Czytaj książkę: «Вернуть жену после предательства»

Глава 1

Рая

Жизнь любит преподать урок.

Иногда он слишком болезненный, чтобы быстро оправиться.

Так и сегодня, я поняла – еще болит.

Моя дыра в сердце не испарилась и даже не затянулась...

Никогда бы не подумала, что запах новостройки способен тронуть до слёз.

Но вот я стою в дверях своей новой квартиры.

Своей…

Только от осознания этого факта внутри все теплеет.

Под ногами скрипит ламинат, новенький, будто улыбается мне — ну привет, хозяйка.

Стены светлые, окна — огромные, почти в пол.

Словно кто-то сверху подсмотрел мои мечты и тихонько притянул нужный дом к нужной жизни.

Я делаю шаг и уже иду по коридору, по пустым комнатам, еще без детских игрушек, ладонью глажу стены, шершавые от обоев.

Завтра привезут оставшуюся мебель, соберут и все. Можно жить.

— Ну что, Рая, — шепчу себе, — Приехали.

От этой фразы горло тут же перехватывает.

В голове вспыхивает мамино лицо: "Вам с внучкой, живите. Над головой — своё, не ютится же вам по сьемным углам."

Мама, чтобы помочь нам продала свою дачу. Старенькую, с шатающейся верандой, которую сама строила с папой. Отдала мне деньги — молча и без предупреждения. А я ведь уже ипотеку собиралась брать.

Но она опередила, сказала только:

— Мужики приходят и уходят, доченька, а крыша над головой — остаётся.

Я всматриваюсь в каждый угол. Еще как во сне, не могу поверить.

На кухне, где скоро будет висеть расписание Киры, пыхтеть чайник и пахнуть гренками, пока только кухонный гарнитур и выключенный холодильник. Даже чайника самого-то и нет.

Но в моём воображении — уже кружка с корицей, пирог в духовке и «Мама, смотри, я нарисовала фиолетовую корову!»

И, как по заказу, вспыхивает телефон.

На экране — "Доча".

Ну, не дочка, конечно, а воспитательница прислала фото: Кира сидит в розовой кофте, уставилась на муравья.

Подпись: "Она сказала, что этот муравей — грустный, потому что у него нет квартиры."

— Ну не знаю, муравей, — шепчу я в экран, — Мы вот себе нашли.

И впервые за долгое-долгое время мне становится чуть легче дышать.

Я захожу в самую большую комнату — нашу с ней спальню.

Её кровать с балдахином и феями, а рядом — столик с раскрасками, вечно облепленный пластилином.

А моя кровать? А ничего. Стоит в углу, никому не мешает.

Подхожу к окну. Внизу, через дорожку — наш садик.

Большой, но уютный, с горкой и пёстрыми качелями.

Я специально добивалась места там, даже подмазывалась в родительский чат.

Носила торты с зефиром на собрания — всё, чтобы Кира попала сразу именно туда, чтобы ей было привычно, когда мы переедем.

Она сейчас там.

Сижу на диване перед коробками. Оборачиваюсь и взгляд задерживается на торшере.

Лампочка… лампочку я так и не купила. Да и чёрт с ней, с этой лампочкой.

Сидим с солнцем на закате и молчим вдвоём. Только оно греет, а я — думаю.

Если верить слухам, у одиноких женщин с детьми ничего не получается. Не справляются, говорят. Пропадают, опускаются, срываются.

Ну так вот — они лгут.

Я — хрупкая. Да. Иногда ложусь и думаю: всё, хватит, больше не могу.

А потом встаю.

Веду дочку в садик.

Сдаю проект.

Еду к врачу.

Тащу мешок с картошкой и думаю — а ведь я тащу не картошку, я тащу свою жизнь, на себе, вперёд.

И вот сижу тут. В своей квартире. Да, с помощью. С маминой. С небольшим кредитом. С множеством потраченных нервов.

Но я справилась. Я. Сама.

Даже без мужчины.

Даже без Анвара, который ушёл, когда Кире было два.

Который сказал, что "ему надо подумать", а потом явился, рассказал про вторую семью, мол влюблен в другую, все, не может быть с нами.

Подумал… принес мне сведетельство о расторжении брака и исчез. Только алименты оставил, которые раз в месяц на карту приходят.

