Czytaj książkę: «Возлюби врага своего»
Глава
Автор этого романа Александр Шляпин, "Alexandr Weimar": родился в 1959 году в городе Веймар ГДР в семье советского офицера. Много лет прожил в Германии. До 2005 года писательской деятельностью не занимался. Летом 2005 года получил электротравму в результате, которой у автора открылся литературный портал. Первый роман «ТАЕЖНЫЙ КАПИТАН» был издан издательством ЭКСМО в 2006 году. В 2008 году роман "ТУНГУССКИЙ РОБИНЗОН" на международном конкурсе кинодрамматургов ЕВРАЗИЯ-2008 стал лауреатом в жанре ЭКШН.
ВОЗЛЮБИ СВОЕГО ВРАГА
Эта история написана на основе реальных событий великой отечественной войны. В ней рассказывается об удивительной судьбе рядового немецкого солдата, призванного из художественного училища. Оказавшись на восточном фронте, в самом пекле трагических событий он, как патриот, до самой «смерти» верен присяге. Война войной, а чувства спрятать за униформу не возможно. Немец искренне влюбляется в свою русскую спасительницу, которая не смотря на суровость закона о военном времени, вытаскивает его с того света. В «плену» её очарования Кристиан понимает, что война, развязанная его страной, не соответствует его внутренним убеждениям. Он не может изменить данной присяге. Он может только умереть за великую Германию, но «воскреснув», начать новую жизнь с белого листа. Ради спасения сотен жизней соотечественников, которые оказываются в ловушке истребительного батальона НКВД, он идет на сделку с врагом и принимает их правила игры. В конце сороковых годов, он возвращается из русского плена домой, но Германия уже совсем другая страна - без нацистов и Гитлера. С головой он погружается в творчество и буквально за несколько лет становится одним из ведущих художников на фабрике художественной керамики.По эскизам русской возлюбленной, которые остались у него с войны, он создает образ «Божьей матери» для костела Северинкирхе в город Эрфурт. В 1974 году вовремя празднования двадцати пятилетия ГДР, на фабрике фарфора, он совершенно случайно встречает своего русского сына. Как офицер советской армии тот приезжает на завод в составе дружественной делегации Группы Советских войск в Германии.Во время ознакомительной экскурсии по фабрике, в мастерской не серийных заказов, на рисунках времен войны, советский майор узнает свою мать, которая умерла в одном из сталинских лагерей. Похожие авторские рисунки хранятся у него дома в семейном архиве.Советский офицер решается узнать, откуда взялись эти эскизы вдали от России.
Так, через много лет, встречается ветеран Вермахта – со своим сыном.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ИРОНИЯ СУДЬБЫ
Моя история началась задолго до трагических событий моей страны, которая по воле нацистов была втянута в самую кровопролитную войну за всю историю человечества. Она началась с того дня когда я появился на свет.
Родители меня назвали Кристиан - Кристиан Петерсен. Мне повезло родиться в Тюрингии в небольшом, но чертовски уютном городке под названием Ордруф, через который протекает небольшой ручей. Город этот не очень большой, поэтому, здесь каждый бюргер не только знает друг друга, но и дышит одним воздухом. Если бы не знаменитые фарфоровые куклы «Бэра и Прёшильда», да знаменитые органные токкаты Иоганн Себастьяна Баха, которые он творил здесь в эпоху барокко, то никто бы не знал о его существовании.
Как и сотни тысяч других немецких детей, я родился в эпоху великих перемен. В нашей семье чтили законы Германии, поэтому все случилось так, как случилось со всей Германией. Мой отец Клаус Петерсен имел специальность литейщика гипсовых форм, а мать - Кристина, служила сестрой милосердия в местном военном лазарете.
С детства, сколько я помню себя, я обожал рисовать. Возможно, именно этот талант и сохранил мне жизнь во время этой чертовой войны. Мне было всего восемнадцать лет, когда я студент высшей школы «Баухаус» в городе Дессау, был призван на службу в Вермахт.
