии не осталось. Я едва сводила концы с концами. А иных предпринимателей, желающих подхватить печатное дело в Унгуре, не нашлось.

Через год и вовсе началась гражданская война.

Неожиданно, бурно и как-то слишком продуманно.

Недовольство властями бытовало всегда, это часть народного менталитета — валить все проблемы на аристократию. Кто наверху, тот и виноват, что-то вроде.

Но чтобы вот так, с восстаниями, кровопролитными стычками и взрывами…

Бунтовщики требовали отречения правящего царя, Владислава Третьего, в пользу его единственного сына. Тот, конечно же, на провокации не поддался, наследника сослал подальше, от греха, и все военные силы бросил на подавление мятежа.

Волнения продлились более пяти лет. С переменным успехом то вспыхивали новые очаги, то утихали, чтобы возродиться в другом городе.

Подозревали иностранных шпионов, что сеют раздор в нашем мирном государстве, и оппозицию, и купечество… Даже казнили с десяток человек по наветам.

А после выяснилось, что воду мутил двоюродный дядюшка правителя. Мало ему было сосватать дочь за наследника, он решил ускорить процесс, опасаясь не дожить до свадьбы. Вдруг княжич передумал бы и выбрал кого другого в супруги. Вероятность, пусть небольшая, но оставалась.

А Рафалу Велигорскому очень уж хотелось власти. Причем прямо сейчас, а не лет через двадцать, когда царь окончательно впадет в немочь и уступит престол добровольно.

В ходе следствия обнаружили множество занимательных грехов на совести предателя. В том числе взятки, подлоги и вымогательства. И сотрудничество с иностранными подданными тоже — родственник царя не стеснялся получать щедрые подношения «в счет будущих добрых отношений».

Подлеца торжественно казнили, помолвку расторгли, и в стране вновь воцарился мир.

Мы с Дуняшей как раз в разгар смуты переехали в столицу. Там меня никто не знал, и печать «разведенки» не ставила крест на моей репутации. Да и не до того было владельцам газет, поглощенным погонями за сенсациями. Какая разница, кто приносит очередной пасквиль на светских дам, если подпись все равно стоит нейтральная — С. М.

Известным журналистом я так и не стала, но свой кусок хлеба, изредка даже с маслом, имела. Ну и комнатку под крышей, которую сначала делила с верной служанкой, а после старательно прибирала в одиночестве.

Я мотнула головой, чувствуя, что в тесной мансарде мне не хватает воздуха.

— Пожалуй, насмотрелась, — пробормотала, потирая виски. — Давайте обсудим детали на улице.

— Какие еще детали? Берете или нет? — вновь набрался спеси управляющий.

Я хмуро глянула на него и принялась спускаться по винтовой лестнице обратно, приговаривая на каждой ступеньке:

— Станки никуда не годятся, их только выкинуть. Ремонт дороже выйдет. Стекла в трех окнах заменить, треснули. Хотя рамы рассохлись, так что, считай, все окна править придется. Пол перекрыть, стены побелить, трубы прочистить. Подвал мы еще не смотрели, но я представляю, что там!

— Чистота и порядок! — возмутился господин Овчинский, но вяло, без огонька.

Понимал, что я кругом права.

В архив, ныне пустой подпол, мы все же заглянули для галочки. Чтобы у управляющего после не хватило наглости прописать про чистоту.

Конечно же, чистотой там и не пахло. Влажность, сырость, по углам мох и плесень, которые еще поди выведи. Смерть для бумаги!

— Уборка и сушка за счет владельцев! — отчеканила я, выбираясь на свежий воздух и глубоко вдыхая морозную прохладу. Легкие жгло, глаза слезились. Но списывать все на затхлость я не спешила. Моих собственных переживаний и воспоминаний с лихвой хватало. — Если хоть одна плесневелая дощечка уцелеет — сделка отменяется. Сроку вам два дня.

Господин Сташевский еще не приехал. И не побежит он вот так сразу искать помещение под типографию. Мне хватит времени подписать купчую.

Управляющий краснел, бледнел, хватал ртом воздух, как рыба, и прочими способами выражал свое возмущение. Но других желающих приобрести огромное помещение на отшибе по откровенно завышенной цене рядом не имелось.

И он сдался.

— Хорошо, барышня Мещерская, ровно через два дня подготовим документы. — Он шаркнул ногой, взметнув грязноватый снег, и принялся возиться с замком.

Я подхватила под руку Дуняшу и потащила ее в центр города. Давненько не гуляла просто так, не бывала в чайных и кондитерских.

— Кофейню на площади еще не открыли? — уточнила я у служанки, ловя на раскрытую ладонь одинокую снежинку.

То и дело с неба срывались пушистые разлапистые белые звездочки и плавно ложились на непрочный наст.

— Какую еще кофейню, барышня? У нас же не столица, — удивилась Авдотья.

— Скоро откроют, — хмыкнула я, крепко подозревая, что и в столь незначительном деле без господина Сташевского не обошлось.

Очень уж он кофий любил и тут же стал в заведении завсегдатаем.

Вполне возможно, и поспособствовал.

Однако открывать забегаловку в угоду приезжему хлыщу я не собиралась. Ему надо — пусть займется. Может, лучше дело пойдет, чем с типографией. В идеале так, чтобы у нас с господином Сташевским вовсе не осталось точек соприкосновения. Пусть посвятит себя выпечке и обжарке зерен, мы же с папенькой позаботимся о новостном просвещении губернии.

Глава 3

Темнело рано. Мы с Дуняшей поспешили добраться до центральной улицы, пока солнце не зашло окончательно. Здесь уже горели редкие фонари, и прохожих было довольно много — лавки не закрывались допоздна, спеша заработать побольше до конца года. Горожане покупали подарки близким, грелись теплым взваром и чаем и просто гуляли, пока погода позволяла.

Храм на площади сиял ярко и уверенно, пылая среди серовато-бурых зданий, словно свеча во тьме. Светлый, почти белый камень с золотистыми прожилками отражал свет ламп, приумножая его.

Сердце заколотилось от невнятного предчувствия.

— Дуняш, давай зайдем, — пробормотала я непослушными губами и двинулась к ступенькам, не слыша ответа.

Волей ли богов меня перенесло в прошлое и если да — то за какие благодеяния? За свою жизнь я не успела совершить ничего толкового, достойного упоминаний в хрониках. Скорее, наоборот — прожила ее так, что хотелось забиться в угол и скулить от унижения.

Бестолково, бесполезно, уныло.

Внутри было неожиданно тепло. Я привыкла к неотапливаемым, полузаброшенным храмам будущего и сейчас в недоумении стащила шарф и варежки, оглядываясь по сторонам.

Пахло травами, медом и свежей выпечкой. Мокошь и Лада особенно ценили сладкие подношения, потому на алтаре перед их витражами всегда лежала сдоба. Остальные боги тоже не брезговали булочками, и дух в храме стоял упоительный.

Я почти позабыла, как это бывает.

На домашний алтарь сыпала, что дома найду, и оно редко было только из печи. А на службе не была уже лет десять. Не могла заставить себя смотреть на то, как гибнет вера в высшие силы.

Прогресс неумолим. С каждым открытием человек все дальше уходил от поклонения природным сущностям к поклонению самому себе. И деньгам, что позволяли наслаждаться этой жизнью, не думая о загробной.

Перезвон мелких монеток, свисающих на нитях с потолка, стал громче, словно под куполом зала пронесся ветерок.

По всему телу пробежали мурашки.

Служба еще не началась, и храм был почти пуст, не считая послушников, что степенно переходили от алтаря к алтарю, поправляя палочки благовоний в песке и убирая прогоревшие. Даров они не касались — те будут лежать примерно неделю. По преданиям, если боги благосклонны, подношение должно исчезнуть само. Но на деле такого не случалось никогда, только в сказках. Протухшее и засохшее убирали по ночам, чтобы не смущать прихожан.

