Czytaj książkę: «Академия "Воронье гнездо". Часть 1: Игры безумного алхимика»

Глава 1

Лотта. Иллюстрация Елены Поповой.

Мерзкая вонь резала глаза даже сквозь опущенные веки. Прогоняя остатки кошмара, я шумно вдохнула ртом и забилась в изнуряющем кашле.

– Парфина, – сипло выдавила и снова закашлялась. – Орочье приблудище! Опять на ночь налопалась фасоли?!

Ответа не последовало. Что не удивляло: если зеленокожее отродье что-то задумало, пощады лучше не ждать. Ещё минуту назад в моём кошмаре Парфина вместе с Леоной и Брит топили меня в выгребной яме. Сон-то, похоже, пророческим оказался...

Нечаянно втянула воздух носом, и желудок скрутился в рвотном позыве. Вот это вонь! Даже выгребная яма отдыхает!

– Парфина, что случилось-то? – пропищала я уже жалобно. – Сток прорвало?

И снова молчание в ответ. Такое зловещее, что даже страшный сон показался милой иллюзией.

Здравый смысл возвращался, развеивая полудрёму. Кого я зову? Не дура ли? Парфина, наверняка, убежала, спасаясь от неземного аромата, а меня оставила. Другого я от неё и не ожидала. Теперь разбираться во всём придётся самой. Что ж...

Разлепила глаза, села на постели и встретила глухую темень. Заря и не думала заниматься. Ни маглюмчика тебе, ни светляка залётного. Лишь мутный прямоугольник окна на дальней стене бросал на пол тусклые лучики лунного света.

Вгляделась во мрак. Кровать напротив кто-то аккуратно заправил. Досада отчаянно вгрызлась в сердце, кусая живую плоть. У-ух, Парфина! Даже на это время нашла, а разбудить меня, видимо, религия не позволила! Предсказуемо.

Интересно, каким богиням молятся орки?

На полу потёков канализации я не увидела. Может, правда, плохо смотрела. Жуткое правило Фергазийской Академии магических искусств, а в народе – "Вороньего гнезда", регламентировало уничтожение маглюмов в комнатах после десяти вечера. Как тут в слепца не превратишься? Ректор полагал, что это убережёт адептов ото всякого рода непотребных поступков... Ха! Я явно не самая наивная в этой богадельне.

Санузел в темноте выглядел так, словно им вообще никогда не пользовались. Неужто Парфина снизошла и взялась за ёршик?

Вот только вонь, кажется, нарастала. Накатывала волнами, как бушующее море, и грозила потопить в себе. Трудно было разобраться, откуда плывёт смрад и не мерещится ли он мне, но разбираться дальше я не могла. Сила и выдержка, знаете ли, небезграничный ресурс. Спотыкаясь, я рванула к двери. Распахнула её, мешком вываливаясь в коридор, вдохнула желанный свежий воздух, и...

Внешние маглюмы, рождая отблески мутного света, задрожали под потолком. Я застыла, вглядываясь в стены с глиняной мозаикой в песочно-жёлтых и болотных тонах. Женскую башню украшает голубая и белая мозаика! Так значит, я... в мужской?

Коварные низшие! Да будут прокляты эти башни с одинаковыми комнатами, что построены по одной схеме!

Отчаянье натянуло позвоночник струной. Едва не взвыла. Ну, как всегда: неизвестно чьей милостью влипла по самые уши. Сами-то, небось, прячутся неподалёку и ржут, как кони. Надо же быть такой глупой!

От ярости заскрипели зубы и задрожали руки. Захотелось стиснуть кулаки и бить, бить, бить гадкую настенную мозаику. Лупить, сдирая кожу в кровь и набивая синяки! Боль, когда тебя ни во что не ставят, всё равно сильнее... Я машинально занесла руку для удара, но тут же остановила себя. Надо лишить обидчиков радости и сделать вид, что не напугана: небось, наблюдают, гады... И с уверенностью найти дорогу назад: Филлагория мне поможет!

Я расправила плечи, нарисовала на лице улыбку и двинулась по закруглённому коридору. Ночная сорочка хлопала за спиной уродливым белым крылом. Филлагория явно была на моей стороне, ибо я быстро нашла выход на центральную лестницу.

Девятый ярус? Ишь, что выдумали! А Парфина-то вовсе не дура... Теперь, чтобы попасть в переход, соединяющий башни, нужно будет спускаться до второго. Что ж...

На площадке седьмого яруса одолело стойкое чувство, что за мной наблюдают. Лишь улыбнулась шире: пусть не думают, что мерзкий розыгрыш выбил меня из колеи. Пусть подавятся своей завистью к родовой магии Шарлотты Энвиллан (которая, правда, ещё не проснулась). Пусть готовятся к поражению: совсем скоро, на Эссенсусе, отсеется большинство из них. Но не я: ритуал активации обязательно пробудит мой родовой поток. И станет легче.

Ещё через два яруса появилось кое-что страшнее.

Шаги. Зловещие, неумолимо приближающиеся и заставляющие сердце заходиться... Бум-дзынь, бум-дзынь!

Я замерла у стены и попыталась с нею слиться. Так лязгают железные цепи на сапогах комендантов. Попасться им ночью – заработать выговор за нарушение режима. Два выговора – прямой путь к отчислению. Одного меня уже удостоили в прошлом месяце... Угадайте, чьей милостью?

Может, пронесёт?

Бум-дзынь. Бум-дзынь. Ближе. Ещё ближе...

Не дожидаясь, пока меня настигнет карающая длань, я рванула вверх. Старалась двигаться бесшумно, но не тут-то было! Цепи на чужих сапогах залязгали громче и чаще – комендант тоже перешёл на бег. Теперь точно не успокоится, пока не прошарит всю башню.

Отчаяние спирало дыхание, но азарт бурлил в крови. Что же делать?

В панике я метнулась на ярус и нырнула в едва освещённый коридор. Тут же смекнула, что ход опоясывает башню по кругу, и бежать дальше опасно: враг может выйти навстречу. Сапоги всё ещё громыхали, но понять откуда льётся звук было невозможно. Он шёл с обеих сторон, окружал меня, травил, вмуровывал в стены.

- А-а-а, коварные низшие! – прошипела я, преодолевая ступор, и толкнула первую попавшуюся дверь. Влетела в густую темноту и тут же в ней утонула. Ночь распахнула мягкие, как лучший кашемир, объятия и едва уловимо пахнула жасмином. Судя по тому, что тишина успела пустить тут корни, в комнате никто не жил.

Перевела дыхание и утёрла выступивший пот. Вот и отлично! Пожалуй, если я скукожусь в уголочке, меня никто не заметит.

Самообман был слаще вишнёвого пирога, но страх царапнул горло. Что, если у коменданта с собой маглюмовые капсулы? На раз-два ведь обнаружит, как ни прячься! Накатившая паника обдала холодной волной, и мышцы начали подрагивать. Я закусила губу: думай, Лотта, думай!

Темнота понемногу рассеивалась, позволяя глазам привыкнуть. В синем, тягучем мраке прорисовались контуры кровати. Недолго соображая – и, впрочем, не сумев додуматься до чего-то более адекватного – я стрелой метнулась к ней и нырнула под одеяло.

И лишь когда тишина за дверью очертила знакомое "бум-дзынь", я поняла, что рядом со мной кто-то лежит.

***

Бум-дзынь! Шаги замерли недалеко от двери. Вдалеке что-то скрипнуло, и тут же потянуло едва уловимой прохладой. Ну, точно: шерстит, гад! Страх змеёй обвил шею и пророс в голову, как ядовитый плющ, забирая остатки рассудка. Разобраться бы теперь, что пугает сильнее: неведомый мужик под одеялом или злой комендант.

И тут же, будто по велению Филлагории, тело рядом стало подавать признаки жизни. Перекатилось на бок, приподнялось на локте. Сонный голос ударился в плечо:

– Ты... кто?

Голос был мужским, но слишком высоким. Почти фальцетным, будто недоломавшимся. Как у юноши, что давно пересёк границы детства, но ещё не успел стать мужчиной. В общем, безопасным. Даже страх на миг спрятал голову.

– П-простите, – подбирать слова не хотелось: ночное происшествие украло все силы. Но приходилось. – Я думала, тут никто не живёт.

– Я что, такой незаметный? – нотки недовольства засквозили в голосе. Не такой уж он белый и пушистый!

– Нет, но... – чужое дыхание нагло скользнуло по щеке, и я задрожала ещё сильнее. – Я прячусь от коменданта. Помогите мне, прошу!

– Нечего ночами по коридорам шастать!

Сквозь шелест чужого дыхания до слуха донёсся приглушённый хлопок. А потом – знакомое "бум-дзынь", раздражающее, как тиканье часов в разгар бессонницы. По нарастающей. Смертоносное крещендо! Если выберусь из этой передряги живой, непременно напишу песню для экватора: дзынь-дзынь-дзынь, бум-бум; дзынь-дзынь-дзынь, бум-бум!

– Я не шастала!

Снова скрип открывающейся двери – уже ближе. Шаги. И тихий говор. Слова и обрывки фраз прорывались сквозь стылую тишину, но разобрать их не получалось.

– Прекрати, – незнакомец сухо хохотнул. И вовсе он не страшный. Скорее странный. – Меня не обманешь. Ведь как-то ты тут очутилась. Материализовалась?

– Надо мной подшутили, – сбивчиво проговорила я. – Наверное... Парфина угостила меня орочьим смузи из мякоти морских орехов, а потом...

– Трамбосские морские орехи? – показалось, что в голосе незнакомца прорезалось удивление. Но такое мимолётное, что угасло быстрее, чем я его поймала. – Жестоко. Весьма. В определённой концентрации их алкалоиды токсичны.

– Да знала б об этом – в глотку бы залила этой зелёной морде! – почти рявкнула я, снова поражаясь, как ловко меня провели. – Кто она вообще такая? Знала бы, кого обижает, не лезла б!

Холодный смешок иглой расковырял темноту. Настолько сухой, что мне снова стало не по себе.

– Ладно уж, – подытожил незнакомец. – Ты мне нравишься. Ты знаешь себе цену, хоть и сильно её завышаешь. Полезай-ка под кровать!

– Что? – едва не проглотила язык вместе с гордостью.

Отдалённый хлопок двери отбил желание противоречить. А когда в коридоре снова забухали шаги и зазвенели цепи, я стрелой вылетела из-под одеяла и столь же стремительно нырнула в вязкую подкроватную темень. Грации мне было не занимать: по пути я разворотила аккуратную стопку книг, напоролась на какие-то пробирки и едва не разбила нос о большой деревянный ящик. М-да. Зачем этому чудному парню целая лаборатория под кроватью? С колбами, огнёвками и такими длинными металлическими штуковинами, похожими на фонарные столбы... Неужто учебных залов мало?

– И попробуй только шевельнись, – зловредно прошептал незнакомец, задраивая узкую полоску света простынёй.

Ждать пришлось недолго, но жалкие секунды показались такими тягучими и липкими, что зачесалось в носу. Пришлось зажать переносье пальцами, чтобы не чихнуть. Парадокс, но когда дверь отворилась, и прохлада шаловливым ветерком пронеслась по полу, я мысленно воздала хвалу Филлагории. Поскорее бы всё закончилось!

Ветерок принёс сиплый храп. Что уж там, притворялся мой новый союзник отменно.

Бум-дзынь! Шаги бухали совсем рядом. Сквозь дыру, прожжённую в простыне, я разглядела белый комендантский сапог. Сердце сделало кульбит и заколотилось так, что, казалось, вот-вот меня выдаст. Ух! Лишь бы рёбра не проломило...

Едва не вскрикнула, когда пружины надо мной заскрипели, а матрац вздулся пузырём прямо над головой.