В тот год, когда началась война, я учился на втором курсе. В виду моего воспитания и увлечения, мне не было никакого дела до политики – она была вне моих интересов. С детства я хотел служить только искусству, как служил музыке Себастьян Бах, и делать свое любимое дело столько - сколько господь отпустит мне на этот промысел счастливых дней.
В отличие от моих сверстников, у меня не было времени маршировать по улицам города в составе «гитлерюгенд». Я не был фанатично сочувствующим национал – социалистической партии, но, как все немцы, я любил обожал свою родину. Как и все немцы, я желал ей только процветания и величия. Тогда мы искренне верили в те идеи, которые доносили до нашего сознания наши вожди. Я был молод. Я был красив, и я был горд тем, что мне довелось родиться немцем.
Сейчас политики говорят, что война пришла нежданно, нет – это не правда. Мы немцы, готовились к ней. Готовились каждый день и каждую ночь. Триста шестьдесят пять дней в году мы ковали современное оружие. Танки, самолеты, корабли, подводные лодки, которые становились нашей гордостью. Фюрер вселил в нас уверенность. Фюрер вселил в нас самоуважение, и мы поверили ему, как родному отцу. Нам казалось тогда, что на плечах немецкого солдата лежит ответственность за грядущие немецкие поколения, и будущее на этой планете будет принадлежать великой Германии.
А когда пришла война, я не стал искать повод, чтобы уклониться от воинской повинности. Я, вдохновленный силой и мощью немецкого оружия, решил честно исполнить свое предназначение. Я искренне верил в правоту дела.
Наше победоносное продвижение на Восток было стремительным. Это был настоящий и молниеносный удар кинжалом, который предрекал нам легкую победу над сталинской Россией. Я и мои боевые товарищи искренне верили, что уже совсем скоро, и мы войдем в их столицу. Нам казалось, что война будет победоносно окончена парадом на Красной площади, как нам обещал великий Адольф Гитлер, и мы пройдем строевым шагом под стенами древнего Кремля.
Мы не знали, что вступив в Россию, наши мучения и неприятности только начинались. И они не заставили себя ждать, они пришли – пришли к нам - зимой сорок первого года. Не привычные к дерзким морозам, для нас европейцев, русская зима оказалась настоящим адом. Еще вечером наши танки стояли в грязи, а уже утром они настолько вмерзли в русскую глину, что их приходилось вырубать топорами и кирками.
Я никогда не смогу забыть этот жуткий холод, который стремительно опустился на нас. Он проникал в наши блиндажи, забирался под суконные шинели и превращал нас в мороженое мясо. Оружейная сталь прилипала к рукам. Если ты потерял перчатки – ты мог считать себя трупом. Через три дня пальцы синели, покрывались водяными пузырями, а потом отваливались сами по себе, и ты к своему удивлению не чувствовал никакой боли. Да, ты не чувствовал боли - ты впадал в ступор. Ты не мог осознать, что такого происходит с тобой. Если тебя не успели эвакуировать в полевой лазарет, через несколько дней ты превращался в ходячий труп. Гангрена пожирала твои конечности, и ты уже не в силах был остановить процесс гниения тела.
Вот в таком кромешном аду, в условиях двухмесячной блокады мы столкнулись с несгибаемой силой и духом русского солдата.
Основные силы группы армий «Центр», которые рвались к Москве, в декабре были отброшены от столицы. До самой весны мы оказались запертыми четвертой и третьей ударными армиями от Ржева до Великих лук. Тогда нам казалось, победа близка и мы пройдем строевым маршем по Красной площади. Но русские, собрав несметные силы, отбросили нас от захваченных рубежей на сотни километров. Вот так нашей восемьдесят третьей дивизии, под командованием генерала Александра фон Зюлова повезло наступать на фланге. Пехотный полк, в котором мне довелось служить, расквартировался в кирпичных подвалах русских церквей и в купеческих домах одного из провинциальных городов, который назвался Велиж.