Я сжала руки. Хрустнула бумага. Только сейчас вспомнила, что мы с Авдотьей зашли в кондитерскую, набрали пряников. Меня в лавках было не удержать. Пользуясь тем, что материальное благополучие вернулось, я готова была скупить весь товар. Останавливало лишь осознание, что пропадет. Не съедим.

Но пряники — они долго лежат. Можно и развернуться.

Каждому богу по отдельности поклоняться — процесс долгий и вдумчивый. Не на бегу это делается и не в зимней одежде. Зайду еще раз, подготовившись. Но и уходить, не оставив ничего, неудобно.

Вытащив из кулька пряник, я положила его на середину общего алтаря Девяти. Он стоял в самом центре храма, под небольшим окошком в маковке купола. В хорошую погоду летом в день солнцестояния лучи попадали строго на диск, создавая потрясающей красоты световые рисунки на стенах. Казалось, сами боги спускаются на землю, чтобы благословить верующих.

Сейчас ночь и свету взяться неоткуда.

Но по блюду для подношений пробежал упрямый блик. Он несся по кругу, от одного символа к другому, пока не превратился в яркую ослепляющую спираль.

За моей спиной послышался судорожный многоголосый вздох. Явление заметила не только я — послушники стояли как зачарованные.

Вспышка — и зал потемнел.

Как и блюдо.

На котором больше ничего не было.

— А куда делся пряник? — тупо спросила я в пустоту. — Так не бывает же.

Мне никто не ответил. Жрецов поблизости не оказалось, а мальчишки-служки попадали на колени в благоговейном экстазе.

Надеюсь, их россказни никто слушать не станет. Не хватало мне еще снискать славу блаженной или отмеченной богами. Неизвестно, что хуже.

А еще могут подумать, что я фокусница из бродячей труппы или нахваталась у них трюков. Тогда вообще затравят.

Помнится, как раз в этом году выступление цирка будет особенно скандальным.

Ухватив Дуняшу за рукав, я вытащила ее из храма на свежий воздух. Служанка, к счастью, стояла спиной ко мне и светового шоу не видела. Говорить я ей ничего не стала — не поверит.

Или поверит и убоится.

Не надо мне этого.

До дома мы добрались лишь к ужину. По пути успели завернуть в пару лавок, приобрести несколько рулонов отменной шерстяной костюмной ткани нежной расцветки — можно было бы обобрать папеньку, но его стиль излишне строг. Мне же хотелось чего-то более женственного, пусть и для брюк.

Отец уже сидел за столом, по обыкновению обложившись заметками.

«Унгурские ведомости» выходили дважды в неделю. Следующий тираж будет печататься перед балом, и в него нужно впихнуть не только новости, но и кучу объявлений. Например, открывающийся через два дня балаган уже прислал расписание и краткую программу. Яркий плакат выделялся среди однотипных черно-белых текстов, прямо-таки прыгая в глаза.

Наверное, моя судьба — вмешаться и в эту авантюру.

Я рухнула на стул, подтянув афишу поближе.

Дрожь после посещения храма униматься не желала. Не помогли ни забег по лавкам, ни прогулка на свежем воздухе. Упоительный аромат щей и куриных котлеток тоже не справлялся. Аппетита не было, но есть я все равно начала. Через силу.

От знакомого до боли вкуса на глаза навернулись слезы.

— Что-то случилось? Ты где была так долго? Отказали? — встревожился отец.

Он знал, что я ходила договариваться о покупке помещения под новую газету. Сам мальчишку послал, предупредить о визите. К моему удивлению, папенька воспринял мое начинание совершенно спокойно, будто только и ждал, когда я это предложу.

Настолько в меня верил?

Или сам заметил, что сухие сводки и объявления не пользуются популярностью? Просто не знал, как это исправить.

Мы ведь пытались. Тогда, после приезда господина Сташевского, мы и рубрику фельетонов открывали, и стихи печатали, и сплетни собирали. Но невероятным образом столичный хлыщ оказывался в курсе горячих скандалов раньше.

Лишь много позже я узнала, что ему помогали те самые мальчишки-разносчики. Доплата в пять копеек — и целая армия преданных, проворных и незаметных ребят в его распоряжении.

Именно потому я решила поднять оплату детям. Многие — единственные добытчики в семье. И любая мелочь для них бесценна.

Пожалуй, предложу папеньке еще горячий перекус для работников делать. Для всех, не только служащих типографии. Помнится, в годы войны на наспех организованных сходках и митингах этого и требовали, помимо прочего.

А еще нормированный рабочий день, и не двенадцать часов, больничные и защиту от увольнения.

Всего этого я им прямо сейчас дать не могу, но обязательно учту в договоре.

После разоблачения заговора царь смягчился и выполнил очень многие требования, исходившие от народа. В том числе те, что касались условий труда. Но в данный момент любая попытка изменить устоявшийся порядок может быть расценена как мятеж.

Мне только этого не хватало.

Я собираюсь исправить ошибки, а не наделать новых, чреватых казнью всей семьи.

— Все хорошо, — заверила я отца, наливая себе один половник за другим густых наваристых щей и сдабривая их сметаной. В горле по-прежнему стоял ком, но в животе настойчиво урчало, напоминая, что в нем с завтрака толком ничего не побывало, кроме сиротливого пряника. — Через два дня купчую подпишем. Я станки закажу из Рижеского уезда, говорят, там неплохие делают.

— Из Московии лучше. Но ты права, там куда дороже, — кивнул папенька.

А еще не такие надежные и быстрее ломаются, пусть и выглядят презентабельнее. Правда, выяснится это не сейчас, а лет через пять. Оба завода открыли примерно в одно время, но столичный быстро оброс заказами и начал халтурить, а провинциальный держался за каждого клиента, как за родного, и старался вовсю.

Раньше станки и вовсе везли из-за рубежа, дед лично ездил заказывал и собирал собственноручно. Хорошо, что наши тоже освоили технологию.

— На представление думаешь сходить? — кивнул отец на афишу, которую я продолжала украдкой разглядывать. — Там медведи будут и собаки. Ты же не любишь, когда животных мучают.

— Не люблю. Но вот фокусы с удовольствием посмотрю, — задумчиво протянула я.

— Подружек позови. Давно вы не гуляли. Мало ли, женихов присмотрите!

Папенька иногда пытался изображать маменьку и намекал на мое долгое сидение в девках. Получалось у него это не слишком убедительно, однако влияние должное оказало. Стоило Каменецкому начать ухаживания, и я всерьез задумалась о свадьбе.

Не столько для себя, хотя Анджей был пригож, статен и красноречив, сколько чтобы папенька, наконец, успокоился и перестал тревожиться за мое будущее.

Подруг у меня было не так много. А как обнаружится через несколько лет — не было вовсе. Но сейчас мы тесно общаемся с двумя купеческими семьями, что, в отличие от Мещерских, не бросили привычное занятие и продолжали торговать: Кручинские посудой, а Яровские — мехами. Дочери этих родов примерно моего возраста и тоже пока не обрели семейного счастья, потому на прогулки мы чаще всего бегали вместе, как и на разные мероприятия.

Негоже девице одной появляться в театре или в цирке. Неприлично. Даже если со служанкой — все равно сомнительно. Вот если в компании две барышни или более, тогда еще ничего.

Вынужденная взаимовыгодная дружба. Как-то так.

Мы выскочили замуж друг за другом, в течение одного года.

И все трое — неудачно.

Мой оказался игроком, у Люды Яровской — бабником, из чужих постелей не вылезал, а Тришу Кручинскую муженек и вовсе бил смертным боем за малейшую провинность.

При этом поддержки от родных ни одна из нас не получила.

Я — понятно почему, папенька слег как раз в то время, как выяснилась неприглядная правда о Каменецком. Мне было не до переживаний о долгах благоверного: я пыталась одновременно и сохранить издательство, и вылечить отца.