– Видел девушку? – грубо произнёс комендант, и мурашки страха оттопырили каждый волосок.

– А? – зевнув, переспросил мой случайный союзник. Пружины снова застонали, и мне на голову посыпалась пыль. Но, несмотря на временные неудобства, я готова была расцеловать бедолагу за безупречную актёрскую игру и бескорыстие.

Хотя... про бескорыстие говорить пока рано.

– Девчонка тут не пробегала?

– Какая девчонка? – снова зевнул незнакомец.

– Ну, какие девчонки бывают? – протянул комендант. – Обычная глупая курица.

От возмущения я едва не провалилась сквозь пол и не улетела на ярус ниже. Рука чесалась пролезть сквозь дыру с прожжённой каёмкой по краю и схватить сапог неприятеля за цепь. Чтобы оземь грохнулся, как мешок с мусором!

– Глупую? Не видел, – раздалось в темноте.

– Хм... – тяжёлые сапоги прогромыхали мимо и замерли точно напротив дыры. – А это что такое?

Цепочки на сапогах снова лязгнули. А потом мутноватый лунный свет заслонила густая тень. Дыхание оборвалось, а пальцы предательски задрожали, отплясывая дикий танец на каменном полу. В довершение мне как никогда захотелось чихнуть.

Нас разделяла лишь простыня. Комендант склонился и стоял, согнувшись, прямо передо мной.

Глава 2

Парфина

Иллюстрация Елены Поповой

– Что это такое? – повторил комендант грозно.

Только бы не чихнуть! Только не сейчас, Филлагория! Я стиснула переносицу пальцами и проглотила застрявший в горле комок. Снова почудилось, что получилось слишком громко. А комендантов-то наших будто из самых дальних изоляторов понабрали. Сначала обозвал глупой курицей будущую великую магессу, а теперь – "это". Словно я не наследница великого рода, а бродяга-пропоица. Или вообще не живое существо.

За тонкой преградой простыни что-то зашуршало. Я зажмурилась, словно это могло меня спасти, и приготовилась гореть со стыда под чужим озлобленным взглядом. Так вот каково это – болтаться в шаге от отчисления...

– Книжки вот читаю, – сипло пробормотал незнакомец. – Отдайте. Она стоит целое состояние.

– Лишь бы не учиться! – что-то тяжёлое хлопнуло по кровати, раскачав многострадальный матрац и присыпав меня пылью ещё сильнее.

– Так я учусь, – возразил парень. – Алхимия, философия, эмпатия, наука разума. Смотрите заголовки. А если в темноте подводит зрение, нужно заказать себе окуляры.

Интере-е-есно. Эмпатия не входит ни в одну из программ, ведь факультет менталистов оптимизировали ещё два года назад, признав нерентабельным! Так значит, странный тип ещё и душнила. Если я и видела его в Академии, то наверняка внимания не обратила. Что может быть скучнее, чем высокопарная морда, уткнувшаяся в книгу?

– Дерзость здесь наказуема, ибрес.

– Да, – отозвался незнакомец. – Я вам хотел сказать то же самое.

Я аж палец прикусила от удивления. Смельчак, однако! Не лыком шит!

– Учились б лучше этикету, ибрес!

– Я собирался хорошенько отоспаться перед семинаром, – заметил парень. – Вы – искать какую-то глупую курицу, что рыщет по башне. Давайте каждый займётся своим делом.

– И будь уверен, ибрес Вирго, – сапоги загромыхали к двери, – поутру доложу о твоём хамстве куратору. Каждому слову нужно знать цену.

Вирго? Хм... это имя или фамилия? Одно понятно точно: не видывала таких. Должно быть, вправду стандартный душный заучка.

– Я о-очень испугался, – нараспев отозвался парень. – Вы, наверное, это хотели услышать?

Снова вступать в полемику комендант не стал. Видно, не хотел показаться тупым, как курица. А жаль: у него были все шансы.

После того, как дверь бухнула о косяк, волна воздуха колыхнула простынь, а комендантские сапоги загромыхали по коридору дальше, я ещё с минуту лежала пластом и не верила своему счастью. Филлагория, наконец-то мне повезло! Наверное, я и заснула бы тут, среди склянок, формул и огнёвок, если бы Вирго (а всё-таки, имя это или фамилия?) не отдёрнул простынь и не сунулся под кровать.

– Ты ещё долго там собралась прозябать?

– Пока с яруса не уйдёт, – обронила я.

– Гиблое дело, – отрезал парень. – Он на ярусе, и его поведение предсказуемо, а вот за его пределами...

Он сипло хохотнул. Пробирки зазвенели стеклянной пустотой, вторя хозяину. Здесь всё было пропитано им, словно пирог сладким ликёром. Даже воздух, которым я дышала. А пах мой новый друг для душнилы весьма и весьма сносно...

– Отойдёт на три двери, – произнёс Вирго, как заговорщик, – проникнет в комнату – тогда и беги. Изнутри он не услышит шагов. А у тебя будет несколько секунд, чтобы добраться до лестницы. Там уже несись во весь опор, и чтоб тут тебя больше не видели. Всё поняла?

Я кивнула в темноте.

– А теперь – вылезай, – продолжил Вирго. – Времени мало.

Распластавшись на животе, я ящерицей проползла по полу. И как только у меня получилось так быстро залезть в это скопище странного мусора? Может, магия открытия путей просыпается?

Темнота очертила суховатую, но крепкую фигуру Вирго. Он сидел на кровати и протягивал мне руку, будто для дружеского рукопожатия. А я так изумилась его смелости, что сжала её. Слишком крепко: не как друг или случайная знакомая, но почти как любовница. Всё равно никто не узнает!

– Спасибо тебе, – прошептала я, – Вирго.

– Юдиас, – поправил он. – Терпеть не могу фамильярность, Лотта.

Я замерла от изумления, а пальцы, стискивающие его ладонь, сами собой разжались.

– Ну, что ты? – ровно проговорил Юдиас. – Только самый ленивый не знает имена адептов из могущественных династий. Подумать только, сегодня ты очутилась в моей постели!

– Очень хочется укоротить твой язык, – не удержалась я.

– Да не бойся ты, никому не скажу. И хватит уже на полу сидеть. Тебе пора.

Он поднялся и потащил меня за собой. Мрак, чуть разбавленный рассветом, выхватил его профиль. Строгие, несколько утончённые черты: вытянутое лицо, нос с едва заметной горбинкой, острые скулы. И вздыбленные надо лбом волнистые волосы. Юдиас оказался ниже меня ростом, но отчего-то я не хотела его отталкивать. То ли купилась на его обаяние и смелость, то ли во мне говорило слепое чувство благодарности.

"Бум-дзынь" – раскатилось по коридору где-то вдали. А потом тишину прорезал едва уловимый скрип.

– Всё, беги! – прошептал Юдиас и подтолкнул меня к двери.

Я привалилась к косяку, холодная как мертвец от страха. Прислушалась. Пространство отвечало глубокой тишиной: казалось, что мышь пробежит – услышу.

– Беги же, – Юдиас подошёл ближе, вскинул ладонь, и неожиданно провёл по моей щеке, словно утирая слёзы. Его кожа поражала нежной мягкостью, словно он сжимал между пальцами косметическую губку.

Возмущение вскинуло голову: это что ещё за выходки? Я не давала ему права касаться меня! Неужели, как и любой недалёкий типок, принял за намёк моё благодарственное рукопожатие?!

Вот только яростью пришлось поперхнуться. Потому что времени не оставалось.

Никаких прощальных речей: пусть осознает, что повёл себя, как хам! Приоткрыв дверь на ладонь, я просочилась в прохладный, зловеще-тихий коридор и побежала на цыпочках туда, откуда явилась. Филлагория, вспомнить бы ещё, с какой стороны меня принесло!

Паника придавала ускорение, ярость – силы. Ноги стремительно отсчитывали шаги и метры. До лестницы я, слава Филлагории, добралась без эксцессов. Понеслась вниз на всём пару, стараясь не шуметь. Где-то на четвёртом ярусе меня настиг отдалённый дверной хлопок. Но страх давно пропал. Я знала, что тупой куриц-комендант не выйдет с яруса, пока не прочешет все двери.

Переход между башнями пустовал, как выжженная степь. Здесь шаги казались тихими, будто шум поглощали стены, а дыхание – не таким сбитым. Пробежав в родные стены, я стрелой взлетела на четвёртый ярус. Пронеслась по привычному кругу, и...

Дверь родной комнаты была распахнута настежь, и из неё валила темень. У самого порога горбилась, морща зелёный нос, сонная Парфина. Рядом с нею гордо белела фигура второго коменданта...

***

– Вот она, – басовитый голосище Парфины взвился в воздух, который и без того сгустился и собирался закипеть.

Голова отчаянно соображала, но нужные мысли не шли. А если и заявляли о себе – стирались и таяли прежде, чем приходило осознание. Вариантов решения головоломки было, увы, не так много. Что мне оставалось? Опустить голову и повиноваться садистским фантазиям соседки по комнате? Признать неминуемое поражение? Вылететь из Академии: но не гордо уйти, а унестись силой мощного подзадного пинка?

Да скорее небо разверзнется и все приспешники Филлагории падут на землю, чем Шарлотта из династии Энвиллан сломается от чьих-то глупых хотелок!

Что ж, придётся импровизировать.

– Как хорошо, что вы тут, – я закатила глаза и подлетела к женщине-коменданту. – Мне срочно нужен лекарь! Но я не могу нигде её отыскать.

– Что?!..

Собрав волю в кулак, я вцепилась отчаянной хваткой в её рукав. Да так мощно, что комендант вскрикнула и принялась меня отдирать, будто надоедливого котёнка. Парфина тихо прыснула. Ей нравилось наблюдать мои неуклюжие попытки спастись. Приятно смотреть, как твой враг тонет. Парфина не из тех, у кого хватит человечности (или орочности?) протянуть руку помощи, если всё зайдёт слишком далеко.

– Полегче, милая, – проговорила комендант с возмущением, но беззлобно. – Ты же знаешь, что ночью нельзя покидать комнаты?

– Конечно, знаю, – с придыханием заправской актрисы заявила я и на всякий случай распахнула глаза пошире. – Но мне срочно понадобился лекарь. Парфина угостила меня смузи из морских орехов, и у меня очень сильно заболел живот. А ещё меня вырвало. Целых два раза!

Внутри потеплело, как от стакана парного молока. Хороший ход, Лотта. Может быть, тебе даже поверят.

– Морские орехи? – комендант, нахмурившись, взглянула на Парфину.

– Хотите, дыхну?! – заломив руки, выцедила я.

– Врёт она всё, – отрезала Парфина бескомпромиссно. Но её чёрные глаза беспомощно забегали. – Она просто убежала к Бимлингу!

– Это невозможно, – отрезала комендант. – Решением ректората Арзус Бимлинг сослан на восьмину домой вместе со своим… кхм, тотемом; его комната проходит санобработку от запаха.

Что? Выкусила, подлюга зеленокожая? Теперь уже радовалась я: пока тайно.

– Я не вру, гранна, – я снова потянула коменданта за рукав. – Клянусь вам! – и добавила на надрыве: – Я очень боюсь отчисления. Я не вышла бы из комнаты, если бы не думала, что вот-вот умру! Не говоря о том, что никогда не увлеклась бы дурно пахнущим ибресом!

– Позвольте, – комендант протиснулась в дверь. Достала из кармана пиджака крошечную маглюмовую капсулу и раздавила между пальцами. Ночь разбавил дрожащий розоватый свет, похожий на сияние Фергазийского заката.

– Что за фокусы? – буркнула Парфина, злобно поглядывая на меня. От её взора внутри что-то оборвалось. Приятная теплота торжества улетучилась, на смену приполз царапающий страх. Я перегнула палку. Сильно перегнула...