Не пройдет и двух месяцев, и берлинские военные «писаки», окрестят этот город «мертвым». Они придадут ему статус непобедимой крепости. Вот такая роковая случайность спасла наш двести пятьдесят седьмой пехотный полк восемьдесят третьей дивизии от полного уничтожения.
Когда мы вошли в город, мы не успели даже обустроиться. Мышеловка захлопнулась. Большевики силами дивизии ловко обложили нас со всех сторон, подтянув личный состав четвертой армии. Выбив нас с окраин города, русские заблокировали внутри города. Так Велиж на Двине превратился в маленький «Сталинград».
Три месяца блокады для меня и моих боевых товарищей стали настоящим испытанием стойкости и доблести германского духа. С того момента, как в декабре мы встретили рождество и до самой середины апреля сорок второго года, большевики обрезали нам все связи с внешним миром.
Будучи запертыми в подвалы блиндажи и окопы мы продолжали слепо верить в тот счастливый момент, когда нам на помощь придут свежие силы и помогут разорвать эту чертову блокаду. Несмотря на потери, которые ежедневно несли наши подразделения, мы продолжали яростно сопротивляться.
Всю зиму большевистская артиллерия обстреливала и бомбила блокированный город, планомерно превращая его в выжженное поле.
Внезапно колесо фортуны изменило мою солдатскую судьбу, которая явилась на пост в образе «батарейной мамаши».
Обер – фельдфебель Краузе появился на боевом посту, словно привидение. Сжавшись от холода я растеряно смотрел на него, и ничего не мог произнести, как этого требовал формуляр караульной службы. Мои зубы отбивали чечетку, и я не в состоянии был вымолвить даже слово.
–Стоять! Буду стрелять! Пароль,- процедил я.
–Ты Крис, совсем спятил,- спросил обер-фельдфебель. – Вена – дерьмо собачье...
–Опал,- таков был отзыв.
В морозном мареве, я не сразу узнал нашего обер – фельдфебеля Вальтера Краузе. Нам всюду мерещились большевики. Поэтому у моего страха были просто огромные глаза.
–Опусти пушку, засранец! Ты что совсем чокнулся студент!? Я пришел снять тебя с караула...
-В чем дело господин обер-фельдфебель, я в чем-то провинился...
-Вестовой, только что доставил приказ командира дивизии. Тебя Петерсен, переводят в разведывательное подразделение. Обер-лейтенант Крамер ходатайствовал о твоем переводе. Тебе предстоит занять место одного ублюдка, который, умудрился пропасть в этой дыре без вести. Скорее всего его украли «иваны»...
Краузе, подышал на руки, чтобы немного их согреть и достал из внутреннего кармана казенный лист бумаги, чтобы уведомить меня что это не его прихоть.
–Вот читай - мне приказано немедленно доставить тебя в штаб!
–И что, я могу оставить пост, -спросил я испытывая необычайное чувство облегчения.
–Лемке через пять минут сменить тебя. Я дал команду и он уже собирается. Пришлось вытаскивать его из-под одеяла, чтобы объявить приказ на службу.
Пока я общался с Краузе, Карл Лемке выполз из подвала. Он был сонный и весьма раздраженный. Его конечно можно было понять: кому было интересно торчать в карауле в тридцатиградусный мороз. Даже несмотря на овчинный тулуп, который носил караульный, мороз пробирал до самых костей и нам приходилось обматывать себя газетами, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Бывает обидно, когда ты несешь службу, а твои боевые камрады сидят вокруг теплой печки, пьют французское вино, играют в карты и набивают брюхо жареным картофелем. От этого становится грустно и зябко.
Краузе достал табак и закурил трубку. Он сделал пару глубоких затяжек и сказал:
–Дай-ка мне сынок, глянуть, что у тебя там,- сказал он указывая мундштуком на карабин.- Предъяви оружие к осмотру! Не обижайся парень, но я не хочу, чтобы ты случайно прострелил мне окорок.