Людвике матушка прямо сказала: «Бабий удел такой, терпи и молчи. Зато деньги в семью несет, не то что вон у Мещерской».

Трише же посоветовали не раздражать супруга. Сама, мол, виновата, попалась под руку, когда тот не в настроении.

Она и старалась. Да так, что почти из дому выходить перестала, да и с нами общаться — тоже.

И когда я обратилась за помощью, ни одна подруга не отозвалась. Просто знакомые, соседи — и те отворачивались, завидев меня, и переходили на другую сторону улицы, будто я проклята. А я всего-то развод попросила, не выдержав постоянной борьбы с кредиторами.

Уже много позже выяснилось, что Каменецкий за моей спиной пустил нехорошие слушки. Мало того, что сам по себе разрушенный брак — крест на репутации любой женщины, он меня еще и прелюбодейкой выставил. Нет чтоб сознаться публично в своих грехах! Как же! Он остался безгрешной жертвой, зато я стала роковой соблазнительницей.

Правда, на кого именно я позарилась, находясь в брачных узах, никто так и не узнал. Даже я сама.

В общем, осадочек в душе у меня остался до сих пор. Но отказаться идти в цирк с подружками означало остаться дома. Одну меня туда никто не отпустит.

Потому пришлось писать пригласительные. Благо афиши уже расклеены по городу, у нас — специальный экземпляр для печати. Папенька еще и денег за рекламное объявление получил.

Надо было бы, наверное, отказаться и вернуть задаток, учитывая грядущий скандал. Но я решила поступить по-другому.

Лучше его предотвратить.

Грустно, если праздник окажется испорчен гнусным преступлением.

Записки отправились по адресам подруг с донельзя счастливыми мальчишками-посыльными. Те за каждое послание получили по целых две копейки и радовались неожиданной прибыли.

— Балуешь ты их, — проворчал папенька, прихлебывая чай. На блюдечке рядом маслянисто поблескивали изъятые из банки с вареньем ломтики айвы — любимый его десерт. — Эдак вообще без оплаты работать перестанут.

— А какой им резон работать без оплаты? — крамольно высказалась я. Отец аж поперхнулся. — Вы сами подумайте. Их сейчас любой конкурент переманить может. Посулит на пять копеек больше, и только мы их и видели.

— Так нет у нас конкурентов-то! — не слишком уверенно возразил папенька. — Луговецкий одни объявления печатает, ему нам мешать резона нет.

— Это пока что нет, — мрачно заметила я, подтягивая ближе тарелочку с цукатами. Приятная сладковатая кислинка разлилась по языку, стирая привкус мяса и специй. — А если появятся, первым делом перекупят разносчиков. И плакала наша газета.

— Какая-то ты сегодня излишне унылая. Обидел кто? — нахмурился отец. — С чего решила, что наше детище так легко потопить?

— Не легко. Лет пять займет, — согласилась я. — Но возможно, к сожалению. И лучше заранее продумать стратегию отпора вероятным соперникам.

— Ты поэтому листок для дам задумала открывать? — озарило папеньку. — Разнообразить чтиво, но под другим названием, чтобы никто больше не подсуетился? Лихо. А что, слухи какие-то бродят? Кто-то собирается новую газету открывать?

— Нет пока, — усмехнулась я. — Просто недавно узнала, что в столице такие вот издания для скучающих супруг чиновников и бездельничающих барышень очень популярны. У нас же по светлицам никак не меньше девиц сидит! Как раз и займутся. Им радость, нам — прибыль.

— Откуда только ты все это вызнаешь… — покачал головой отец.

Осуждения в его голосе не было, скорее восхищение. Как истинный охотник за сенсациями, он уважал подобные качества в других.

Дед не зря в свое время перебрался из купечества в литераторы. Все-таки любовь к печатному слову — и сопутствующий азарт! — у нас в крови.

Куда там карточным играм! Тут пока тираж напечатаешь, такой прилив энтузиазма словишь, что потом сутки пластом лежишь.

Глава 4

Ответы на записочки пришли ближе к ночи.

Барышням настолько не терпелось приобщиться к развлечениям, что они не стали дожидаться приличного времени. Разумеется, и Триша, и Люда согласились ко мне присоединиться. Уже видели развешанные по городу афиши и ухватились за возможность сэкономить.

Нам ведь как рекламодателям бесплатно билеты полагались. Целых пять. Выдавали, видимо, в расчете на семью с детьми, но мы-то с папенькой одни, да и я уже давно взрослая. Отказываться, конечно, не стали. Мало ли? Еще разок сходим, цирк-то на месяц почти приехал.

Им резону нет быстро сворачиваться. Праздники только начинаются, за балом Последней ночи года пойдут еще приемы разной степени значимости. А там, глядишь, представление наскучит — и артисты двинутся дальше по бескрайней стране, оттачивая мастерство и готовя трюки для следующего года.

Дуняша переплетала мне на ночь косы, приплясывая и что-то напевая. Служанкам знатных дам дозволялось стоять у стеночки, их ожидаючи, а заодно смотреть представление на халяву. Без удобств в виде кресла и подушечки, и два часа на ногах, но зато какое зрелище!

Еще, конечно, простой люд заслонять все будет. За двумя рядами стульев стоят лавки, и сидящие на них редко придерживаются правил приличия. Вскакивают, машут руками и бурно реагируют на происходящее на сцене.

Но, в любом случае, все веселее, чем дома сидеть.

— Чем завтра заняться изволите? Какое платье подготовить? — уточнила верная помощница, помогая мне переодеться в ночную рубашку.

— По магазинам пойдем, нужно новую мебель заказать в типографию, старая непригодна, ты сама видела, — принялась я загибать пальцы для наглядности. — Бригаду, что нам давеча кабинет обновляла, навестим. Пусть несущие крепления проверят и вообще здание. Не верю я господину Овчинскому, хоть убей.

Заодно на предмет противопожарной безопасности попрошу покумекать. Мешки с песком, бочки с водой, еще что-то придумать. Не хочу угореть, как Сташевский в свое время. Есть подозрение, что не сам он там надышался, а помогли ему.

Вопроса, кому мог помешать столичный хлыщ, у меня не возникало. Список длинный, возглавляемый мною. Но в этом случае не я — точно.

Вдруг еще кто-то позарился на типографское дело? Или на здание? Говорят, после того как мы с Дуняшей в столицу уехали, весь квартал близлежащий снесли и выстроили огромные крытые торговые ряды. Кто тем занимался — не знаю, не интересовалась. Вообще очень многое пропускала мимо ушей, как меня не касающееся и не относящееся к сенсационным новостям.

Знала бы, что получу второй шанс, конспектировала бы и зубрила каждую мелкую деталь. А теперь придется полагаться на обрывки, сохранившиеся в памяти.

Впрочем, грядущий скандал, связанный с цирком, я помню преотлично. Ведь замешанного в нем фокусника Завьяловского позже увязали — ни много ни мало! — с самим царевым дядюшкой, Рафалом Велигорским. Не лично, через секретаря.

Оказалось, паренек учился в свое время у артиста цирка Завьяловского ловкости рук и прочим мелочам. Рос сиротой, вот и сбился с дорожки. После-то юнца подобрал его светлость, позволил дорасти от мальчишки на побегушках до личного ассистента князя. А навыки никуда не делись. Судя по мастерству, с которым юное дарование подделывало векселя по приказу князя, — еще и превзошло учителя.

Сам же господин Завьяловский попадется с поличным в момент вымогательства у самого губернатора по поддельной долговой расписке. Схема та же, которую проворачивал князь, только масштабом помельче.

Как наш управитель, господин Скрябинский, определил подвох, не ведаю. Но притащил мошенника в тюрьму за шкирку, сдал в околоток и требовал возмещения ущерба. К нему еще несколько зажиточных горожан присоединилось.

Однако до суда дело так и не дошло.

Фокусник скончался в камере при подозрительных обстоятельствах.