Но отступать нельзя. Надо заочно отомстить за завтрашнюю разборку, что Парфина с подружками мне непременно устроят.

– Открывайте все шкафы, – скомандовала комендант. – Сумки – тоже. И покрывала с постелей стяните, будьте добры.

Парфина повиноваться не хотела. Но зато я готова была работать за двоих! Я носилась по комнате, открывая все дверцы, а едва заметила в отсеке для обуви банку с морскими орехами – вспомнила об образе больной. Вполне реалистично застонав, я согнулась и схватилась за живот.

– Запрещённые продукты, – с укором проговорила комендант, разглядывая баночку. – Что скажете в своё оправдание?

– Это не моё, – отрезала Парфина. – И я знать не знаю, что она в комнату таскает и откуда.

– Так ты же... – я изобразила святую невинность. – Ты же её принесла сама. Из комнаты Леоны Глаттон. И сказала, что у неё таких ещё много!

От слов, что сами собой выскочили изо рта, похолодела душа, а кожа покрылась колкими мурашками. Защищая свою задницу, я заложила не только Парфину, но и её подругу. Орчанки и раньше не особо меня жаловали: зеленокожий народ не любит аэрийцев, и мне пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. А что теперь?.. Одна лишь Филлагория знает, увижу ли я завтра рассвет!

Но зато я доказала, что невиновна, и нарушение почти наверняка спустят мне с рук.

Что лучше: гарантированный вылет или драка, которая ещё неизвестно чьей победой завершится? Эх, пережить бы оставшиеся дни до Эссенсуса, проводить бездарную Парфину с подружайками в свободное плаванье и... начать жить, как человек!

– Да эта пафосная штучка просто завралась! – Парфина гордо вскинула голову. Её взгляд мог убить.

– Можете проверить комнату адептки Глаттон, – ляпнула я, вбивая в крышку своего гроба последний гвоздь.

– Проверю, – отрезала комендант, забирая баночку. Парфина за её спиной стиснула губы в тонкую нить. – Не сомневайтесь. Прямо сейчас. И если вы, ибреса, не соврали, я доложу куратору о нарушении.

Комендант так впечатлилась находкой, что забыла уничтожить маглюмы и оставила нас в освещённой комнате. Понадеялась на наше благоразумие, видимо. Ха! Мне до благоразумия как на четвереньках до Аэрийского рубежа, а Парфине Враттах – и того дальше.

Хлопок двери ознаменовал мою приближающуюся кончину. Злобная ряха Парфины, что вмиг стала коричневато-ржавой и засияла мелкими каплями испарины, это подтверждала.

Она надвигалась на меня, как грозовая туча на город, а я пятилась к стене, надеясь, что волею Филлагории стану невидимкой. Жалобный взгляд не помогал, неловкая улыбка – и подавно. Грозу не остановишь огородным пугалом, как ни изощряйся. Раскосые чёрные глаза Парфины раскидывали искры: казалось, что комната вот-вот воспламенится и выгорит дотла. Страх забурлил внутри, как острый и горячий суп. Мне ли не понимать, что разговор предстоит серьёзный?

Мне ли не понимать, что, возможно, не дадут и слова вставить?

Сделав по-орочьи стремительный рывок, Парфина навалилась на меня и вжала в стену. Лопатки ощутили холодный камень, а я и пикнуть не успела: лишь киселём сползла по стенке, беспомощно хватая ртом воздух. Пытаясь сопротивляться, наступила Парфине на ногу в надежде отдавить. Только той всё было по боку: кажется, и не почувствовала. Неудивительно: кожа у орков слоновья, весила соседка за центнер, а мышцы её были очень крепки. Она могла бы переломить меня пополам, но мучить ей нравилось больше, чем убивать.

– Слушай сюда, умница, – прогремел над головой грубый ледяной тон. Тонкая ткань сорочки затрещала, когда сильная рука схватила меня за шкирку и потащила вверх. – За жалобы отвечать будешь честью и репутацией. И будь уверена: мы попортим их куда сильнее, чем ты сейчас запятнала мне. Всё поняла?!

Я приоткрыла зажмуренные глаза, и зря. Злобный вертикальный зрачок пристально таращился прямо в лицо. Казалось, что этот взгляд разъедает меня, как щёлочь.

– Парфина! – я отчаянно вцепилась в плечи орчанки. – Но ведь это ты! Ты устроила этот дурацкий розыгрыш! Ты выставила меня дурой! Думала, что я просто приму это и проглочу? Ты ошиблась!

– Ха-ха-ха, какие мы нежные! – хватка на миг ослабла, но лишь для того, чтобы через секунду сделаться сильнее. Черноглазый взгляд почти царапал лицо. Из-под тонкой губы Парфины показался белый и острый клык. Таким кожу вспороть – нечего делать. – Ну и тупые ж вы, аэрийцы. Запомни, орки ничего не делают от балды. Если ты получаешь, то заслуженно. Ты попортила мои белые тренировочные гамаши, за это и поплатилась!

– Но это ты заставила меня их стирать! – от одного воспоминания, как я полоскала в мыльной воде чужие штаны и не могла воспротивиться принуждению, стало стыдно. Всё, что я сообразила тогда предпринять, дабы не очернить позором своё доброе имя – уронить в тазик сапфирную синь.

– За то, что ты облила меня и мои конспекты соком гайвары! – ехидно отчеканила Парфина. – Харэ строить из себя святую невинность, гадкая моль! Во всём, как ни крути, виновата ты, тебе и отвечать!

– Орочья память так коротка? – усмехнулась я, нарываясь. – Перед тем, как я плеснула в тебя соком, ты наступила на мои лучшие туфли, и у одной из них сломался каблук!

– Ну я же нечаянно, это и дураку понятно!

– Если бы нечаянно, ты извинилась бы!

– Перед тобой?! – Парфина раскатисто захохотала. Показалось, что стены затряслись, подпевая ей. – Перед жалкой, лживой аэрийкой?! Да лучше уж я голышом по мужской башне пробегусь!

– Давай, беги, – подначила я. – Они посмеются. А, может, глядя на твою фигуру, даже и не заметят, что кто-то зашёл не в ту дверь...

Поджав губы, Парфина тряхнула рукой, отпуская мою сорочку. Я подалась назад и влетела в стену. Кожа прочувствовала каждый камушек жёсткой кладки, и я едва не взвыла от боли. Но всё-таки нашла в себе силы поднять глаза и с укором посмотреть на обидчицу.

Парфина явно не собиралась заканчивать. Её щеки горели пятнами ржавчины, в глазах плясал сумасшедший блеск. Я слишком хорошо знала её ярость, чтобы упускать из виду. В таком состоянии она могла и дверь выбить, и клозет выкорчевать, и кроватью в окно запустить.

– А теперь... – сквозь зубы проговорила она, снова делая шаг ко мне.

Глава 3

^{AI иллюстрация}

Зелёная ладонь растопырила пальцы и стала похожа на огромного мясистого паука. А потом этот паук неожиданно прыгнул мне на шею, пригвоздив тело к кладке стены. Я даже пикнуть не успела. Короткие мгновения без воздуха растянулись резиной, превратились в часы и сложились в восьмины...

Внезапно Парфина убрала руку, отпуская меня. Не потребовалось даже судорожного вдоха: я лишь в недоумении потёрла шею там, куда впечатались крепкие орочьи когти.

– А теперь пора спать, – провозгласила Парфина и, смачно зевнув, поплелась к своей койке.

Непредсказуемость – вот самое страшное оружие. Она не даёт тебе расслабиться даже когда ты спишь и вынуждает быть начеку каждую секунду. Смотреть под ноги, оглядываться, когда идёшь по коридору; нюхать еду в попытке обнаружить незнакомый запах, трясти одежду перед тем, как надеть... Даже в клозет заглядывать прежде, чем присесть! Непредсказуемость – это про Парфину. Предугадать, куда заведёт её очередная выходка, невозможно.

А потому я считала последние дни до Эссенсуса. Ждала его с трепетом и волнением, как аэрийки ждут поцелуя Филлагории во время отбора невест для принца. Я даже завела себе календарь и каждый вечер вычёркивала числа крестиками. Эссенсуса боятся все, ибо этот экзамен в середине первого курса определяет, кто останется в Академии и продолжит обучение, а кому суждено будет вернуться домой. Все, кроме меня. Я нисколько не сомневаюсь, что пройду испытание: мощный родовой поток – это вам не шутки. На пути к великому магическому будущему оставалась лишь одна преграда – ритуал активации.

Парфина Враттах же не походила на будущую магессу. Её мать трудилась простой извозчицей, а отец – дровосеком. Соваться в магическую Академию с её стороны было, мягко говоря, неумно, но кто ж будет отговаривать желающих? Таких неумных на первом курсе целый взвод! А всё оттого, что случалось, когда магия – пусть и слабая – после активации просыпалась и у безродных, давая им путь в высший ранг. И если в Аэрии из-за близости Источника магия одарила почти всех, и расслоение не ощущалось, то в Фергазии и Крушинбэе из-за социального неравенства гремели настоящие военные конфликты.

Каждый хочет лучшей жизни даже если понимает, что это невозможно.

– Ты всё равно вылетишь после Эссенсуса, – тихо проговорила я, уже когда сон дурманил голову, а тяжёлые веки наплывали на глаза. – Нечего вымещать свою зависть на других.

– Ты доживи сначала до Эссенсуса своего, – ответила в темноте Парфина. – Клык даю: вылетишь в ближайшие дни. И покатишься в свою Аэрию, как бублик.

Мне хватило ума замолчать. Уж я-то знала: они могут это устроить.

***

Утро выдалось на удивление спокойным, если не считать того, что я проспала. Когда я открыла глаза, до начала лекции оставалось двадцать минут. Но горевать не хотелось. Всё к лучшему: Парфина уже усвистала, и в моём распоряжении осталась вся комната и душ.

Вытряхнула из тапочек колючие семена гарповника, вытерла порожек туалетной комнаты, наспех обмазанный чем-то скользким... Времени катастрофически не хватало. Пришлось забыть о раскалённой хаконде и опрятной одежде. Да и о сушке головы – тоже. Скрутив влажные волосы в тугой жгут, я кое-как закрепила его на затылке. Натянула мятое зелёное платье в пол, подкрасила губы амарантовым пигментом и с саркастической улыбкой оглядела отражение в зеркале. О, Филлагория: я будто только что из-под кровати вылезла у этого... как его там?

"Юдиас", – шепнула память. Послушно нарисовала запах лаванды и жасмина, очертания острых скул, всклокоченные волосы и едва заметную горбинку на носу. И щекочущее прикосновение к щеке: непонятное, необъяснимое и пугающее. Темнота исказила черты его лица, не позволив запомнить. Словно специально спрятала от меня, чтобы ночь безумий осталась нашей общей тайной. Интересно, узнаю ли я его среди адептов?

Но он-то меня помнит. И наверняка наблюдал за мной на лекциях. И – как пить дать – будет таращиться сегодня, ловя каждое движение. От этой догадки стало волнительно и тревожно. Захотелось закопать голову в песок, как Крушинбэйский долгоног, и не вытаскивать обратно. Бывает такое странное чувство: то ли хочу видеть, то ли не хочу, то ли и то, и другое.

Волнение улетучилось, едва я переступила порог лекционного зала. Успела! Воздух трещал голосами адептов, почти разрываясь. Пустовали только первые столы, под самой кафедрой: никому не хотелось сидеть на виду у профессора Ламио. Мысленно поблагодарив Филлагорию за то, что не дала мне опоздать, я выбрала себе крайнее место слева, оставив пустоту по центру кому-то менее секущему в тайм менеджменте.