Я передернул затвор. Удалив патрон, я показал ему, разряженный карабин, от чего Вальтер облегченно вздохнул.
Обер –фельдфебель боялся, что я могу случайно выстрелить ему в спину, когда мы будем ползти по окопам и подвалам. Таких случаев в вермахте было довольно много и эти потери не списывались на большевиков, а висели грузом на семье погибшего.
В этот миг, на посту появился заспанный Лемке. Он увидел меня и стал канючить, словно пожилой мюнхенский угольщик, который болел артритом, но ради семьи продолжал таскать тяжелые мешки с углем.
–Черт, бы тебя побрал, Петерсен ! Ты, что сваливаешь под крылышко командира дивизии, - спросил он завидуя.
-Такова воля нашего господа,- сказал я, переводя разговор в другую плоскость.
-А ты будешь забирать свой паек, или разрешишь камрадам его сожрать,- спросил Лемке, заискивающе глядя мне в глаза.
В те суровые дни каждая корка хлеба, каждая банка сосисок или колбасного фарша были на вес золота. Это хорошо, что большевики, отступая, бросили в своих хранилищах больше трехсот тон картофеля. Он стал на время блокады нашим желанным трофеем, который спас наш полк от тотального голода.
Во время перевода из одного подразделения в другой, Краузе давал каптенармусу предписание, по которому тот выдавал убывающему солдату, суточный паёк. Это было: две банки консервированного фарша, половина буханки хлеба, или полкило сухарей, две плитки шоколада и пять порций дерьмового кофе из жареных желудей с примесью цикория.
–Ты Лемке, меньше говори – целее будешь!- злобно сказал Краузе. Обер –фельдфебель сплюнул и мы с Карлом увидели сгусток крови, который расплылся на снегу. Все было ясно у Краузе начиналась цинга.
-Черт! Дела дрянь камрады,- сказал он увидев кровавый след.
Лемке, не сдержался, чтобы не вставить свои десять пфеннигов:
–Вам господин обер – фельдфебель, непременно надо в тыл. В лазарет. Вам нужны витамины, вы, без них вряд ли дотянете до весны. Надо кушать лук, чеснок и шпик. Тогда болезнь отстанет от вас.
–Слышишь Карл, мне наплевать на твои советы! Когда ты, болтался капелькой спермы, на отцовской письке, я Вальтер Краузе, уже воевал. Не один раз я ходил в штыковую атаку и как видишь - пока цел и даже дослужился до обер-фельдфебеля.
Лемке закрыл рот. Я видел, что он не хочет вступать в полемику Краузе, чтобы не гневить нашего начальника. Я передал ему тулуп и тяжелые караульные боты на толстой войлочной подошве, которые должны были спасать нас от обморожения.
–Гренадер Карл Лемке принял пост,- сказал он с какой-то ехидной ухмылкой. - Желаю вам парни удачи! Вы только чаще пукайте. Внутренний газ вредит здоровью, -сказал он и засмеялся, обнажив свой лошадиный оскал.
-Идиот,- сквозь зубы сказал Краузе.- Меня от него тошнит как от большой кучи дерьма.
–Давай, держись и не болей,- ответил я покидая пост. -Когда русские попрут нас обратно домой, ты постарайся не нагадить в подштанники. Дерьмо Карл, оно ведь на морозе быстро замерзает и мешает бежать,- сказал я, отвечая на его гнусную шутку!