Поговаривали, что заткнул его кто-то. Но кто — предпочитали не уточнять. Сами не знали, а если и додумались до чего, то опасались произнести такое вслух.

За наговор на члена царской семьи казнят и не помедлят.

Лезть в придворные интриги я не собиралась. Как и позволить гаденышу избежать правосудия. В тюрьму господину Завьяловскому нельзя, это понятно. Но и беззакония не допущу. А значит, следовало его припугнуть на первой же жертве.

Только вот кто ею стал? Не помню.

Ждать, пока шантажист доберется до губернатора, не получится. До господина Скрябинского еще человек десять невинных пострадало.

Придется рискнуть и проследить за господином Завьяловским. Насколько мне известно, первый объект он выберет в день открытия цирка. Вот и посмотрю, на кого он нацелится.

***

Спала я ночью плохо.

Сначала в темноте мерещилось всякое.

Попросила Дуняшу запалить свечу. Лучше не стало — тусклый огонек разогнал призраков по углам, откуда те щерились неясными тенями.

Закрывать глаза было страшно.

Казалось, я вот-вот очнусь в холодном больничном коридоре — ведь палату нищей машинистке никто выделять не станет — и вернусь в безрадостную, безнадежную старость.

То и дело я украдкой ощупывала себя. Проверяла, по-прежнему ли нахожусь в девичьей светлице, в привычной ночнушке, под любимым толстым одеялом. Наматывала плотнее матушкину шаль вокруг плеч, поправляла чепец.

Еще бы к зеркалу бегала, но мне было жаль тревожить Дуняшу. Она и так, бедная, проваландалась со мной до глубокой ночи. То водички барышне, то огонек зажечь, то потушить… Пусть отдыхает.

Лишь когда за окном порозовело, я забылась коротким, тревожным сном. Чтобы подскочить с первым петушиным криком и метнуться к трюмо.

— На месте! — выдохнула с облегчением, щипая себя за щеки, чтобы вернуть им румянец.

С синяками под глазами от недосыпа ничего не поделать. После обеда вздремну, может, получится хоть при свете дня расслабиться.

— Что с вами творилось-то ночью, барышня? Вертелись, как ужица на сковороде, — проворчала Авдотья, ставя таз для умывания. — Проголодались, что ли? Сказали бы, я б вам печенье с молоком принесла.

— Нет, все хорошо, — искренне и широко улыбнулась я. — Просто мысли в голову лезли всякие.

— Дело вы сложное затеваете, нелегко будет, — понимающе закивала Дуняша. — Может, передумаете? Не женское это занятие, в литерах копаться да среди рабочих отираться.

— Лучше так, чем побираться и каждую копейку считать,— резковато отозвалась я и мягче добавила: — Ты подумай вот о чем. Выйду я замуж — и что, продолжать у папеньки деньги брать? Или дома сидеть, рассчитывая на милость супруга? Свой доход должен быть, чтоб жених будущий не расслаблялся.

По закону все имущество жены после брака переходило к мужу. Единственное исключение — недвижимость. На чье имя записан дом или фабрика, тому и принадлежат. Девиц чаще всего выдавали с запасом тканей, денег и драгоценностей. Практически подарок новой семье.

Потому я заранее собиралась себя обезопасить и с этой стороны. Брать с меня нечего, все вложено в типографию — так претендентам на руку и буду говорить. Посмотрим, кого привлечет столь «завидная» невеста.

Не то чтобы я вовсе не хотела замуж. Хотела, конечно. Только чтоб жениха привлекали не материальные блага, ко мне прилагающиеся, а я как личность.

Другой вопрос, что найти такого энтузиаста посложнее, чем сенсацию в тихом провинциальном городке.

День мне предстоял суматошный.

Нужно было обойти мебельные и строительные мастерские, выбрать и заказать все необходимое для издательства — ведь, кроме станков, есть шкафы, полки для архива, столы для редакторов и журналистов и многое другое.

Договориться об уборке — у нас с папенькой слуг мало, послать их выдраивать целый цех невозможно. Наняла со стороны, в агентстве. Как только получу ключи, запущу первым делом бригаду.

Одни крысы в подвале чего стоят! Опасное соседство и для здоровья работников, и для хранящихся там бумаг. От них следует избавиться в первую очередь.

Попросила еще стены покрасить, чтоб основательно освежить помещения. А до того прежнюю облупившуюся краску ободрать. Еще один рассадник заразы.

Забежала к модистке.

Госпожа Мартыновская заказу изрядно удивилась. Лекал штанов у нее готовых не было — ведь для мужчин шили портные. Но совместными усилиями мы изобразили нечто относительно пристойное. Прямо на мне, как на манекене.

Сначала я думала про шаровары наподобие османдских. Но после вспомнила иную модель — настолько широкую и просторную, что на первый взгляд смахивала на обычную юбку. Если к ней еще запах не забыть — никто не заподозрит меня в неподобающем поведении. И в то же время удобнее бегать будет.

В том, что мне придется бегать, я почему-то не сомневалась.

Та же слежка за фокусником потребует ловкости и скорости.

После обеда поспать не удалось: задержалась в лавках до глубокого вечера. Зато проблем со сном в эту ночь не испытывала. Так умаялась, что уснула чуть ли не раньше, чем голова коснулась подушки.

Следующий день прошел не менее активно. Я забрала заказ у швеи — править почти ничего не пришлось, хвала уму и опыту госпожи Мартыновской, новые брюки сели как влитые. Жилетка и короткая меховая накидка довершили образ деловой, донельзя занятой барышни.

Ногам стало теплее, в походке появилась легкость.

Страх вновь очнуться в прежней, увядающей жизни потихоньку отступал, но не уходил совсем. Все еще казалось, что в любой момент меня может вернуть туда, где я всеми позабыта и брошена.

Именно потому хотелось прожить каждое мгновение по-другому. Более насыщенно, более вдумчиво. Не впустую.

Прежде я не обращала внимания на мелкие радости жизни вроде горячего чая в мороз или хрустящей корочки на прянике. Сейчас же каждая крошка, каждый глоток становились глубоким чувственным переживанием. Воздух казался слаще, небо голубее, солнце — ярче.

А подруги остались все такими же болтушками.

***

Заветный вечер циркового представления наступил незаметно быстро.

Вроде только что я крутилась как белка в колесе, силясь объять необъятное и успеть все разом, как вот уже ключи от типографии увесисто оттягивают мой карман, в помещении шуршат уборщики, а на крыльце топчутся две разодетые барышни, нетерпеливо ожидая моего появления.

Им тоже хотелось глянуть на новое приобретение Мещерских.

— Какая ты умничка! Папенька не возражал? Дорого обошлось? — засыпала меня вопросами Люда, налетая с объятиями и тут же вихрем уметаясь в глубины здания, не дожидаясь ответов.

— Разрешения все получила? — куда сдержаннее поинтересовалась Триша.

Она и двигалась неторопливо, с достоинством, хотя по объемам была самой хрупкой из нас трех. Я находилась примерно посерединке между сухопарой Кручинской и пышной, как сдобная булочка, Яровской.

Я взяла подругу под руку и повела по этажу.

— Губернатор заявление подписал, с этим проблем нет. Из цензорного комитета пока ответа не прислали, но не думаю, что возникнут сложности, — пожала плечами. — Бумаги все нужные собрала, нареканий у нас с папенькой никогда не было, опять же — репутация. После праздников уже и откроемся.

— Ты и правда умничка, — улыбнулась Триша. — Жаль, мои родители не пускают меня в торговлю. Зачем только училась всему…

Кручинская получила отличное по меркам нашей провинции домашнее образование. К ней ездили учителя по математике, истории, физике и химии — эти аж из столицы, а также по самым необходимым любой воспитанной барышне рисованию, музицированию и вокалу. Пожалуй, по эрудиции разве что я могла с ней сравниться, и то потому, что за отцом ходила хвостиком с малолетства.