Полтора года назад.

Больно было. Очень.

Но теперь… я даже рада, что так вышло.

Все, кто уходит из нашей жизни, уходят к лучшему.

Как бы жестоко это ни звучало.

Как бы обидно ни было признавать, что всё было не навсегда и клятвы не сдержаны и кольца больше не носятся на безымянном пальце.

Теперь только я и Кира.

Моя девочка, мой смысл жизни.

И мы будем счастливы.

Даже без папы.

А именно — без папы-предателя, которому мы не нужны.

Я еще долго ходила прибиралась по комнатам, будто примеряла на себя эту новую жизнь.

Потом решила: пора. Надо идти купить хотя бы лампочку, а то вечером будем в полумраке лепить.

Взяла сумку, сунула ключи в карман и выходя вдруг подумала:

Интересно, в этом подъезде кто-то вообще здоровается? Или как в фильмах — только покосившиеся взгляды и "не поставили подпись в собрании жильцов"?

Открываю дверь.

И сразу — словно пощечина.

На лестничной площадке, прямо у лифта, стоит он.

Смотрит в экран телефона, плечом касается женщины рядом.

Она беременна.

Живот под тонким платьем – месяц восьмой.

Она что-то говорит ему, он кивает, улыбается.

Эта улыбка.

Господи.

Сколько лет я за неё держалась.

Я не шевелюсь.

Сердце уже где-то в пятках, ладони вспотели, а ноги внезапно вспоминают, что такое рефлекс самосохранения.

Раз — и я назад.

Два — и дверь захлопнута.

Я подхожу к глазку. Смотрю.

— Нет, — шепчу на выходе, — Не ошиблась.

Это он.

Анвар.

Мой бывший муж и отец моей дочери, стоит в моем подъезде, обнимая беременную девушку.

Глава 2

Рая

Я всё ещё стою у глазка.

Он там.

С пакетом в одной руке и беременной женщиной — в другой.

Идут медленно, она поправляет платок на плечах, он что-то говорит ей — и она смеётся, наклоняясь к его плечу.

Щёлк.

Дверь их квартиры закрывается.

С грохотом.

А потом наступает… тишина.

Та самая, в которой слышно, как стучит мое сердце

Я не иду в магазин.

Я даже не шевелюсь.

Просто сажусь прямо у двери. На ламинат. И смотрю в одну точку.

Меня трясёт.

Лёгкая дрожь начинается в пальцах и поднимается к горлу.

Дыши. Просто дыши.

Я не видела его полтора года.

Полтора.

И думала… надеялась, что не увижу ещё десять.

Хотя бы.

А тут — он.

С другой.

С будущим ребенком.

А я — это прошлое.

Удивительно, как быстро можно отмотать себя назад.

Словно снова стою в коридоре, держу его чемодан.

Словно снова слушаю, как он говорит: " Надеюсь, ты встретишь еще свое счастье. "

А я кивала, чтобы не расплакаться.

Чтобы не выдать, как мне страшно.

Теперь вот сижу здесь.

В своей квартире.

И понимаю: справилась.

Но это не отменяет того, что сейчас — больно.

Просто… по-другому.

Как?

Как это вообще возможно?

Эту квартиру я нашла полгода назад.

Когда она ещё была на стадии «смотрите, у нас вот тут будет окно, а вот тут — стена, если всё пойдёт по плану».

Я рыла форумы, мониторила новостройки по ночам, считала каждую копейку, чтобы уложиться в бюджет.

Выбрала без отделки — дешевле. Сама полы выберу, сама стены покрашу, сама всё сделаю.

А теперь выходит… он тут живёт?

Анвар? В этом же доме? В этом подъезде?

Как говорить-то с ним? С моим новым соседом.

Соли не найдется? Ох… да нет. Вся уже на моих ранах.

Наверное глупо будет, говорить-то.

С человеком, который принес мне бумаги о разводе в жёлтом файлике и даже не спросил, как я буду жить дальше?

С тем, кто оставил нас — просто, как забытый пакет в багажнике?

Ох. Тяжело вздыхаю и осматриваюсь, в попытках восстановить дыхание.

Наша дочь так часто спрашивает:

"А папа? А какой он? А он меня любит?"

Иногда мне хочется соврать.