В эти дни блокады, мы по не многу сходили сума. Смерть косила наши ряды и каждому из нас приходилось сдерживать себя, чтобы не попасть в ту очередь, которая выстраивалась к ней на свидание. Через несколько дней большевикам все же блеснула фортуна и они ухлопали Карла. Пуля большевистского снайпера просверлила дыру в стальном шлеме вместе с мозгами. По поводу его кончины, парни из нашей батареи поминок устраивать не стали. Никому не было его жалко. Лемке – был отвратительной личностью. Этот шваб был из тех, кто с детства носил коричневую рубашку и фанатично стучал в полковой барабан. Он называл себя элитой немецкого народа и на всех смотрел свысока. Мы знали, что в минуты фронтового затишья, когда «иваны» сидели тихо, словно мыши под веником, он бегал к командиру зондеркоманды – оберштурмфюреру SS Ойгену Штаймле. Они были земляки и даже знали друг друга еще по довоенному времени. Карл не был «стукачом». Просто мы опасались, что в разговоре с ним он мог вспомнить имена камрадов, которым не нравилось положение дел на фронте. За это его ни кто не любил. Многие парни сторонились Карла, и поэтому были с ним всегда настороже. Новость о смерти Лемке, была воспринята в батарее, как господнее провидение и каждый камрад где-то в душе радовался этому событию.
Вот так по-фронтовому буднично, началась моя новая жизнь – жизнь в дивизионной разведке.
После грандиозного провала «великого сталинского штурма», который, состоялся в канун рождества, девятая карательная айнзац команда, которая квартировала до блокады недалеко в Сураже, получила приказ, произвести акцию устрашения. В самом начале января, «иванам» удалось потрепать карателей, отправив на свидание с богом больше батальона любимчиков фюрера. За этот позорный разгром гарнизона в Крестах, каратели устроили в городе «кровавую баню». Они согнали полторы тысячи евреев местного гетто в старые телятники и запалили их, от чего смрад от горелого мяса повис в морозном воздухе на целую неделю, пока трупы не засыпало свежим снегом.
Попрощавшись со своим сменщиком я двинулся вслед за батарейной «мамашей».
По своей службе, Краузе знал в городе все дыры и «крысиные тропы», по которым мы ползали по улицам и домам местных жителей в поисках шнапса, провианта и трофеев из шерстяных вещей.
Мы спустились в церковный подвал. Там располагалась наша батарея. Я последовал следом за ним, погружаясь в атмосферу сырости, духоты и больничного смрада. В те жуткие дни блокады в подвале православной церкви имени «святого Николая», как звали её русские, квартировал дивизион полевых пушек, «leIG –18». Здесь было тепло. Камрады топили чугунную печку, которая досталась нам от бежавших «иванов» и это тепло согревала нас от русских морозов.
Уставшие, голодные и замерзшие камрады из дивизиона лейтенанта Фрике, отдыхали на трехэтажных деревянных нарах, которые были сколочены нами в минуты затишья между боями. В соседнем помещении подвала, был оборудован полевой лазарет. Это была вотчина полковых докторов и санитаров, которые делали все, чтобы вернуть к жизни раненых и больных.
В дни блокады на душе было жутко тоскливо. Со всех сторон гарнизон был окружен русскими. Боевой дух стремительно покидал нас, как уходит воздух из пробитой автомобильной камеры. Мы неутомимо молились господу о спасении, но Бог почему–то не слышал наших молитв. Смерть продолжала пожинать свою кровавую жатву и конца этому не было видно.
Где–то там, в глубине подвала, полковой капеллан, капитан Шнайдер, осипшим от простуды голосом читал над убитыми библию. Каждый день наши выносили окоченевшие трупы на улицу в холодную церковную пристройку. Их надо было хоронить, но рыть промерзшую на два метра землю ни у кого не было желания. Этот ежедневный ритуал напоминал мне настоящее безумие. Было такое ощущение, что все мы были обречены.
Большевики старались прорвать нашу оборону, и поэтому наш полк нес значительные потери. За три месяца зимы, гарнизон потерял больше двух тысяч человек. Из пяти тысяч камрадов вошедших в город в июле 1941, к марту 1942 года, осталось чуть меньше половины.
–Студент, давай шевели окороками. Не тяни за уши осла. Схватил свои шмотки и вперед! Мне нужно сдать тебя по команде, и я сынок, хочу успеть на вечерний суп, – сказал обер – фельдфебель, стараясь улыбнуться.
Он присел к раскаленной печке и, достав трубку, раскурил её, погружая таким образом себя в нирвану.