Для чего давали ей образование, мне тоже было не совсем понятно: замуж Тришу отдали за махрового торгаша. Не купца, с претензией на аристократичность, и не предпринимателя с амбициями, а самого банального лавочника. Ну разве что место у заведения господина Лиховецкого было выгодным и располагалось поблизости от склада Кручинских. Отец ее верно рассудил: зачем возить далеко, к самой набережной, если можно сбывать товар не тратясь особо на транспортировку? Всего-то и надо выгодно выдать дочь.

Можно сказать, продать.

Подозреваю, что дела у Кручинских в тот момент шли не особо хорошо. Иных объяснений у меня нет, Тришу в семье любили и всячески баловали. Правда, кроме нее подрастали еще два брата и малышка-сестра, которых тоже нужно было как-то матримониально устраивать.

Да и будущий супруг ее женихом производил благоприятное впечатление. Не пил, шашней не водил, копеечку берег.

После свадьбы зато выяснилось, что нрав у него суровый, а копеечку господин Лиховецкий берег излишне тщательно. Трише запрещалось покупать косметику, шить новые наряды — зачем, если куча старых платьев в шкафу, перешей да ходи себе. Не говоря уже о расходах на дом. Все чеки проверялись с лупой, в случае обнаружения «растрат» на подругу орали, а то и прикладывали кулаки.

Я крепче сжала тонкий локоть Триши.

Пусть они в свое время не отозвались на мои мольбы о помощи — не от хорошей жизни так поступили. Сами выживали, как могли.

Пожалуй, следует о них в этой позаботиться. Предупредить хоть, а то и помочь с браком получше.

Но задача эта не самая насущная.

А вот фокусника выследить нужно уже сегодня. Самое сложное — я понятия не имею, как выглядит господин Завьяловский! Разве что по портретам в нашей же газете судить могу. Но там не снимок был, а нарисованный художником, причем посмертно. Так что достоверность сомнительна.

Ярмарка, раскинувшаяся вокруг циркового шатра, была в самом разгаре, несмотря на позднее время. На улице уже смеркалось, зато яркие огни каруселей и деревянных, наскоро поставленных лавок переливались всеми оттенками радуги. Цветной бумаги для украшения не пожалели.

Пахло корицей, сладкой ватой и леденцами. К соблазнительным ароматам примешивался душок пота торговцев и конского навоза. Неизбежное зло, сопутствующее праздникам.

Билеты у нас уже были, так что мы миновали будку и сразу протолкались ко входу. Цирк — не театр, снимать верхнюю одежду никто не предлагал. Я и не стала, только шубку расстегнула и шарф размотала. Внутри было не так уж жарко. Теплее, чем снаружи, чтобы сидящие не задубели, и ладно.

Тришу и Люду я пропустила вперед, сама устроилась с краю. Сразу после выступления фокусника планировала выскользнуть из зала и подкараулить его. Кажется, он в тот же день и отправится заниматься своими черными делами. Повезет, если так. Я же не могу всю ночь его сторожить! Приличной девушке нужно дома спать, а не по переулкам шастать.

Программа оказалась насыщенной и довольно интересной. Летающие под куполом гимнастки вызвали восторг мужской части зрителей, а конкурс силачей — женской. Дети пищали и верещали от каждого чиха, перевозбужденные самой атмосферой чуда.

Дрессированный медведь выглядел упитанным и довольным жизнью, а лошади и собачки лоснились ухоженной шерстью. Даже мне, не переносящей мучений животных, показалось что их здесь не сильно обижают. Четвероногие артисты выступали с энтузиазмом, ни разу не сбились и не опозорились.

Господин Завьяловский вышел ближе к концу.

Худощавый мужчина среднего роста ничем не выделялся. Разве что завитыми, сияющими в свете ламп усищами — но те, скорее всего, часть костюма и исчезают по окончании шоу. Очень уж ненатурально они выглядели.

Его умения особо не удивили. Исчезающие платки, превращающиеся в цветок бантики, вылетающие из пиджака голуби — классика. Видела я и не такое, пока в столице жила. Прямо на улицах иногда выступали более выдающиеся специалисты своего дела.

Зато номер «Письмо из будущего» вызвал мой немалый интерес.

— Уважаемый губернатор, прошу вас подписать конверт! — фокусник помахал над головой желтоватой бумагой. — Это письмо — от вас всем уважаемым зрителям нашего увлекательного представления! Вы передадите мне его завтра. Не забудьте!

— Да неужто? — прогудел градоначальник, грузно поднимаясь с места.

Посмеиваясь, он размашисто подписал где указано, на радость мошеннику.

Конечно, не все так просто. Господину Скрябинскому не подложили вексель обратной стороной, это было бы слишком рискованно. Фокусник уже давно освоил и подпись, и почерк градоначальника, как и многих других зажиточных горожан.

Что и доказал мгновение спустя.

Конверт вспыхнул и рассыпался сотней ярких искр. Господин Завьяловский широким красивым жестом обвел зал и указал на сидевшую у стены даму:

— В кармане вашего пальто — то самое письмо!

Женщина, краснея и смущаясь, пошарила по себе, нащупала конверт и показала зрителям, чтобы те дружно подтвердили — подпись та самая!

— Вскрывайте! — разрешил фокусник.

Дама, запинаясь, прочитала короткое пожелание приятного вечера. Стандартная, ни к чему не обязывающая фраза, часто произносимая в приличествующих случаю речах. Потому все дружно признали, что это точно написал сам губернатор — из будущего.

Вечер удался.

Под бурные аплодисменты господин Завьяловский раскланялся и позвал добровольца на распил.

Не дожидаясь, пока фокусник скроется за кулисами, я шепнула Трише:

— Меня не ждите, я срочно домой. Кое-что забыла.

Дуняшу я заранее предупредила, чтобы возвращалась без меня. Мол, задержусь с подружками.

Надеюсь, они не начнут сверять показания и не поднимут панику по поводу моего внезапного исчезновения.

Под прикрытием темноты прокралась мимо служанки, не привлекая внимания. Она настолько была поглощена зрелищем, что ничего не заметила.

Похрустывая свежим настом, я оббежала шатер и замерла у служебного выхода, притаившись за складкой плотной ткани.

Фокусник не выходил.

Туда-сюда прошмыгнули чернорабочие, вынося мешки с опилками и ящики с реквизитом.

Господина Завьяловского все не было видно.

Неожиданно мой рот зажала широкая ладонь, а подозрительно знакомый голос шепнул в ухо:

— Вы кто такая и что, к песям собачьим, здесь делаете?

Глава 5

Я вытаращила глаза и замычала в пахнущую дымом и свежевыделанной кожей ладонь.

Перчатку господин Сташевский снять и не подумал.

Никакого уважения к даме!

Как он собирается ответы слушать, если сказать ничего не дает?

Осознав недочет, мужчина ослабил хватку. Я воспользовалась моментом и вывернулась, попутно засадив ему сапожком в коленку.

Мелкая, но приятная месть.

— Могу задать вам тот же вопрос. Откуда вы здесь вообще взялись? — возмутилась и осеклась.

Мы вообще-то не знакомы даже! Как я объясню постороннему мою осведомленность в его делах? Непременно решит, что я шпионка или что похуже. Потому поспешно добавила: — И кто вы такой?

— У меня дело к одному человеку, — процедил господин Сташевский, из лощеного франта становясь довольно опасной личностью.

Этот образ он использовал редко. Но я его видела и не раз — когда он цедил через губу: «Не моя проблема».

Имела я глупость прийти к нему и умолять о снисхождении. Зачем разорять газету конкурента, если можно сосуществовать? Но столичный предприниматель остался глух к доводам рассудка.

— А вот что здесь забыла такая барышня, как вы…

Договорить я ему не позволила.

Хлопнуло покрывало шатра, вновь выпуская кого-то из недр вместе с облачком пара. Я в свою очередь зажала господину Сташевскому рот и подтолкнула ближе к стенке, чуть не продавив им плотную ткань.