Парфину я заметила почти сразу: в седьмом ряду, в компании бессменных подружек-орчанок: Леоны и Брит. Писать лекцию они явно не собирались: разговоры были куда интереснее! Леона, чьё имя я вчера на свою голову упомянула всуе, походила на отжатую половую тряпку. Увидев её сведённую монобровь и сморщенную авокадину носа я порадовалась, что мне досталось место впереди. Дверь ближе, толпа не будет мешать трусливо улепётывать. Главное – не забыть рвануть сразу после звонка!

К счастью, орчанки из гордого трио или не увидели меня, или усердно делали вид, что до такой шмакодявки им нет дела. Я позволила себе спокойно выдохнуть, но предательские мурашки поползли по плечам, укутывая спину. Всё равно нужно быть начеку: мне ли не знать, какие уловки способна изобретать Парфина! Повезло ж попасть в одну комнату с этим исчадием низших и стать её подопытной мышкой!

Пытаясь не привлекать внимания, я ссутулила спину и опустила голову, будто воровка, только что стянувшая чью-то сдачу. Лес голов во втором ряду спрятал меня от Парфины с подругами. Филлагория, сделала б ты так, чтобы они меня вообще забыли! Ну, или чтоб хотя бы не заметили. Могла бы я в стол врасти – вросла бы, ни секунды не мешкая. Кто знает, возможно, родиться древесным грибом даже лучше, чем мной.

– Адепты в сборе? – над залом раскатился басовитый голос, и к кафедре, перекатываясь огромным мячом, подплыл профессор базовой теории магии. Необъятный, как боевой фаерболл и мрачный, как грозовая туча. – Начинаем просвещаться?

Толпу всколыхнула волна покорных кивков. Профессора Ламио боялись все: от скромных заучек до Парфины и ко. Страх внушали не только его габариты, сравнимые с китовыми, и пуговицы пиджака, не сходящиеся на объёмном животе, но и переменчивый нрав. Он умел быть непредсказуемым, как Парфина. На лекциях Ламио казался спокойным и дружелюбным, и эта маскировка работала отменно. Но лишь ленивый не знал, что коварный профессор запоминал в лицо всех присутствующих. И горе тому, кто осмеливался пропустить его лекцию! Говаривали, что адепты из-за пары прогулов получали недопуск к Эссенсусу с невозможностью отработки.

– Извините!

Дверь аудитории хлопнула. и стоячий воздух расколыхал топот ног. Две крошечные эльфийки, похожие друг на друга, как сёстры, просеменили на цыпочках к свободным местам под самой кафедрой. Достали из крошечных рюкзачков такие же крошечные аккуратные тетрадки и уставились на профессора с одинаковым неискренним обожанием.

– Ни за что не прощу, – с усмешкой прокомментировал Ламио, когда возня прекратилась. Знать бы ещё, как расценивать эту фразу: как шутку или как угрозу. Одно я понимала точно: он запомнил лица этих двоих и сам решит, как использовать эту информацию. Как же я радовалась, что опередила их на целую минуту! Заставлять злиться Ламио мне ещё не доводилось, да и не хотелось.

– Вот паразит разожравшийся! Настоящий драный хряк! – стрелой прорвался с задних рядов задорный девичий голосок. Следом посыпались задавленные смешки.

– Я тоже люблю вас, ибреса Слоттер, – прокомментировал Ламио и невозмутимо улыбнулся.

Быть Адель Слоттер хорошо. Очень хорошо. Ибо ей прощается всё. Совершенно всё: от бранных фраз среди лекции до диких танцев в коридоре после отбоя. В чём причина – никто не знал: может быть, в самом остром и глубоком уме на курсе, а, может, просто её родители были баснословно богаты... От дикой и непредсказуемой Адель шарахались, как от прокажённой. Должно быть, и в комнате с нею никто не жил...

– Тема сегодняшней лекции, – Ламио сердито подбоченился, и за его спиной развернулся огромный экран с конспектом, – ментальная магия.

– Чушь! – заголосила Адель. Её словам вторил громкий стук, но я даже повернуться боялась. – Чушь! Чушь! Чушь!

– Ментальный магический поток воздействует на рассудок жертвы, кратковременно изменяя её эмоциональные и волевые характеристики, – продолжал Ламио, не обращая внимания. – В силах ментального мага заставить жертву исполнять определённые указания, чувствовать боль или наносить себе урон. Однако, такая роскошь доступна не всем: лишь сотая часть одарённых магией фергазийцев может похвалиться ментальным потоком. Вы знаете, что наш факультет менталистов был оптимизирован именно по этой причине: невостребованность. Среди населения Аэрии процент ментальных магов несколько выше, но всё равно остаётся ничтожно низким...

Возня откуда-то слева на мгновение прервала речь Ламио. Я осторожно повернулась на звук. Одна из крошечных эльфиек таращилась в пустоту перед собой, сминала в кулачке тетрадную обложку и беспомощно хватала ртом воздух.

– Эй, – я опустила голову на стол, прикрывшись тетрадью, и попыталась привлечь её внимание. – Тебе плохо?

Голос пролетел через проход, едва не зацепив Ламио, но того, кажется, слишком увлекла лекция. Он фанатично расставлял на экране с конспектом цветные кружочки, что должны были обозначать разные типы магических потоков. И слава Филлагории.

Эльфийка осторожно повернулась в мою сторону и мотнула головой, раскидав по плечам платиновые волосы.

– Всё в порядке.

Её ответ совсем не походил на правду: фальшивое обожание в вытаращенных глазах сменил неподдельный страх. Она походила на лань, загнанную волками: будто ждала смерти или чего-то хуже.

– Поднимите руки, – профессор Ламио выступил вперёд, и я снова сделала вид, что записываю его глубокомысленные умоизречения, – те адепты, у кого в роду были ментальные маги.

Две робкие ручонки вынырнули из толпы. Одна из них принадлежала Адель.

– Вот и наглядное подтверждение статистическим данным, – прокомментировал профессор с лёгкой издёвкой в голосе. – А теперь рассмотрим взаимодействие ментального потока с другими...

– Хряк! Хряк! Хряк! – конечно же, это снова высказалась Адель.

Бум! Что-то, шелестя страницами, рухнуло на пол. Я вздрогнула и инстинктивно повернулась. Кто бы мог подумать: всё та же эльфийка... Её тонкие руки ходили ходуном, выписывая на столе странный танец и скидывая на пол перья. Бедняга не только не успокоилась, но и начала кусать губы, оставляя на кромке багровые отметины. И паника, кажется, передавалась её подруге...

– Ты... что? – я снова попыталась её окликнуть, но на этот раз эльфийку так захватили эмоции, что не удостоила меня даже самого надменного взора.

Пару секунд спустя тишину растревожил надсадный, клокочущий кашель, почти перетекающий в рвотный порыв. Кашляла вторая эльфийка. Стиснув ладошками шею, она таращила глазищи, будто пытаясь рассмотреть в воздухе что-то важное.

– Современная алхимия способна частично имитировать магию ментального потока, – продолжал профессор, не замечая переполоха под самым носом. – Но, увы, не может...

Хрясть! Вторая эльфийка, всё ещё кашляя, рухнула на лавку и замолотила ногами, будто в припадке падучей.

Ну уж нет! Такое терпеть нельзя.

– Профессор Ламио! – я поднялась с места, уже не думая, разозлю ли его, привлеку ли внимание Парфины и допустят ли меня к Эссенсусу. – Адепткам нехорошо!

– Лекцию сорвать решили? – невозмутимо отозвался Ламио. – Я вас всех насквозь вижу!

– Да нет же! Взгляните сами!

Словно вторя моим словам, одна из подружек-эльфиек сорвалась с места. Её глаза выражали такой искренний ужас, что мне самой захотелось немедленно унестись из зала, лишь бы не видеть этот кошмар. Повизгивая и размахивая руками, эльфийка ринулась прочь. Описав зигзаг перед кафедрой и едва не задев профессора, как слепыш влетела в стену и рухнула на задницу. И продолжила свой путь к двери ползком: да так резво, что кто-то с заднего ряда отпустил нахальный восхищённый возглас.

– Лентяйки, – голос профессора звучал возмущённо. – Ваш актёрский талант безупречен, но меня вы с толку не собьёте. Лекции быть.

В тот же миг вторая эльфийка грохнулась с лавки на пол. Тут же выкатилась из-под стола, собирая голубым бархатным платьем пыль, бодро вскочила на четвереньки и с неистовой скоростью поковыляла к выходу. Её коленки так забавно стукали о лакированный паркет, что она собрала целую феерию смешков. Кто-то даже зааплодировал.

– Вы конспекты забыли, – надменно бросил ей вслед Ламио, и не думая поддерживать всеобщее веселье. – А рюкзаки теперь ищите в ректорате.

Дверь захлопнулась, зажав между створками лоскут голубого бархата, и над нашими головами повисла разъедающая тишина. Громкая и напряжённая, пропитанная страхом и недоумением. Каждый переживал произошедшее по-своему.

– Продолжим...

– Гранн Ламио, – снова попыталась выступить я. То, что я увидела, не укладывалось в голове настолько, что гнев профессора казался теперь чем-то обыденным. – Им и впрямь было плохо!

– Да, – поддержал меня со второго ряда огненный маг Ирвин Ластли. – Вы видели их глаза? Или как они тряслись?

Лицо профессора застыло тяжёлой каменной маской: одно движение – и рассыплется на песчинки.

– Наивные, – отчеканил Ламио неподвижным ртом. Сальный взор блуждал по моему лицу, и я знала: запоминает. И отомстит. Непременно. – Если бы им было плохо, они бы подошли ко мне и отпросились с лекции. Не стоит принимать глупые розыгрыши за чистую монету.

– Но вы же сами понимаете, что сначала всё было нормально! – сам собой выпалил мой язык – враг мой.

– Энвиллан! Ластли! – В голосе Ламио прорезались стальные нотки. – Вы считаете себя умнее меня? Если думаете, что правы, можете выйти из аудитории и проверить. И помочь ибресам, коли это требуется. Только учтите: сюда вы больше не вернётесь. Ни в этот раз, ни в следующий.

За грудиной похолодело. Ледяные щупальца страха вырвались из самого сердца и проросли насквозь, спутав оковами руки и ноги. Внутри я разрывалась на части: одна отчаянно хотела плюнуть на всё и побежать следом за эльфийками, вторая – просто остаться на плаву, не наживая себе лишних проблем. Какая же одержит верх?

Какой же нужно быть глупой и нерасторопной, чтобы так обратить на себя внимание! О, Филлагория! Ну, за что!

– Простите, профессор, – заглушив порыв благородства, во мне заголосила позорная трусость. Стало противно и мерзко от самой себя: до дрожи и испарины на лбу. Будто не я цедила эти слова. – Я была неправа. Ваши слова показали мне истину, в неё и верю.

Ламио снисходительно улыбнулся, почесал толстый живот, и недвижимая маска осыпалась с его лица:

– Так-то лучше. Если позволите, высокочтимая ибреса Энвиллан, мы продолжим лекцию.

Слова профессора летели мимо ушей, как острые кинжалы. Постукивая самописцем, я делала вид, что записываю его изречения, на самом же деле бездумно выводила в тетради каракули и загогулинки. Я больше не верила ни одному его слову. Клочок голубого бархата, вымазанного пылью, что застрял в двери, не давал усомниться в моей правоте. Случилось что-то страшное. Что-то, выходящее за рамки моего понимания. И отчего-то я остро ощущала свою причастность к этому.

Однако о последнем, что было мне необходимо – ретироваться, едва звонок подаст голос – я помнила чётко. Когда часы над демонстрационным экраном замерли в пяти минутах от полного круга, все мышцы напряглись и стали каменными. Подо мной скрутилась огромная пружина, готовая в любой миг разжаться и толкнуть к спасительным дверям. Но едва пространство завибрировало от гулкого звона, и Ламио, погасив экран и прихватив рюкзаки бедных эльфиек, отправился восвояси, я окаменела. Не иначе как Филлагория оценила моё стремление стать древесным грибом и попыталась его воплотить.