–Черт! Ты знаешь, как я замерз,– причитал он. –Не понимаю, как можно жить в этой стране,– обращался он, толи ко мне, толи к черной пустоте. –Это просто какой-то кошмар...
–Господин обер-фельдфебель, камрады дивизиона озабочены, что у нас нет теплой униформы...
–Найди себе клочок шерстяной тряпки и не ной. Наши господа генералы знают, что делать. Мы еще два месяца назад должны были быть в Москве,– с иронией в голосе продолжил Краузе. –Если бы не большевики, которые навалили нам в декабре под столицей, то сейчас, мы бы с тобой грелись в теплых московских квартирах.
Краузе докурил. Выбив остатки табака о край печи, он спрятал трубку в карман шинели.
–Ты сынок, меня извини. Не мое дело вмешиваться в решение командования, но мне очень интересно Крис, за каким хреном тебя переводят,– спросил Краузе. –У нас и так не хватает людей. Это стало загадкой для всей батареи...
–Не могу знать? Я господин обер – фельдфебель, не ведаю планов наших командиров и не знаю, что у них на уме.
–Вот и я не ведаю,– ответил Краузе, вздыхая. Здесь сокрыта какая-то тайна.
-Возможно,- ответил я.
–Может, этот перевод связан с твоей профессией? До призыва ты, где жил? Откуда родом, из каких мест?
–Из Тюрингии, из Ордруфа!
–Из Тюрингии!? Странно! Слушай, а какого черта, ты, затесался в нашу дивизию? Мы ведь все Гамбургского призыва.
–Это господин обер – фельдфебель чистая случайность. Я бы сказал- банальная случайность! Я ведь уходил на фронт из Дессау. В то время я учился в высшей школе «Баумхаус» на художника. Мне пришлось на время уехать из дома, чтобы поступить на учебу. А после призыва, меня сразу направили в учебный батальон, который был сформирован из студентов. После учебного батальона я очутился в Целле, на учебном центре. А уже оттуда был направлен на службу в восемьдесят третью дивизию.
–Эх, Тюрингия! Тюрингия – это сила! К сожалению, я ни разу не бывал в этих краях, но слышал, что у вас чертовски красивые места, – сказал Краузе. Он глубоко вздохнул. –Ты Крис, дурак, что поперся на фронт. Сидел бы в своем Дессау и лучше малевал бы рождественские картинки. А по вечерам ходил бы в гасштетт, или синематограф и щупал бы медхен за ягодицы.
-Я доброволец...
-Ну и дурак,- ответил Краузе. - Черт, бы побрал, эти советы с их морозами и нашего фюрера, который думает, как за наш с тобой счет навалить Сталину огромную кучу! Мы уже второй месяц сидим в этой дыре, вместо того, чтобы идти вперед. Мне надоело! Надоело сидеть в этом каменном мешке в трехстах километрах от русской столицы и ждать, когда большевики доберутся до наших задниц и повесят нас всех за яйца.
–А вы господин обер – фельдфебель, где до войны жили...
–У меня в Гамбурге остались жена и дочь,–угрюмо сказал Краузе. –Хочешь, сынок, я покажу тебе фотографии?
Он достал из внутреннего кармана портмоне и протянул мне пожелтевшую карточку.
–Ты Петерсен, даже не представить себе не можешь, я в вермахте служу с тридцать девятого года. С того самого дня, как сформировали нашу дивизию. Целых три года, оторванных от цивильной жизни. Целых три года, засунутых в глубокую задницу! Теперь по воле наших генералов, мы должны вместо теплой Франции, сидеть здесь на краю света и ждать, когда «иваны» заморят нас, как крыс.
–Я бы тоже так сделал,- сказал я. -Ведь не большевики пришли к нам, господин обер – фельдфебель, а мы на радость фюреру к ним приперлись.
–Кто будет спрашивать этих дикарей! Скоро Гитлер подбросит нам пару дивизий ваффен СС, и вы молодые, сильные парни пойдете дальше - до самого Урала.