— Тихо! — прошипела, кося одним глазом на вход.

Так и есть. Фокусник.

Ну как же не вовремя!

Впрочем, выбирать не приходилось.

— Вынуждена вас покинуть, — машинально пробормотала принятые на балах извинения и потрусила по тропинке в снегу следом за подозреваемым.

Тяжелые шаги за спиной возвестили, что отставать так просто франт не собирается.

Все так же гуськом, друг за другом, мы выбрались с огороженной территории ярмарки и углубились в переулки. Огни и смех зевак остались позади, мутные сумерки скрывали прохожих, превращая в темные силуэты. Я старалась держаться поближе к господину Завьяловскому и в то же время не попадаться ему на глаза.

Приличные барышни в одиночку, да в таком районе — редкость. Запомнит ведь, проблем не оберешься.

Наконец у одного крыльца фокусник остановился. Воровато огляделся, поднялся по ступенькам и постучал металлическим кольцом.

Открыли ему далеко не сразу и неохотно. Но господин Завьяловский, судя по отголоскам беседы, рассыпался в извинениях и вертким тараканом проскользнул внутрь.

Я плотнее завернулась в пуховую шаль, поправила воротник шубки и приготовилась ждать.

Выбивание долгов — занятие неспешное, требующее вдумчивости и тщания. Выйдет фокусник нескоро.

— Итак, расскажите, раз уж мы вновь увиделись. Зачем следите за посторонним мужчиной? — в голосе господина Сташевского явственно сквозило осуждение.

Нависнув надо мной, он мрачно сопел в район моей шляпки, заодно прикрывая от пронизывающих порывов ветра. Пусть стоит, пока пользу приносит.

Он что, решил, что я ревнивая любовница? Или хуже того — супруга?

— Денег он мне должен! — выпалила, не раздумывая.

— Он… вам? — растерялся франт.

— Да, как занял в прошлом году, так и бегает от уплаты. Делает вид, что мы незнакомы! — вошла я в роль. Дразнить господина Сташевского оказалось на удивление приятно. Эдакая мелкая месть, о которой знаю только я. — Вот я и решила посмотреть, у кого он еще занять попробует. Может, мне заодно отдаст?

— Такая милая барышня, а промышляет ростовщичеством, — покачал головой господин Сташевский. — Или вы на шантаж поддались? Не верьте ему, что бы этот гад ни обещал!

— Вижу, вы хорошо знакомы, — сощурилась я. — Пособничаете?

— Вовсе нет! Просто отлично знаю такой тип людей, — замахал на меня сразу обеими руками франт. — Они в погоне за выгодой мать родную продадут.

— Уж кто бы говорил, — пробормотала я себе под нос.

Но господин Сташевский услышал и не на шутку оскорбился.

— Я предприниматель! Неужели по мне не видно, что я приличный человек?

— По вам?

Я демонстративно смерила его взглядом. От сияющих в звездном свете остроносых ботинок до непокрытой головы, на которую постепенно оседал иней.

Сразу заметно, к нашим морозам непривычный. Недавно из столицы. Там вроде ниже нуля бывает только под праздники, а у нас частенько с октября по май снег лежит.

— По вам видно, что при деньгах вы и за модой следите. Щеголь и мот, — припечатала я и отвернулась.

— Зато не шантажист, — буркнул господин Сташевский и примолк.

С неба сыпался редкий полупрозрачный снежок. Мороз пощипывал щеки, я невольно принялась притоптывать на месте, чтобы не окоченеть.

Неожиданно плечи и шею обволокло чуть кусачее тепло. Клетчатый шарф, сдержанных серо-зеленых оттенков, пахнущий чем-то мужским, терпким и древесным, скрыл мое лицо почти полностью.

Я в изумлении обернулась.

— Вы же замерзнете! — возмутилась, пытаясь стянуть непрошеную подачку.

Вот еще, не хочу быть обязанной даже в таких мелочах!

Но мое бурное сопротивление увяло на корню.

Скрипнула дверь, выпуская довольного господина Завьяловского, и стало не до препирательств.

Мы двинулись цепочкой к следующей жертве.

До полуночи успели обойти еще четыре дома.

У последнего фокусник удовлетворенно потянулся и неспешно затрусил к центральной площади. Обратно в цирк.

Повезло, что не стал бродить дольше. Да и люди уже двери открывали неохотно: какой бы важной ни была причина, раз не пожар — до завтра подождет.

Я скосила глаза на Сташевского.

— Не пойдете у него долг выбивать? — ехидно поинтересовался он, поймав мой взгляд.

Я вздернула нос выше.

— Может, и пойду. Не ваше дело, — бросила, разворачиваясь и исчезая в переулке.

Город приезжий знал не слишком хорошо и отстал на втором повороте. Да сильно и не гнался — сдалась ему неизвестная барышня? Я ведь не представилась. Случая не было.

На балу нас бы познакомил бургомистр или его родственники. А вот так, на улице, нам, по-хорошему, и беседовать-то не полагалось.

Но как уж вышло. Когда занимаешься слежкой за подозреваемым, не до приличий.

До дому я добралась далеко за полночь.

Папенька поджидал в гостиной с ремнем. Рядом стояла заплаканная Дуняша. Ее-то не били, она испереживалась за барышню заранее.

— И где ты была? — сурово сдвинув брови, вопросил отец.

— Расследовала одну сенсацию, — честно ответила я, падая в кресло и вытягивая в сторону камина озябшие ноги.

Сил стянуть сапожки не осталось, этим занялась служанка. И сняла, и отряхнула, и к дверям отнесла.

— Да? Кто, что, почему? — оживился батюшка.

Даже воспитательный инструмент отложил.

Он и не собирался его в дело пускать. Для острастки держал, чтоб уважение внушить. Только любовь к новостям перевесила.

— Уже никто и ничего, — вздохнула я, глядя в потолок. — Там такой скандал зреет, что лучше нам держаться подальше. Аж туда!

И многозначительно дернула бровями в небеса.

Папенька понял и почтительно притих.

— Барышня, а что за шарф на вас? На мужской похож.

К счастью, Дуняше хватило смекалки не задавать этого вопроса громко и при отце. Дождалась, умничка, пока мы в светелку поднялись.

Я схватилась за шерсть в клеточку и сдернула, будто она меня укусила.

— Тьфу, забыла отдать. Потому он, наверное, за мной и спешил. Не провожать же жаждал! — фыркнула, отбрасывая аксессуар в сторонку. — Сложи как следует, заверни в бумагу. При случае отдам владельцу.

Выбросила бы, но ведь столкнемся еще не раз. Неудобно получится, будто я ему обязана чем.

Быть обязанной чем бы то ни было Сташевскому я не хотела категорически.

Утром я первым делом понеслась в тот дом, куда Завьяловский наведался ночью.

Принял меня лысоватый, но все еще довольно молодой мужчина — господин Сомовский.

Расспрашивала я его аккуратно, но, как оказалось, ничего постыдного или странного во вчерашнем визите фокусника не было. Что характерно, господин Сомовский даже не знал профессии господина Завьяловского. Тот представился предпринимателем.

Развелось их, как собак.

По рассказанной циркачом байке, в соседнем городке брат господина Сомовского занял у него небольшую сумму и никак не отдаст. А раз уж он проезжает наш чудесный Унгур, подумал — а почему бы не попросить родственника вернуть долг? Он ведь не откажет, спасет честь семьи… Карточные долги — штука коварная, за них и с работы выгнать могут.

— Можете мне, пожалуйста, показать расписку? — спросила, ни на что особо не надеясь.

Конечно, почерк будет похож, фокусник — профессионал. Но сорт бумаги или оттиски печати могли что-то подсказать.

— К сожалению, вы опоздали, — покачал головой господин Сомовский. — У меня ее уже выкупили.

Что?!

— Кто… — Неожиданная мысль ударила не хуже обуха. — Высокий, представительный господин с темными волосами, молод и хорошо выбрит?