Так, Лотта. Спокойно. Не дай панике себя потопить. Просто разогни ноги и сделай шаг. Ещё, ещё... Отлично! Я пошатнулась и влилась в толпу адептов, втайне надеясь, что Парфина и думать обо мне забыла. Шаг. Ещё...

На плечо неожиданно легла чья-то рука. Пальцы впились в кожу, словно намереваясь её проткнуть.

– Сбежать надеялась, аэрийская штучка? – ударил в висок знакомый голос.

Глава 4

^{Оливер Вандергейт. Иллюстрация Елены Поповой.}

– Не выйдет, – подытожил голос.

Незримый враг оскалился, уткнувшись в плечо, и по стойкому аромату тыквенного дезодоранта я распознала Парфину. Кто б знал, как меня трясёт от этого сладковато-морозного запаха, что въелся даже в занавески в комнате! Он походит на вонь отсека для мусора в кухонном коридоре: такой же прилипчивый и брезгливый. Но Парфина считала иначе: впрочем, я давно убедилась, что вкусы этой больной ублюдины весьма специфичны. Зеленокожая, прознав мою слабость, во всю пользовалась мнимым преимуществом. Вот и сейчас, когда знакомый аромат коконом окутал плечи, безнадёга царапнула сердце, заверив, что я не уйду отсюда живой.

Но кто я, если просто так сдамся?

Стараясь держать невозмутимую мину – совсем как у профессора Ламио – я резким движением скинула руку Парфины с плеча. Та, ойкнув от неожиданности, отступила, но радоваться было рано.

Я с трудом сосредоточилась. Страх стал моей реактивной силой и петардой в пятой точке. Ступор исчез, освободив место чистой энергии. Рванув вперёд, я вмазалась в толпу и почти позволила ей дотащить себя до двери. Но разочарование пряталось в жалком метре от спасения. Не дойдя до порога, я уткнулась в квадратную морду Брит. Уткнулась и открыла рот, удивляясь, как эти трое смогли меня перехитрить. Всё же три тупые головы – даже орочьих – лучше, чем одна среднестатистическая.

Сощуренные карие глаза с вызовом зыркнули на меня:

– Погоди, Энвиллан. Мы ещё не поговорили.

Сильные руки толкнули назад, не дав и слова вымолвить. В отчаянии я замотала головой. Спасительная толпа осталась на недосягаемом расстоянии. Никому не было до меня дела. Кого-то, как и Парфину, грызла зависть к адептам могучих кланов, кто-то всегда и во всём винил жертву, кто-то ненавидел аэрийцев, а кто-то просто боялся орков с их жёстким нравом, предпочитая не связываться лишний раз. Множество факторов, чтобы оправдать свою трусость.

– А ну, не рыпайся! – рявкнула Брит, снова толкая меня в грудь. Едва не потеряв равновесие, я подалась назад и тут же оказалась в тёплых объятиях Парфины и Леоны.

– Сюда, – по-хозяйски скомандовала Парфина, прижимая меня спиной к столу перед кафедрой: тому самому, за которым сидели злосчастные эльфийки. Убедившись, что лекционный зал опустел, и я не убегу, она обошла меня и нахально ухмыльнулась в лицо. – Тебе не кажется, аэрийское чудовище, что ты должна пояснить нам кое-что?

– Чудовище тут явно не я, – выпалила в ответ. Получилось жалко: как мяуканье голодного и замёрзшего котёнка. Лучше б вообще не получалось.

– Орехов тебе мало было? – вмешалась Леона, выплывая вперёд. Для орчанки она выглядела весьма сносно и мягко, и её даже можно было бы назвать красавицей, если бы не две спорные особенности: коронная монобровь и огромный вес. – Я могу поделиться. В следующий раз накормлю тебя так, что ты мать родную не узнаешь!

– Почему в следующий раз? – запрыгала Брит. – Можно и сейчас!

– Ага, – поддакнула Парфина, выпуская косую ухмылку.

– Сама их сожри, – рявкнула я и подалась вперёд, но три пары зелёных рук тут же толкнули обратно к столу. Острый край ударил по пояснице, и я едва сдержала вой. Бедные почки! – Я запрещёнными веществами не балуюсь, в отличие от некоторых.

– Не балуется она, – захохотала Парфина и, навалившись на меня, заставила моё тело выгнуться. – Смотрите-ка! А вчера смузи только так глушила!

– Так ты в него сока глибби налила! – парировала я.

– Ну-ка, доставай орехи, Леона, я ей сама их в глотку затолкаю! – рявкнула Парфина.

Застучали тяжёлые деревянные пуговицы на сумке. Что-то громко булькнуло, но я так и не поняла, что: мою голову крепко зафиксировали ладонями Брит и Парфина, и перед глазами повис потолок. Я дёргалась и вырывалась, но мои попытки неизбежно сходили на нет. А когда глаза заволок туман непролитых слёз, в дымном мареве передо мной возникла огромная фигура Леоны. Выставив вперёд мясистую ладонь, она поднесла её к моему рту. В нос пробрался кисловатый запах, и я разглядела три крупных морских ореха в размягчённой скорлупе.

– Сама сожрёшь? – пробасила она. – Или помочь?

– Да что ты спрашиваешь-то?! – перебила её Парфина. – Благородная, типа? Пихай ей в рот!

Не сказать, что мне было страшно, когда толстые пальцы разомкнули мои губы и стали продираться сквозь ряд зубов. Скорее, мерзко от собственного бессилия и невозможности ничего изменить. Меня ломали. В шесть рук и в три не слишком умные головы. Мне нечего было им противопоставить. В конце концов, после долгого сопротивления, Парфина силой отвела мою челюсть вниз, и три морских ореха ошпарили кислотой язык. И что мне оставалось делать, кроме как прожевать их и проглотить? В одном лишь я видела плюс: дурманящее забвение намного лучше, чем осознание слабости и никчёмности.

– Ещё, – скомандовала Парфина, когда я проглотила вяжущую мякоть. Показалось, что глотка спалась и слиплась. Перед глазами ещё не плыло, и у меня хватало ума, чтобы осознать: через двадцать минут я буду лежать здесь ничком и, возможно, в луже.

– Да она ж портянки откинет! – прогудела Леона. – Смотри, какая тощая! Хватит!

– Да ладно, проспится и всё! – с издёвкой выцедила Парфина.

– Слушайте, – начала было Брит, но её речь прервал оглушительный сиплый кашель. Брит громко вздохнула и проморгалась. – Что-то не то.

– Что не то? – тут же всполошилась Парфина.

– Не так что-то, – я с облегчением ощутила, как мощные ручищи, сдавливающие затылок, ослабляют хватку. Брит отшатнулась от меня, как от раскалённого котла. – Мне как-то странно.

– Да как странно-то?!

– О, Великая Орочья Мать, – Брит снова закашлялась, схватилась руками за шею и согнулась пополам. Дерзкие глаза внезапно атаковал неподдельный ужас. – Надо бежать. Это просто жуть какая-то!

– Ну и беги, если ты трусиха, – отрезала Парфина и расхохоталась. Капельки слюны полетели на кожу, и меня передёрнуло от брезгливости. – Можешь даже покаяться. Мы и вдвоём с этой шмакодявкой справимся.

На зелёных скулах Брит выступила роса коричневого румянца. В следующий миг она попятилась, глядя в пустое пространство перед собой, и, спотыкаясь, понеслась к двери. Я даже расхохоталась: ради такого зрелища стоило и потерпеть! Какой раскол в орочьем кругу! Брит трусливо улепетала и кинула подружек, как самая настоящая предательница! Филлагория, ты знаешь, чем удивить!

– А ну, не смейся! – рявкнула Парфина и повернулась к растерянной Леоне. – Давай ещё орехи!

– Не нравится мне всё это, – проговорила Леона в ответ уже без былой уверенности и выронила открытую банку. Стекло громко звякнуло, разбиваясь, и розоватые шарики весело раскатились по аудитории. Голос Леоны стремительно терял темп и громкость. – Страш-но...

– Что ты сказала?!

– Страшно, – руки Леоны задрожали, и она лениво отступила, раздавив туфлей морской орех. – Удушье какое-то, сердце колотится... Я, пожалуй, пойду, Парфина.

– Да вы что? – лицо Парфины покрылось коричневыми пятнами, как сковорода ржавчиной. – Сговорились типа?!

– Я не знаю, – Леона закусила губу. Её лицо выражало такую вселенскую печаль, что впору было расплакаться. – Правда, не знаю, что со мной... Это не из-за тебя, я правда хотела наказать Энвиллан... Я просто...

– Ибресы, что здесь происходит?! – неожиданно окутал пространство знакомый голос, и он стал самой сладкой музыкой в моей жизни.

***

– Что происходит? – повторил голос негромко, но уверенно.

Хватка Парфины ослабла, и я смогла наклониться. Тошнота подступила к горлу. В животе предательски заурчало: морским орехам крайне не нравилось моё общество.

– Я пойду, – донёсся голос Леоны. Настолько жалкий и затравленный, что я непременно позлорадствовала бы, кабы силы были.

– В ректорат, я полагаю? – отозвался мой спаситель. – Правильное решение. Тебя, Леона, там с самого утра ждут.

– Куда-куда? – переспросила Леона неуверенно.

– Ты не ослышалась, а я дважды не повторяю. Не забудь Парфину. Брит, кстати, тоже ждёт вас за дверью. Только её под зелены рученьки доведите: заклятие лишения воли, знаете ли, ещё около часа действовать будет.

Преодолевая стыд и страх, я разогнулась. Лучше б не разгибалась, собственно. Ведь Леону отчитывал... сам гранн Оливер Вандергейт. Коренной крушинбэец в двадцать первом поколении, доцент науки разума, самый отъявленный менталист Академии и просто принципиальная морда. В общем, тот, чьей всемогущей длани в деле о запрещённой провизии больше всего не хватало.

Интересно, кого в ректорате дёрнуло назначить его куратором первокурсников?

Если б морские орехи не одурманили меня, я бы томно вздохнула, цокнула языком и закатила глаза. Вот уж испытаний Филлагория наготовила! Такие, как Вандергейт, непробиваемы: ни улыбкой не задобришь, ни силой не сломишь, ни логическими доводами не проймёшь... Он из тех, которые один в поле воин, и вовсе не болен. Он, как пить дать, докажет, что орехи сами выскочили из банки и запрыгнули мне в рот. Если чёрная полоса началась, значит она началась, и искать белые пятна бессмысленно.

Спокойно, Лотта, спокойно. Наказание не страшно. Главное не оконфузиться. Не упасть при враге в лужу собственной рвоты, а то и во что похуже... Впрочем, если организм начнёт очищаться от морских орехов при Вандергейте, это станет гораздо более серьёзным испытанием на прочность. Не каждая сможет дожить до Эссенсуса, зная, что строгий куратор видел её в состоянии нестояния, недержания и несварения.

– Гранн Вандергейт! – отчеканила Парфина. – Выслушайте! Всё дело в гадкой аэрийке!

– Неправда, – проговорила я заплетающимся языком, на всякий случай сделав жалобную моську. А вдруг проймёт?!

– "Воронье гнездо" – политически нейтральная территория, – спокойно ответил Вандергейт. – Пока вы в этих стенах, у вас нет ни народности, ни расы. Я не понимаю, что такое "гадкая аэрийка"!

– Она принесла на лекцию, – Парфина ткнула в меня жирным пальцем, шмыгнула носом и отчего-то задрожала. Взгляд её сделался бегающим и рассеянным, – морские орехи! Морски-и-ие... орехи... Представляете, гранн?