–До Урала? А вы? – спросил я.
–А я останусь здесь! Мне сорок два года, а я уже дряхлый старик с простуженными легкими и отмороженными пальцами. А что будет дальше? Возможно я даже не переживу эту зиму.
После слов сказанных «батарейной мамашей», я словно отключился и уже не слышал того, что говорил мне Краузе. Я заворожено смотрел на его семейную фотографию и думал о своем доме - о том сказочном месте, где мне довелось родиться девятнадцать лет назад. С фотографии обер -фельдфебеля на меня смотрели счастливые лица. В тот самый миг в моей голове возник образ Габриелы.
Габи – так я звал соседскую девчонку. Ей было лет шестнадцать. Она явно была в меня влюблена и даже обещала ждать с фронта. Ощущение того, что ты кому–то нужен, согревало в эти лютые морозы лучше всякого большевистского «вшивника», которые мы находили в разбитых войной домах и надевали под низ униформы. Это был настоящий рай для «партизан», как мы называли бельевых вшей. Они плодились с такой скоростью, что не было никаких средств побороть их, кроме прожарки в русской бане.
–Классные, и чертовски собой хороши...
–Еще бы, -с гордостью ответил Краузе.- Ты студент, не поверишь, –но моя Марта, была в молодости настоящей королевой. Она бельгийка. Жаль, что тебя переводят в разведку. Так бы я тебе заказал нарисовать её портрет. Я даже могу заплатить тебе десять или даже пятнадцать марок
–Пятнадцать марок,- удивился я.
–Да, двенадцать марок, я бы дал! - стал торговаться Краузе.- А что тебя удивляет?
–Двенадцать марок и банка колбасного фарша. Я готов нарисовать портрет. Если меня не убьют то мне деньги пригодятся. Может быть, поеду в отпуск.
–А ты Кристиан, славный малый! Если бы тебя не перевели, я думаю, мы бы с тобой вполне поладили. После того, как нас отсюда вытащат, у нас будет возможность отметить нашу фронтовую дружбу. Мы скрепим её бутылкой доброго шнапса.
-Я готов...
-Так и быть, бери фото, да смотри сукин сын – не потеряй! Это единственное, что у меня осталось из воспоминаний о счастливых днях.
Опасения Вальтера Краузе мне были понятны. У каждого из нас были личные тайны или даже вещи, которые служили «детонаторами» наших ностальгических настроений. Они были дороги и представлялись нам семейными реликвиями.
Я спрятал фотокарточку в жестяную коробку от леденцов со странным названием «Монпансье», которую нашел её в одном из разбитых домов. В ней я хранил всё: карандаши акварель и небольшие рисунки, которые умудрялся делать в минуты фронтового затишья. Это был мой маленький сейф, в который я прятал свой мир – мир без войны, без всего этого безумия. Это был мой «несгораемый шкаф», который хранил все мои ценности и память о днях, которые мне довелось прожить.
Вальтер Краузе не знал, да и не мог знать наперед, что через два года в июне сорок третьего, его семья погибнет под руинами собственного дома. Война придет и в наш дом. Английская многофунтовая бомба, разнесет родовое гнездо Вальтера Краузе до самого фундамента, оставив после себя глубокую воронку. Там, под грудой кирпича, она навсегда похоронит его жену, дочь и еще семнадцать человек, мирно почивавших в своих постелях. Обер –фельдфебель, никогда не узнает об этом. Вальтер погибнет ровно через месяц, во время прорыва блокады. Его мгновенно убьет раскаленный осколок русской мины. Рваный кусок железа, пробьет его голову насквозь вместе со шлемом. Мозги, словно желток из яйца вытекут через дыру на дно промерзшего окопа. На этом история его семьи, как и тысяч немецких семей будет навсегда прервана.
–А у тебя сынок, есть фроляйн? Ну, такая блудливая подружка, с которой ты в детстве играл в «доктора»?