— Похож. Господин Сташевский, так он назвался.

Он с ума сошел? Зачем ему липовые долги? Сам промышлять начнет?

«Нет, чтобы отнести их в суд», — поняла я отчетливо и ясно.

Это именно стараниями господина Сташевского в прошлый раз фокусник угодил в околоток. И сейчас франт пытается повторить свой подвиг.

Только он не знает, что тем самым приближает гибель важного свидетеля по делу о коррупции в царской семье.

Если господин Завьяловский останется на свободе, вдруг и войны удастся избежать? Донести на него в столицу, уж там-то должны найтись не продавшиеся князю Велигорскому люди! Задавить мятеж на корню.

Это ж сколько невинных жизней можно спасти!

Только самое главное при этом — чтобы фокусник прямо сейчас не попался.

Дело получится слишком громким, не замять. Небывалый скандал, все праздники обсуждаемый от нечего делать целым Унгуром и окрестными селами. Еще бы, сам градоначальник замешан!

Потому и прикончили господина Завьяловского потихоньку. Иначе в ходе расследования наверняка вышли бы и на знакомых, и на учеников, и на коллег. А там и до князя недалеко.

Махнув рукой на остальных пострадавших, я двинулась к цирку.

Учитывая, что фокусник до глубокой ночи бродил по городу, а до того отработал программу, вряд ли прямо с утра побежит по оставшимся адресам.

Ярмарка оказалась закрыта. По пустынным рядам ветер гонял разбросанные со вчера обертки и обрывки гирлянд. На входе в цирк меня развернули, как обычную зеваку, со словами «Приходите на представление и не забудьте купить билетик».

Наверное, решили, что я пытаюсь пробраться на репетицию и глянуть одним глазком бесплатно. Выгляжу я вроде бы прилично, но на халяву люди любого статуса падки.

В переулках за площадью крутились мальчишки. Играли во что-то, рисовали в снегу палками. При виде меня оживились — двоих из них я знала точно, они в нашей типографии подрабатывали.

— Кому пятак? — покрутила я монетку между пальцами. Тут же поднялся лес рук. — Я сейчас напишу записку. Передать только в руки господину Завьяловскому, фокуснику. Знаете такого?

— Найдем! — степенно заверил Ярек, один из тех двоих.

— Смотри! — погрозила я ему пальцем, выдергивая из кармана шубки блокнот. По старой привычке — из прошлой жизни — сунула вместе с карандашом, чтобы стенографировать подробности, если что-то интересное замечу. Вот и пригодились. — Про меня ни полсловечка. Какая-то барышня передала или молодой человек вовсе.

— Понял, — очень серьезно кивнул парнишка.

Не знаю уж, что он там понял и напридумывал, но улепетнул со сложенной бумажкой, только пятки засверкали. Как ни странно, малышню из цирка метлой не гнали. Видимо, к детям у работников отношение особое. Все-таки основные клиенты.

Вернулся Ярек через считаные минуты.

— Передал! — отчитался, вытянувшись по струнке и преданно глядя в глаза. Я сунула ему в ладонь заслуженное вознаграждение.

— Молодец.

Потрепала по вихрастой башке — без шапки, ужас! — и устроилась в тени здания. Отсюда открывался отличный вид на шатер и оба входа, черный и парадный. Вряд ли господин Завьяловский попытается сбежать через последний, но кто знает…

Не прошло и получаса, как полотно откинула уверенная рука и закутанный в шарф по самые уши фокусник, сжимая в руке чемоданчик, захрустел по сугробам в направлении вокзала.

Чтобы быть уверенной, я проводила его до самого поезда. Хотелось вслед платочком помахать, еле сдержалась.

Уехал господин Завьяловский в сторону столицы, но придавать значения направлению не стоило. В любой момент он мог пересесть в другой состав, а то и вовсе сойти на полпути на каком-нибудь глухом полустанке. Вряд ли он сейчас планирует встречу с бывшим подопечным. Скорее, постарается держаться как можно дальше и от него, и от двора в принципе. Жизнь фокуснику пока что дорога.

Намек в записке был более чем прозрачный.

«Ваши махинации раскрыты. Будьте осторожны, заинтересованные лица желают устранения препятствий».

Попади бумажка в чужие руки, никто не понял бы и слова. Хотя, вполне возможно, хлыщ Сташевский догадался бы, не стоит его недооценивать.

Домой я побрела в глубокой задумчивости.

Ранее мне казалось, что франта сослали сюда отбывать повинность. Вот он и развлекался, открыв типографию и мимоходом разоряя честных горожан.

Но что, если все не так просто, как кажется на первый взгляд?

Какое дело владельцу издательства до старого мошенника? Ведь Сташевский точно знал, что векселя поддельные. И тем не менее их скупил.

Неужели из столицы его попросили именно за то, что начал копать не под того человека? Член царской семьи — не простой фокусник, против него нужны веские улики и множество свидетелей преступлений. Одного не достаточно — получится как с господином Завьяловским.

Нет человека — нет проблемы.

Неприязнь моя к столичному незваному гостю никуда не подевалась. Но слегка поугасла, притушенная рациональными размышлениями.

Если господин Сташевский здесь действительно ради того, чтобы собрать доказательства против Рафала Велигорского, я могу повременить с местью. И даже помочь чем сумею.

Влезать во второй раз в жернова гражданской войны отчаянно не хотелось.

Глава 6

Открывать накануне праздников новое дело — занятие не для слабонервных.

То материалы потеряются по дороге, поскольку возница начал отмечать заранее и не проследил должным образом за крепежом, то приказчики забудут в список включить уже оплаченный рулон-другой тканей… Чисто случайно, разумеется.

Так что металась я пуще белки в колесе, пытаясь объять необъятное и успеть повсюду. Не то чтобы куда-то опаздывала — все же свое дело, когда откроюсь тогда и откроюсь, но хотелось как можно скорее.

Господин Сташевский уже здесь, в городе. Наверняка начал подыскивать место под новую типографию. Я заняла самое удобное, практически готовое к эксплуатации помещение, но есть и другие.

Заброшенная фабрика, где раньше выпускали мебель. Она в пригороде, но достаточно близко от дороги.

Особняк Вележских. Семья не так давно уехала, и дом пока стоял пустым.

Разумеется, расходы будут куда больше, но столичный хлыщ на бедность не жаловался. Пусть раскошеливается.

Однако я недооценила наглость господина Сташевского.

Накануне бала, когда я сидела в кабинете, проверяя счета за ремонт, в дверь постучала встревоженная Дуняша.

— Барышня, к вам посетитель пришел. Красивый! — добавила она, подумав, свистящим шепотом.

— Что хочет? — без особого интереса осведомилась я, пытаясь выловить затесавшуюся ошибку.

Она там точно была, поскольку баланс не сходился, но где именно, никак не понять.

— Не знаю, — пролепетала служанка, потупясь. — Он сказал — будет вести переговоры только с владельцем.

— Где он сейчас? — тряхнула головой, потерла виски, выплывая из математического кошмара и концентрируясь на настоящем.

Догадываюсь, кто мог пожаловать, но не ожидала, что господину Сташевскому действительно хватит на такое самоуверенности. Знает же, что я недавно приобрела здание, неужто правда надеется перекупить?

— На улице ждет. Внутрь я его не пустила, — надулась Дуняша.

Видно, обиделась, что с ней отказались беседовать.

— И правильно сделала, — усмехнулась я, подходя к окну.

Вот он, стоит, голубчик. Новый шарф намотал, тоже в клеточку, и делает вид, что ему не холодно.

Я достала из нижнего ящика стола бумажный сверток и деловито спустилась вниз. Дуняшу отправила присматривать за рабочими — ни к чему ей слушать, как я лаяться буду.

— Это вы? — изумился господин Сташевский вместо приветствия.

— И вам доброго утречка и не хворать, — жизнерадостно прочирикала я, вручая оторопевшему хлыщу «подарочек». — Как чувствовала, что вы меня выследите. Возвращаю вам вашу вещицу, не стоило так утруждаться.