– Представляю, – ответил Вандергейт и невозмутимо отбросил за плечо пепельные волосы, стянутые в низкий хвост, – что кое-кто очень хорошо врёт.

Парфина шумно вздохнула, будто ей не хватало воздуха, обхватила себя ручищами и продолжила, дрожа:

– Да. Лотта та ещё врушка... Мы хотели отобрать у неё орехи, чтобы...

– Чтобы что? – переспросил Вандергейт.

– Чтобы она, – вмешалась Леона. Она трепетала будто иссохший лист, подхваченный ветром, – не причинила вред сама себе. А то-о... эти аэрийки... знаете... жрут всё подряд, а потом в клозе-е-ет не прорвёшься...

– Неправда, – повторила я слабеющим голосом.

– Ведь прямо тут жрать начала, – перебила Парфина, пытаясь обуздать трясущиеся ручищи. – Прямо при нас. Не успела... с лекции выйти...

– Неправда, – в третий раз произнесла я. Несмотря на то, что реальность упрямо начинала качаться перед глазами, ощущала я себя более вменяемой, нежели запаниковавшие на ровном месте Парфина и Леона.

– Дадим высказаться и второй стороне, – Вандергейт подошёл ко мне, закрыв мощной тенью. Пахнуло бергамотом, сухими листьями и пряными древесными нотами. – Какие сказки ты расскажешь, Лотта?

– Они силой затолкали в меня эти орехи! – выцедила я, с трудом справляясь с непослушным языком. – Всё потому, что вчера я... Вче-ра...

Колени предательски подогнулись, и я едва не опрокинулась на Вандергейта. Неловко расставила руки, чтобы удержать равновесие, и качнулась назад.

– Вчера? – непроницаемо произнёс Вандергейт, пристально глядя в мои затуманенные глаза. Показалось, что в его зрачках мелькнуло что-то человеческое.

– Я заложила их коменданту, – выговорила из последних сил. Во рту копилась мерзкая слюна. – За то, что жестоко меня разыграли!

– Она сама, – басовито сообщила Парфина. Её уверенности и боевого настроя как ни бывало. – Сама... в мужскую... ба-а-ашню… К Бим-лингу… У него большо-о-ой тотем…

– Эти аэрийки, – добавила Леона тихо, – вечно прыгают в чужие... постели... И, – жалобно, будто заяц, спасающийся от лисы, – можно мы уже пойдём?

– Нужно, – Вандергейт снисходительно обернулся. – Дорогу, надеюсь, помните?

Орчанки затравленно закивали и синхронно попятились, смешно столкнувшись задницами в проходе.

Дверь лекционного зала хлопнула. В огромном пространстве остались только я и Вандергейт. Всё всегда происходит вовремя, как говаривала моя бабуля. Потому что едва сбивчивые шаги Парфины и Леоны стихли, меня вытошнило на ботинки куратора.

Глава 5

^{AI иллюстрация}

Вандергейт не разразился отборными ругательствами. Не скривил лицо брезгливой гримасой. И даже не отшатнулся. Лишь с долей досады оглядел заляпанные рвотой ботинки и оторочку брюк, а потом скомандовал:

– Иди за мной, Лотта. – И тише: – Здесь опасно, пахнет страхом.

Я чуть подалась вперёд. Ноги задрожали, угрожая уронить тело.

– Быстро. – Голос его набрал громкость. – Очень быстро. Кому говорю?

– Не могу-у-у, – жалобно провыла я, сделав пару шагов и чуть было не угодив в объятия обалдевшего гранна.

– Не хочешь проваляться в постели до самого Эссенсуса – пойдёшь!

Он почти вытолкал меня в холл. Голову туманило, а взор застилала дрожащая тёмная пелена. Не к добру это, ой, не к добру! И угораздило же меня связаться с Парфиной и её подружками!

Сквозь плотный кокон забытья я ощущала ладонь Вандергейта на плече. Она настойчиво толкала вперёд сквозь коридоры Академии. Краем глаза я ловила смазанные картинки. Серая мозаика академической башни, зеркальные своды перехода и моё распухшее и зелёное, почти как у орчанки, лицо в отражении... Да уж. Морские орехи – это не дурман ягодный, никакого тебе здорового румянца и сияния томных глаз.

Повернув налево, мы поднялись на четыре яруса по лестнице – клянусь, я никогда ничего тяжелее не делала – и назад побежали стены с незнакомыми бежевыми гравюрами. Я ни разу не была тут.

Мурашки поползли по коже, а ладони похолодели от страха. Выходит, мы в башне преподавательского состава, и Вандергейт, воспользовавшись моей беспомощностью, тащит меня к себе, чтобы проводить на мне жуткие ментальные эксперименты?!

В тихом омуте?!

Из горла вырвался сдавленный рык.

– Не стыдись, – подбодрил Вандергейт монотонным голосом. – Все мы совершали что-то плохое.

Мысли о запретном, которые непременно постучались бы в голову, будь на месте Вандергейта кто-то другой, даже не проклюнулись. Гранн Оливер нёс себя гордо, как король Аэрийский, и от него всегда приятно пахло, но все в Академии знали, что работу он любит намного сильнее женщин. Он не носил ритуальный браслет на запястье. Не поворачивал голову, когда мимо, виляя бёдрами, проходила очередная красавица, что не завалила Эссенсус лишь благодаря лощёному личику. Не показывался в женской компании. Не покупался на улыбки и неоднозначные взгляды... Ах, ну да ладно!

Так что же плохое он имел в виду?!

Попыталась возмутиться – не тут-то было! Язык едва коснулся нёба, и из горла полилось нечленораздельное мычание.

– Ещё немного, – проговорил Вандергейт, и я сдалась. Возмущаться уже не хотелось, бояться – тем более. Морские орехи быстро и верно похищали волю к сопротивлению. И возможность спастись.

Я поняла, что всё идёт не по плану, лишь когда колени больно стукнулись о пол, крепкая рука ухватила волосы, пытаясь удержать голову, а у самого лица возник белый круг клозета.

– Не засыпать. Поняла, Лотта? Пока все орехи не останутся здесь, спать нельзя!

Я попыталась кивнуть, но лишь стукнулась подбородком о клозетный обод. Отвращение закипело внутри. Горло послушно исторгло пережёванные орехи вместе с премерзкой кислятиной, и я протяжно завыла. Фаянс раздул звук, преумножая. И подтверждая, что от такого позора ибресе Шарлотте Энвиллан вовек не отмыться!

Желудок скрутило, и новая порция пережёванных орехов полетела в трубу.

Коварные низшие! Лучше уж проваляться в постели до Эссенсуса и худо-бедно пройти испытания, чем заработать отчисление за неявку из-за того, что стыдно!

– Пей, – сильные руки подняли мой подбородок. В дымном мареве слёз едва разглядела лицо Вандергейта. Достопочтенный гранн нагло совал мне под нос склянку с вонючей жидкостью. – Рвотный корень.

– Нет, – О, Филлагория! У меня хватило сил это сказать!

– Выпей, – повторил тихо, но настойчиво. Настолько твёрдо, что и ежу стало бы понятно: не проглочу по доброй воле – зальёт силой. – И поскорее. Быстрее стошнит – быстрее поправишься.

– Нет, – повторила на всякий случай. Пусть не думает, морда крушинбэйская, что я тряпка покорная и так просто сдаюсь!

– Хочешь, чтобы я сам? – никаких эмоций не сквозило в его голосе: только уверенность и спокойствие. Лишь хватка ладоней да лёгкий блеск вишнёво-чёрных глаз выдавали его напряжение.

– Нет... – выдохнула до предела и сделала первый глоток. – Нет.

Отвратительная липко-мыльная жидкость ошпарила горло. Мерзкая, как тыквенный дезодорант Парфины. Через пару секунд меня вывернуло так, что белоснежный клозет стал розовато-жёлтым. А потом меня прибрала густая пустота.

***

– Ибреса Энвиллан? – Забытье раскрошилось мириадой искр, пропуская в мою личную темноту знакомый голос. Настолько знакомый, что лучше б его никогда не слышать. – Пора просыпаться.

Тело медленно возвращалось ко мне. Покалыванием в кончиках пальцев, зудом на губах, кислотой во рту… Голова казалась тяжëлой, как камни разрушенной купальни на заднем дворе родного дома. Матушка говорила, что арканный болт залëтного виннифортского мага когда-то разнëс еë подчистую.

Вот так и бывает обычно: войны, вроде бы, нет, но отчего-то бьют. Если у противника нет гордости, уничтожить его, не нарушая мировой пакт – как два пальца об диван.

Сосредоточилась. Веки послушно разомкнулись. Над головой повис чужой потолок. Незнакомые стены окружили, не давая шанса. Я лежала на спине, и пушистый плед укутывал меня до самого подбородка. Любая попытка пошевелиться будила головную боль и премерзкую тошноту.

– Ну, как самочувствие? – снова он. Почти ласково.

Вздохнув, прикрыла глаза, лишь бы не видеть это лицо. Вспоминать произошедшее не хотелось. Отвечать – и подавно. Одно знала точно: большего позора в моей короткой жизни не было. Даже прошлой ночью.

Я хочу забыть гранна Оливера Вандергейта. И буду молить Филлагорию, чтобы он забыл меня. Честно, предпочла бы отчисление.

– К превеликому сожалению, я должен уйти, – продолжал голос, как ни в чëм не бывало. – Две лекции у вечернего отделения. Убегать, пока я не вернусь, не вздумай. Можешь просто не добраться. Мы избежали худшего исхода, но тебе ещë пару суток будет плохо, и…

- Пару суток?! – распахнула глаза и тут же поймала знакомый взгляд. Попыталась приподняться на локтях – не тут-то было!

- Угу, – Вандергейт был немногословен и неумолим. Говоря по-аэрийски, издевался. Ничего нового.

- Это что же, я должна два дня терпеть Парфину и еë тыквенный дезодорант? Без возможности слинять?

- Угу.

- А если она подружек приведëт? А если снова орехами накормить удумает? Сожрут же заживо меня, гранн! Косточки пообглодают! Могилу мне выроют и закопаться заставят! Вам меня не жалко? Какие двое суток, к низшим?!

Каждое слово отзывалось в голове маленьким взрывом. Будто виннифортский маг запускал фаерболлы в мои нервные клетки. И попадал в цель. Но… хотя бы язык начал слушаться. Не отупела, не онемела и, видимо, не окосела. Шарлотта Энвиллан, да тебе несказанно везëт!

– Именно так, Лотта, – показалось, что на губах Вандергейта возникло подобие улыбки. Показалось! Такие, как он, не умеют улыбаться!

– Терпеть этот беспредел?! Я что, гранн, по-Вашему, на помойке себя нашла?!

Глубокоуважаемый всея Академии даже не шелохнулся. Видно, пошевелить губами в ответ было ниже его крушинбэйского достоинства.

– Гранн, я не выдержу! – выплюнула, подытоживая. – Честно-честно!

Вандергейт сощурился. Сложил руки на груди и прошёлся вдоль комнаты. Непробиваемый, непоколебимый. Кремень проклятый!

– По поводу того, где ты нашла себя… – проговорил неожиданно мягко. – Ты же терпела три лунных круга и ничего не пыталась изменить. Значит, продолжишь терпеть.

Повернулся лицом. Посмотрел пристально, строго, будто отец на нашкодившего ребёнка. Вандергейт видел намного больше, чем можно было представить. Но упускал главное: его слова ранили. Потому что были правдивы.

Я терпела. Я продолжу терпеть.