В шутку, за привычку все знать, все видеть и влезать во все дела нашей батареи, мы называли фельдфебеля –«длинный носом». Это было его хобби. Он хотел знать о своих подопечных всё - вплоть до постельных сцен.
–Нет! Я ведь еще молод. Пока не имею желания вешать на себя этот хомут. Если вдруг меня не убьют, то я обязательно женюсь, но только это будет потом. После нашей победы. Не хочу, чтобы моя фрау, сходила с ума. Мой отец умер задолго до войны от воспаления легких. Кроме матери у меня нет никого. Хотя есть соседка. Её звать Габриела,- восторженно вспомнил я эту смешную девчонку с пшеничными косами и конопушками на её лице.
–Габриела? Габи!? – переспросил удивленно Краузе,– А ты засранец, говорил, что у тебя никого нет. Эх, студент – признайся честно, ты лжёшь старику Краузе?
–Габи, господин обер – фельдфебель, это просто соседка! Да, она молода, хотя и не дурна собой. Когда я уходил на фронт, ей исполнилось всего шестнадцать лет.
–Уже шестнадцать лет? Крис – ты глупец! Это именно тот возраст, который делает из фроляйн настоящую фрау. В этом возрасте их мокрые дырочки, которые мы так любим, покрываются нежными волосками. Они все не прочь испробовать, что такое любовь и с чем её кушают. Ты, напоследок хоть «вдул» ей, или до сих пор мастурбируешь?
Слово «вдул» вызвало у меня внутренний смех.
–Нет – не «вдул» – не догадался,–сказал я, стараясь не засмеяться. Но это у меня не получилось, и я как назло, залился веселым смехом.
–Что ты ржешь – придурок! «Вдуть» – «вдуть», это самое первое дело, что должен сделать мужчина с женщиной. Если «вдул» – значит, ты её любишь, а не «вдул», так цена тебе, как самцу один пфенниг. Ты лучше скажи, что она тебе не дала, – засмеялся Краузе. –Это не беда Крис! Эти маленькие шлюшки очень быстро растут. Ты даже не успеешь моргнуть, как она во время ближайшего отпуска затащит тебя в постель. Вот тогда, ты «вдуешь» ей по самые помидоры,– сказал Вальтер Краузе, и заржал, как наш батарейный мерин по кличке «Сталин».
–Я думаю, господи обер – фельдфебель, что этого не будет. Меня убьют, а Габриела найдет, себе какого –нибудь подстреленного офицеришку и нарожает ему маленьких киндеров. А когда эти сорванцы вырастут, они украдут из сарая мой велосипед.
В этот миг я вспомнил дом. Вспомнил сарай, где я впервые рисовал Габи совсем голую. Смешная симпатичная девчонка с рыжими волосками, которые совсем недавно появились на её девственной природе. Было смешно, но я купил её тело за всего за одну плитку швейцарского шоколада. Было это всего полгода назад. Я не знал, что окажусь здесь на восточном фронте. Ведь тогда я вполне мог уговорить её стать моей. Наверное, надо было ей «вдуть», как говорит Краузе. Вдуть – это, чтобы хоть иметь представление о том, что это такое. Я почему–то не думал, что мне придется идти на войну. А судьба, как всегда распорядилась по –своему. Теперь я здесь в России в холодном окопе, а она там в Тюрингии.
–Думает пусть наш фюрер! –сказал Краузе.–Наша задача Крис, выжить, чтобы вернуться домой и отдать долг всем немецким фрау, которые к тому времени станут вдовами. На нас с тобой будет лежать печать ответственности за их оплодотворение.
–Нам господин обер – фельдфебель, будет не до немецких фрау. Лемке сказал, что поступил приказ прорвать эту чертову блокаду.
–Твой Лемке, он собачье дерьмо. Ты больше его слушай. Он каждому вешает на уши спагетти, как говорят русские. А без поддержки - эти русские парни сделают из нас настоящий колбасный фарш и упакуют его в спичечные коробки – сказал обер – фельдфебель, натягивая перчатки. –Ну, что ты, готов?