— Я вообще-то здесь не за этим. — Хлыщ растерянно расковырял упаковку, убедился, что внутри его шерстяное имущество, и отчего-то слегка покраснел. — Искал хозяев здания, неких Мещерских.

— Софья Мещерская — это я, — холодно подтвердила, коротким кивком обозначая приветствие.

Все же не по правилам знакомство наше происходит, можно и поступиться вежливостью.

Много чести ему.

— Не знал, что вы владелица. Что планируете открывать? — обезоруживающе заулыбался господин Сташевский.

Но меня дешевыми уловками не взять.

— Типографию, разумеется, — отрезала я, внимательно наблюдая за реакцией.

Разозлится, что еще один конкурент появился? Сорвется? Но нет. Похоже, хлыщ был в себе уверен на все двести процентов, поскольку и глазом не моргнул.

— Если не ошибаюсь, у вашего папеньки уже есть одна. Планируете расширяться?

— Вроде того, — неопределенно помахала в воздухе рукой.

Рассказывать подробности не стану, пусть сюрприз будет. Сам господин Сташевский не больно-то распространялся о своих задумках, обрушивая их обухом на несчастного папеньку. Пусть своего кушанья отведает, не обляпается.

— Затрат-то поди сколько! — сокрушенно покачал головой хлыщ и доверительно наклонился ближе: — Вы ж барышня, зачем вам эта головная боль? Давайте я вам… скажем, вдвое заплачу, а вы мне этот дом уступите. Платьев на бал закажете, драгоценностей.

Моя вежливая улыбка превратилась в хищный оскал.

— Весьма щедрое предложение, но бал уже завтра. Боюсь, не успею, — с притворным сожалением покачала я головой. — Да и готово уже все. Нет, пожалуй, все же откажусь.

— Так а на весну гардероб обновить? — не сдавался господин Сташевский тоном опытного искусителя. — Или к лету? Золото, оно, опять же, все дорожает.

— Я матушкины платья перешиваю. И украшения у нас фамильные, пять поколений ужо носили. — Я захлопала глазами, старательно отыгрывая провинциальную дурочку, не понимающую намеков.

Наблюдать за тем, как сдержанно звереет хлыщ, было невероятно приятно.

Мелкая пакость, зато как душу греет!

— Да с чего вы так вцепились в этот сарай? — не выдержал господин Сташевский. — Я видел вашу типографию, почти в центре города, просторная, современная. Зачем еще одна-то?

— Свое дело хочу открыть, — любезно пояснила я. — Приданое, знаете ли, у образованной барышни должно соответствовать.

— Откройте лавку книжную, что ли. А издательство — занятие тяжелое, нервное, не по девичьим силам. Все равно ж разоритесь, потом будете счастливы продать по себестоимости нынешней. Только никто не возьмет. А я ведь двойную цену предлагаю!

— Вы беспринципный наглый делец, которому плевать на людей. Главное — набить собственный карман. Я таких за версту вижу, — отрезала я. — Не желаю иметь с вами ничего общего. Тем более — продавать вам типографию. Мне дорога репутация нашего городка.

Господин Сташевский от моей отповеди слегка опешил.

— Унгур-то тут при чем? — пробормотал он растерянно. И посмотрел как-то странно, с подозрением. — До вас дошли слухи?

— Какие? — притворилась я непонимающей.

Разумеется, хлыщ имел в виду скандал с его выдворением из столицы.

Шумиха в Московии стояла знатная, аж до нашего захолустья докатилась, но несколько лет спустя. К сожалению, вовремя у меня всей нужной информации на руках не оказалось, иначе могла бы потребовать закрыть листок господина Сташевского. После того как цензорат опечатывает типографию из-за порочащих репутацию царской семьи публикаций, любое последующее начинание владельца изначально находится под подозрением. Малейшая жалоба — и «Уездный вестник» прикрыли бы на все время разбирательств. А оно могло затянуться, учитывая расстояние до Верховного суда и неспешную работу почты.

Уж к чему прикопаться в сомнительных пасквилях я бы точно нашла.

Но увы — понятия не имела, что предприятие господина Сташевского висит на тоненьком волоске его самоуверенности. С другой стороны, вот мы познакомились и понятно стало: там не волосок, а целый канат. Мореходный.

— Да так. Бродят разные, — сдал назад хлыщ. — Значит, насквозь меня видите. Интуиция, видать, девичья?

— И она тоже, — мило улыбнулась я.

— Что ж. Придется пойти другим путем.

— Каким же?

— Узнаете, — хмыкнул господин Сташевский, развернулся и бодрым шагом потопал в сторону бульвара.

Я с подозрением прищурилась ему вслед. Не ожидала настолько довольного тона, будто я уже подписала купчую, а не отказалась наотрез. Что это он задумал?

Вернулась в кабинет, но погрузиться в цифры не получалось. Смутные сомнения терзали разум, и в конце концов я сдалась.

— Дуняш, давай на сегодня закроемся и домой, — предложила служанке. — Мастера закончили?

— Давно уже, — с облегчением воскликнула она.

Авдотье не слишком нравилось торчать в пропыленном, пахнущем краской и деревом помещении. Она из как раз из тех девиц, что из светлицы всю жизнь бы не выходили, знай переодевались и прихорашивались. Но судьба вносит свои коррективы вроде неугомонной хозяйки.

Сумерки уже опускались на город, но закатное солнце продолжало сиять вовсю, окрашивая стекла бордовым и оранжевым. Уже завтра бал, а после — сплошные праздники, когда работать не будет почти никто, а кто попытается — тех лучше не допускать, поскольку похмелье штука неприятная и чреватая ошибками.

Типография почти готова, осталось лишь дождаться станков и запустить первую партию. Новостную полосу я наметила заранее, помня об основных событиях того злополучного новогодия. Скандальный развод в семье Гусевских, три вальса подряд с одним кавалером барышни Воронцовской — и последовавшая помолвка, а также невероятный звездопад на третью ночь, ставший самым ярким за последние сто лет наблюдения.

Две новости из былого списка решительно вычеркнула.

Не будет ни ареста фокусника-мошенника, ни флирта девицы Мещерской с господином Каменецким. Перебьется женишок, пусть другую дуру ищет.

А вот о подругах следует позаботиться. Они не виноваты, что сделали в свое время неправильный выбор. По крайней мере могу подсказать, на кого смотреть точно не стоит. Вот на кого следует — это вопрос… Надежных, добропорядочных парней среди высшего света Унгура не так много, к сожалению.

Придется поднапрячь память.

Занятая размышлениями, я не сразу поняла, что дома гости.

А когда увидела, кто именно к нам заявился — разозлилась не на шутку.

Стол уже накрыли к ужину, ждать меня не стали, а на самое почетное место усадили господина Сташевского.

— Вы что здесь забыли? — выпалила я вместо положенного приветствия.

Хорошо, хоть переодеться успела, не ввалилась как была, в душегрейке и старой шерстяной кофте. Меня слуги предупредили, что к нам гости.

Но кто ж знал, что гости у папеньки — такие!

— Я же говорил, что пойду другим путем, — безмятежно оскалился хлыщ. — Вот и добрел потихоньку. Мы с господином Мещерским как раз обсуждаем будущее печатного дела. Не желаете присоединиться?

— Желаю, — мрачно буркнула я, уселась, не обращая внимания на батюшкин осуждающий взгляд, и уставилась на гостя.

— Я как раз говорил, что начинать дело с нуля крайне сложно, — продолжил господин Сташевский с того места, где остановился. — А новый листок, как ни крути, оно и есть. С полной пустоты.

— Отчего же. Можно рекламу дать в наших «Ведомостях», — парировала я. — И по подписчикам уведомление разослать. Мол, теперь можно заказать не одну газету, а целых две. Первый месяц по той же цене, что обычно. Распробовать, так сказать.