– Да что б вы знали о терпении, гранн глубокоуважаемый! – меня понесло, как взбесившегося коня. Готова была на стенку кинуться. Сожрать ковëр, обглодать дверные косяки, повиснуть на люстре: лишь бы не болело внутри. – Существуют ещë неизбежность и безысходность!

– Выход есть всегда, – Вандергейт продолжал ковырять раны. – Если тебя обижает соседка, можно написать докладную коменданту. Можно подать петицию о переселении. Можно подойти ко мне и попросить помощь. А можно просто поставить Парфину на место.

Я наморщила нос. Ага. Как же. За докладную поймают и устроят тëмную. Петицию не примут – охота ректорату разбираться с мелкими тёрками. А просить помощи, да у самого Вандергейта… ну, такое себе. Особенно после того, как очутилась у него в апартаментах, возлежала на его тахте и – прости, Филлагория – блевала в его клозет.

– Это только вам всë просто даëтся! – сказала вслух. Ну, право: не буду же я про клозеты всякие... – Такие вещи не по щелчку пальцев делаются!

Вандергейт покачал головой. Отбросил за плечо пепельные волосы и присел на край лежака. Так, словно он был у меня в гостях, а не наоборот.

И щëлкнул пальцами:

– Как я могу помочь тебе, Лотта?

Глава 6

^{AI иллюстрация}

Нечаянного взгляда хватило, чтобы понять: не шутит. Не издевается. Хочет помочь: всей вымерзшей душой, всем каменным сердцем. Видно, проклюнулось-таки в нëм что-то человеческое.

Удивление растаяло быстро. Эка невидаль! Помогать адептам, в конце концов, его долг: назвался куратором – полезай в полымя. Одному меня матушка не научила: как чужую помощь принимать, чтобы не выглядеть в край оборзевшей и беспомощной в глазах всяких там кураторов.

Нет, я не слабачка (ха). И не трусиха (ещë раз: ха). Он никогда не увидит меня поверженной (три раза и громко: ха-ха-ха).

– Время поможет, – высказалась я, отворачиваясь. – Скоро Эссенсус. Вылетит Парфина, как миленькая. А я останусь.

Вандергейт поднялся, деловито поправляя воротник. Выглядел он безупречно, будто не на лекции, а на брачный ритуал намылился. Ни одной складочки на удлинëнном пиджаке. Ни одного колтуна в прилизанных волосах. Любая курица-преподша была бы счастлива потанцевать с таким, да ведь не пригласит ни за что!

– Так уверена? – он пожал плечом.

– Родовая магия – это вам не шутки, – серьёзно проговорила я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Были случаи, когда безродные, что вообще не соприкасались с магией, показывали на Эссенсусе высший уровень, – возразил Вандергейт. – Бывало и так, что адепты из могущественных династий проваливали испытания. Не имею тебя в виду, ни в коем случае. Просто факт.

– Обычно случается иначе, – заметила я. Но внутри пускали корни сомнения, и от этого становилось душно.

– Обычно не значит всегда, – оборвал Вандергейт, и сомнения укоренились во мне окончательно. – Кстати. Ты оставила в лекционном зале это.

Он сунул руку за пазуху и выудил стандартную тетрадь Фергазийской Лиги в коричневом кожаном переплëте, на деревянных кольцах. От других тетрадей еë отличала, разве что, моя фамилия на титульнике.

Вандергейт бережно положил находку рядом со мной и прошептал:

– Ламио попросит предоставить все лекции в конце семестра под роспись. Это секретная информация.

Забыв о головной боли, я едва не подпрыгнула до самого потолка. Возмущение угольками тлело в груди. Он уже просëк, что я не записала аж целую лекцию восьмину назад?! На то имелась уважительная причина: Парфина спëрла все самописцы, даже дешёвые вороньи перья. Я так и не нашла их! Наверное, пыталась соорудить павлиний хвост, чтобы прятать под ним позорное орочье седалище.

Ну, ладно: не совсем одну. Ещё сегодня. И одну в самом начале семестра. Иногда я не пишу лекции. Как и все. Что такого?

– Не разрешала шарить по моим записям! – почти прошипела. – Хоть Вы куратор, хоть ректор, хоть мой папенька, хоть посланник Филлагории!

– Я и не шарил, – Вандергейт приподнял бровь и снисходительно добавил: – Ты сама себя выдала. Только что.

Прежде, чем я сумела сообразить, как цапнуть нахала за живое, он пересëк комнату и направился к выходу. Статный, гордый, непоколебимый.

Непробиваемый.

– Подожди меня, – бросил напоследок: то ли предостерегая, то ли угрожая.

И вышел в коридорный полумрак, оставив в память о себе лëгкий запах шиповника.

Замок натужно щëлкнул, но легче не стало. Тоска пошла горлом, выступила слезами. Теперь, когда Вандергейт скрылся, я могла позволить себе скорчить жалобную моську и всплакнуть. Вот же, в каком дурацком положении очутилась – даже Парфине и еë подружкам не пожелаешь! В апартаментах куратора. На лежаке куратора. Под пледом куратора. Растрëпанная, как метла; выжатая, как долька глибби и помятая, как подштанники Парфины. Зайдëт кто – не поверит, что всë из-за морских орехов! Ни за что не поверит!

Будто в центре враждебного Виннифорта оказалась в разгар боëв. И не сбежишь ведь. Нет-нет: нравоучения Вандергейта тут ни при чëм. Ну, выговорит; ну, отчитает; ну, десертов лишит – эка невидаль! Орочья свора, что поджидает с яростным желанием отмщения, гораздо страшнее морального кодекса.

Довольно! Я вытерла слëзы. Если не получается выйти из неловкого положения, нужно сделать его не таким неловким.

Поднялась, опершись на журнальный столик, и едва не зацепила локтем стеклянный кувшин с морсом. Ух, а куратор-то заботливый оказался: и печеньки принёс, и бутербродов настрогал. Жаль, что одинок: повезло бы кому-то… Лучше уж денно и нощно слушать нравоучения, чем готовить.

Пол показался мягким, как вата, и текучим, как река в разгар разлива. Голова пошла кругом. Сознательная часть меня на миг отъехала, и я почувствовала, что вот-вот рухну. Меня занесло вперëд, кинуло ниц, закружило в объятиях чужих стен. Полëт прервался вспышкой боли: я не заметила, как налетела на книжный шкаф.

Живот засаднило от удара. Книги в стопках сердито подпрыгнули и едва не рухнули на мою бренную голову. А прозрачная графосфера, что гордо выступала впереди книжных рядов и тетрадных скоплений, активировалась и выплюнула калейдоскоп объëмных образов.

Боль забылась сразу. Паршивое чувство опасности – тоже. Раскрыв рот, я наблюдала, как объëмные магографии сменяют друг друга.

Вот Вандергейт совсем молодой, на берегу Крушинбэйского залива. В Крушинбэе песок багряно-фиолетовый из-за особой разновидности планктона. И даже в пустыне, где не сыщешь ни воды, ни планктона, он отливает розовым. У нас, в Аэрии, песок серовато-жëлтый, скучный.

Вот он у стен родной Академии, с гордым взглядом и дипломом в руках. А диплом-то особого образца, с золотистой корочкой. Кто бы, впрочем, сомневался.

А здесь Вандергейт не один. На смотровой площадке Академии рядом с ним две клуши из деканата! Женщины гордо оглядывают окрестности, а куратор, пристроившись между ними, смеëтся во все тридцать два!

– Он, оказывается, умеет улыбаться, – проговорила я вслух. Откровение раскаталось на языке крупицей соли. Постыдное чувство, что я узнаю́ о человеке больше, чем он позволяет, без его разрешения, засвербило под ложечкой. Но любопытство всегда сильнее здравого смысла. По крайней мере, в голове Шарлотты Энвиллан.

Вандергейт в своëм кабинете. Вандергейт с энциклопедией ментальных искусств. Вандергейт с песочными часами. Вандергейт с арбалетом. Вандергейт перед полной аудиторией адептов в канун Эссенсуса. Вандер…

Девочка?

Я едва не поперхнулась воздухом.

С магографии смотрел ребëнок. Малышка лет четырëх с мягкими и крупными, как у коренной аэрийки, чертами лица. Лишь две маленькие детали не давали усомниться в еë родстве с Вандергейтом. Редкий, чисто-пепельный цвет волос. Непроглядно-чëрные глаза.

У Вандергейта есть дочь?! Вот это новости!

Я вглядывалась в лицо девочки, ища сходство. И находила. Что-то строгое в выражении лица. Взгляд. Изгиб бровей. И…

Магография растаяла. Графосфера погасла. Лишь ворох серебристых искр игриво взметнулся перед моим носом.

А внутри взметнулся стыд.

Я узнала то, что не было позволено.

***

Время тянулось медленно.

Часы в апартаментах гранна Вандергейта нашлись только песочные. Пришлось вынужденно наблюдать, как плывëт к горизонту солнечный шар, и угадывать по его положению время. Суток.

Сначала небо в рамке окна налилось багрянцем и стало походить на песок крушинбэйских пляжей. Потом бордо вытеснила синь, а у горизонта вздулся, накаляясь с каждой секундой, оранжевый рубец. Глаз солнца едко сощурился и упал за деревья, поджигая голые кроны рыжим пламенем.

Едва вечер выкрал свет из комнаты, под потолком вспыхнули, суетясь, маглюмы, и пространство заиграло новыми красками: зловещими и неуютными. Снаружи поднялся ветер: взвыл, разбушевался, загудел в щелях. Ветки старого клëна принялись отбивать ритм по стеклу. Бомм-бомм! Страх, да и только…

Рыжая каëмка вокруг крон превратилась в тонкую алую полоску, но хитромудрый всея Академии так и не явился. Забыл, наверное.

Каждый раз, когда в коридоре слышались шаги, я плотнее сжималась в комок. Вдруг постучат? А если зайти удумают? У меня ж ни отвара, ни сладкого пирога: подчивать нечем, бутерброды одни.

Бутерброды, кстати, оказались невкусными: с виннифортской абжигой и ломтями овощей. Ах, как же я забыла: куратор же наш – коренной крушинбэец в мохнатом поколении. Такие скорее себе шею свернут, нежели вкусят мясо или рыбу. Даже в столовой Академии у крушинбэйцев отдельные посадочные места... Любопытный народец: в Филлагорию не верят, но всë живое почитают и обожествляют.

Интересно, что Вандергейт будет делать, если в его апартаментах заведутся тараканы? Или крысы? Мерзкие грызуны с блестящими бусинками глаз и голыми хвостами – такими гадкими, что коли в темноте наступишь, штаны обмочишь? Выгонит внушением и нотациями? Или приручит?

Я откинулась на лежак, и кольца лекционной тетради больно впились промеж рëбер. Вот же, даже тут базовая теория магии мне мешает… Корëжась от слабости, с горем пополам, я выудила помятую тетрадь из-под себя. Кожаная обложка хлопнула, расправляясь, и на плед вывалился листочек бумаги, сложенный вдвое.

Бумага была чужой.

И не Парфининой.

Я никогда не покупаю тетради из лавандовых лепестков пафоса ради: слишком дорого и непрактично. А у Парфины медяков на такую не хватит. У неë самые простые тетради: со страницами из высушенной сурепки и тыквенной кожуры. Где Парфина – там тыква, где тыква – там Парфина.

Хмыкнув, развернула листок. Легкий запах сухих цветов защекотал нос. По серо-фиолетовой глади бежали аккуратные буквы, старательно выведенные пером:

"После наступления темноты у входа в женскую башню. Ю."

Руки внезапно задрожали, как в лихорадке. Голову словно сплющили между чугунными крышками от кастрюль. В виски, вместе с постыдными воспоминаниями, ударила горячая кровь. Мне не нужно было объяснять, кто такой Ю. Объявился-таки, ещë и встречи захотел. Ничего, что хочу забыть его ещë сильнее, чем гранна Вандергейта?!

Или не хочу?..

О, Филлагория-матушка! За что наказываешь? Почто смерти моей хочешь? Ведь не пойти не смогу: спас он меня. Сам рисковал, но спас!

Понять бы ещё, что я чувствую сейчас и отчего меня так тянет с ним увидеться.

Интересно, сильно ли разъярится Вандергейт, если я слиняю из его покоев?

Эти сутки наградили меня несмываемым позором. Терять нечего.

Глава 7

^{Юдиас. Иллюстрация Елены Поповой}

Сильнее всего пугало не предчувствие встречи с Юдиасом. Не премерзкое головокружение, норовящее свалить с ног. Не тошнота, что сконцентрировалась под ложечкой и грозила покрыть не только позором, но и обкусками бутербродов, в любую секунду. И даже не то, что я осмелилась ослушаться самого грозного менталиста Академии.

Страшнее всего было пробираться по коридорам административной башни!

Прежде, чем покинуть апартаменты Вандергейта, я долго стояла у двери, приникнув ухом к тëплому дереву. Голоса и шаги то и дело возникали в отдалении, пугая и кроша мою уверенность вдребезги. Когда всë затихло, а тишина стала такой густой, что аж зазвенела, я показала нос наружу. Но увы!

Не проползла и двух метров, как столкнулась с черноволосой женщиной. Еë лицо показалось знакомым, но она точно не преподавала. Вероятно, одна из бесчисленных работниц администрации или канцелярии, что то и дело мельтешат перед адептами с важным видом, а на деле просто бумажки перекладывают.

Несчастная подскочила, выронив кипу документов, окинула меня изумлëнным взглядом и обиженно надула губы.

– Простите, – только и успела пробормотать я. – Сегодня просто не мой день.

Женщина подбоченилась, словно я еë оскорбила. Опустилась на одно колено, волоча подол длинного бордового по пыли, и сгребла бумаги ворохом.

– Вас всех не наизвиняешься, – выцедила она.

За что так зло? Я же от всего сердца… Чувствовать себя виноватой без вины – особый вид самоистязания. И я владела им сполна.

Прежде, чем совесть стала подсказывать нелепые ответы, а разум – оправдываться, я метнулась к лестнице. Кем бы ни была эта женщина, запомнить моë лицо она не должна. Спасибо, Филлагория, что я налетела на неë так спонтанно: может, и забудет, из чьей двери выходила.

Паутина старых переходов вывела в женскую башню. Лестница, похожая на вьющийся локон, обрывалась в просторном холле у выхода. Снаружи веяло холодом. Самое время пожалеть, что не забежала в комнату за пальто. Хорош выбор: замëрзнуть или погибнуть от кулаков Парфины.

Позднее увядание – слезливая пора. Плачут деревья, скидывая бремя листвы; плачут облака, ватой грудясь над шпилями Академии. Плачут птицы, покидая родные места. Воздух колкий от смëрзшихся слëз. И людские сердца вторят рыданиям: скоро мир укроет снег, хороня осколки надежд и стремлений. Останется ли в новом году место старым мечтам?

Снаружи гулял ветер. Прыгал с дерева на дерево, качая голые ветки и завывая побитой собакой. Едва тронул волосы – захотелось залечь под дерево, прикрыться листвой, как одеялом, и не просыпаться, покуда сезон пробуждения не погладит по плечу… На отмостках шептались сухие листья. Пахло прелой травой, поздними цветами и стоялой влажностью.

Здание Академии встало за спиной, как гигантский четырëхголовый монстр с сотней горящих глаз. Оттого его и называли “Вороньим Гнездом”: башни напоминали птиц, высунувшихся из вороха прутьев. Но мне ближе сравнение с монстром. Дверь женской башни с лепниной над входом – в точности прожорливый рот, каменистая тропинка, бегущая в сад – длинный язык. Сожрëт ведь и не подавится!

В иссиня-фиолетовом воздухе мерцали огоньки маглюмов, клубился сладковатый дым и плавали голоса. Две старшекурсницы, скрывшись за каменистым выступом крыльца, смолили самокрутки. Заметив меня, девушки быстро спрятали улики в кулачках.

– Потерялась, что ли, – вскинула голову одна из них. И добавила: снисходительно, с оттяжкой: – Соплячка.

Еë подруга сипло хохотнула, выплюнула дым и закашлялась.

– Нет, – я покачала головой, не думая обижаться. Новичков, что ещё не прошли Эссенсус, часто дразнили старшие, это было чем-то вроде боевого крещения. – Я человека ищу. Никого не видели?

– Мамку, что ли, свою? – фыркнула девица.

– Парня с курса, – я показала тетрадь по науке разума. – Конспекты ему отдать должна.

– Дорогая, – встряла вторая деваха, – думаешь, если бы мы увидели здесь парня, мы бы его не оприходовали вперëд тебя?

Обе заржали, будто у гранна Ламио во время лекции упали штаны.

– Спасибо, – проговорила тихо, чтобы не расслышали.

Шарлотте Энвиллан не впервой разбираться во всëм самой.

Возможно, Юдиас вышел из мужской башни и спустился в сад. Ведь вечер, несмотря на холод, так прекрасен.

Метнулась по тропинке в холодные объятия синих сумерек. Ноги то и дело налетали на камни, сбивая шаг. Вокруг встали, растопырив кривые пальцы ветвей, яблони. Потянулись колючей порослью веленичные кусты. Меж сухих листьев, в сетке тонких шипов, белели последние ягоды.

– Юди… – закричала было, но вовремя спохватилась и проглотила горькое окончание. Глупая. Нелепая. Никчëмная.

Ответил только ветер. Подхватил крик, пронëсся над головой, разбередив кроны; бросил к ногам ворох иссохших листьев. Раскачал кусты веленики. Почудилось, что живая изгородь выпускает когтистые лапы, чтобы цапнуть меня за подол, затянуть в шипастое нутро и переварить.

Может, я что-то напутала? Может, неверно поняла? После такой порции морских орехов – немудрено.

Дрожа от холода, я развернула записку. Сумерки тут же сожрали слова и буквы. Сколько ни вглядывалась, перед глазами стояла лишь унылая серость. Так пытаешься разглядеть дно водоëма сквозь мутное течение и пласты тины. Тьфу!

Злясь и чертыхаясь, я скомкала листок и запихала в карман. Вот и пойми теперь, на правильном ли пути.

Я задрала голову в небо, израненное ветками и истерически захохотала. Густую синь пробили первые звëзды. "Он просто разыграл тебя, – шептали они ехидно. – Сидит где-то в засаде и смеëтся. Аэрийцев тут не любят, Лотта. Мама же предупреждала."

Матушка предупреждала. Говорила, что политическая ситуация ничего хорошего не сулит. Заявляла, что Фергазийская Академия – нейтральная территория лишь формально. Умоляла поступать в Аэрийское магическое училище: пусть наука дома не так сильна, а местные профессора, разбалованные Источником, не сделают поток сверхмощным, зато безопасно. Но разве я слушала? Меня тянула неизвестность и дальние дороги. Прельщало желание независимости и всевластия. Меня пьянило желание вырваться из-под контроля... А теперь хоть волком вой.

Он обманул меня.

Юдиас. Меня. Обманул.

Только зачем ему всë это нужно?

Плюнула бы, растëрла и забыла.

Прижимая тетрадь к себе и зябко ëжась, я шагала назад. Туда, где темноту прорывали арки горящих окон. Юдиас не мог зацепить меня за жалкие пять минут. Не мог! Я ведь даже лица его не разглядела…

Зато заметила необычайно острый ум. Находчивость. Сообразительность. Пьянящую дерзость и бесстрашие. И что-то ещë. Странное, восхитительное, немного пугающее.

Лишь добравшись до башни, я поняла. Юдиас имел смелость шагать своим путём и не оглядываться на других. Я всегда хотела так же.

***

– А, вот ты где, – окликнули у крыльца, и я сразу узнала голос.

Подняла взгляд и замерла, чувствуя, как в груди распускает лепестки странное тепло. Будто в сезон сна одеялом укутали и к печи прислонили.

Да, это был он: герой моей самой позорной ночи. Не красавец, но отчего-то притягательный. Платиновые кудрявые волосы, вздыбленные надо лбом, выбритый, как у граннов, висок, выкрашенный в алый цвет. Дорогой, но неопрятный замшевый пиджак, застёгнутый не на ту пуговицу. И гипнотический взгляд, бескомпромиссно заявляющий: “Зови меня просто Хозяин”.

– Юдиас?! – Что-то внутри напряжённо дёрнулось: я одновременно хотела и остаться, и убежать. Бывает же так!

– Опаздываешь, Лотта, – тихо и с укором проговорил Юдиас.

– Но я не опоздала вовсе! – не смогла найти слов от возмущения. – Я искала тебя на аллее!

– Я же понятно написал: у входа, – уточнил Юдиас. – Но не бери в голову: я и сам только что спустился.

– И при этом смеешь обвинять меня во всех смертных грехах? – прозвучало это мягко и заискивающе, примерно как “Любимый, купи мне новую сумочку из драконьей кожи”.

О, Филлагория, что творится со мной?! Почему не могу колоритно окрасить свой мышиный писк гневом, чтоб наглеца смело́ к низшим?! Почему не в состоянии отправить его куда подальше: мне ведь претит его тон. Я никогда не терпела неуважения к себе, но отчего-то вросла ногами в крыльцо и слушала этого таракана сквозь розовое марево внутренней теплоты.

– Сказал же: прощаю, – отозвался Юдиас, беззаботно почесав подбородок, и я едва не задохнулась. – На первый раз. Перейдём к делу, Лотта.

– К… какому делу?! – как же я ненавидела свой заплетающийся язык!

– К эксперименту, – в глазах Юдиаса мелькнула насмешка. – Не на свидание же я тебя позвал. Я пришёл, чтобы забрать это.

И прежде, чем я успела переварить – да и осознать – пробившееся возмущение, он протянул цепкие ручонки к карману моего платья и выудил смятый листок лавандовой бумаги. Поднёс к лицу. Смакуя, втянул запах и дерзко усмехнулся:

– Отлично. Спасибо, Лотта.

– Объясни, что происходит?! – у меня наконец-то прорезался голос. Теплота внутри таяла, освобождая место праведному возмущению и гневу. Но их всё равно не хватало, чтобы устроить бадабум. Я ничего не понимала, и с каждым словом нового знакомого ситуация становилась всё более нелепой и странной.

– Я же сказал: эксперимент, – самодовольно мурлыкнул Юдиас, приглаживая кудрявый чуб.

– Ты же сам мне подкинул эту записку за каким-то низшим! А теперь забираешь?!

– Умная девочка. Всё совершенно верно. – Юдиас хохотнул, но его глаза оставались высокомерно-спокойными. – Неплохо. Но надо будет поработать над стойкостью.

– Что?! Над… чем?! – всплеснула я руками.

– Не для средних умов, – Юдиас смотрел на меня так пристально, что хотелось скормить его дракону. – А, кстати, держи. Это твоя награда.

Он вложил в мои руки большое румяное яблоко с гладкой кожицей. И пока я пыталась переварить произошедшее, развернулся и пошёл ко входу в мужскую башню. Не попрощавшись. Не объяснив.

А я так и осталась стоять с яблоком в руках под потоками холодного ветра, словно окаменев.

Осознание приходило постепенно. В груди, сменяя так и не понятую, необъяснимую теплоту, поднимало голову презрение. Но не к Юдиасу. К самой себе.

Подумать только: он стоял на расстоянии поцелуя и измывался надо мной, жестоко окуная в грязь! Унижал, смеялся, словно я собачонка на побегушках. А я – наследница могущественного рода – даже возразить не смела.

Да кто он такой?!