Сказать, что он уехал в другую страну, в космос, что он шпион или моряк.

Но я молчу.

Потому что правды проще не бывает: он ушёл.

Она помнит его лицо?

Иногда мне кажется — нет.

А иногда, когда она засыпает, и губы шепчут: «Папа...» — я думаю: помнит.

Где-то глубоко, в каком-то уголке крошечного сердца.

И вот теперь он — за стенкой.

А я…

Я — тут.

Смотрю на часы.

Пять сорок три.

Выбора нет.

Я встаю.

— Пошли, – уговариваю себя.

Вскоре уже иду по дорожке к саду и вижу её сразу — на лавочке с воспитательницей.

Кира держит в ладошке камушек и что-то увлечённо рассказывает.

У неё прищур, как у сыщика, губы сложены трубочкой — она явно при деле.

— Мамочка! — замечает меня и слетает с лавки, как комета.

Я ловлю её в объятия, прижимаю нос к тёплому виску, вдыхаю запах солнца, песка и детства. Всё моё. Вся моя, бусинка.

— Ты знаешь, — говорит она, пока мы идём домой, — сегодня был муравей с бородой. Ну, как будто борода. Я его назвала Серафим. Он вёл всех остальных.

— Серафим? — улыбаюсь я. — А откуда ты знаешь такое имя?

— Из сказки. Там был. Или из мультика.

— Ты моя выдумщица, моя придумщица.

Мы идём неспешно, она болтает без умолку: про муравьёв, про новую девочку, у которой два банта и сломанная пуговица, про манную кашу, которая была «без комочков, но всё равно фу». Я слушаю.

Каждое слово — как спасательный круг.

Потому что пока она говорит — я жива.

Пока она рядом — я держусь.

– Сейчас в магазин зайдем и домой. На новое место.

Вечер проходит как обычно.

Я варю ей макароны, отрываю листик из календаря, включаю мультики ровно на 30 минут — не больше, мы договорились.

Она хохочет, когда я гонюсь за ней с пижамой.

Потом мы вместе чистим зубы.

Я разыгрываю щетку, будто это монстр, который хочет её "съесть", если не почистить как следует.

— Сказку? — спрашивает, уже устроившись под одеялом.

— Про твою любимую Золушку, — киваю я, забирая с того самого столика с пластилином, ее любимую книгу.

И читаю.

Про тыкву, про фею, про волшебное платье.

Она смотрит широко раскрытыми глазами, будто в первый раз.

Иногда подсказывает вполголоса:

— Сейчас туфелька упадёт… Вот! Видишь?

Я глажу её по волосам.

Она тянется ко мне, укладывается на подушку и шепчет:

— Мам, ты у меня самая настоящая принцесса.

— Почему?

— Потому что ты добрая. И у тебя платье красивое. Ну и ты тоже без папы, как Золушка.

Ком в горле.

Но я улыбаюсь.

— Спи, бусинка.

Она засыпает быстро. Ресницы дрожат. Рука сжимает угол одеяла.

А я сижу рядом.

Сказка закончилась.

А в голове — всё та же история и явно на сказку не похожая.

Он здесь.

На этом же этаже.

Мой былой. Мой предавший. Мой исчезнувший.

Если бы у нас всё было по-другому…

Он бы сейчас сам читал ей эту сказку.

Она смеялась бы с ним. Смотрела бы на него так же, как на меня.

Засыпала бы под его голос.

Но теперь у него, видимо, будет новая сказка.

Новая маленькая Золушка. Или Принц. Или кто там ещё родится.

И он будет читать кому-то другому.

С тем же голосом.

С теми же интонациями, которые я когда-то любила.

Кошки скребут на душе, но я знаю один выход.

Тихонько прикрыла за собой дверь.

Направилась на кухню, достала сок из уже включенного холодильника и решила выйти на балкон.

Летняя свежесть и наконец-то севшее до конца солнце.

– Хорошо, – прошептала сама себе под нос, усаживаясь в мягкое кресло, – все будет хорошо…

Только вот знакомый до боли голос, совсем рядом, разрезал минутную тишину.

– Я был вчера в этом клубе, такая херь.

Секунда осознания.

Стоп.

У нас что еще и один балкон?

Дорогие читатели, спешу сообщить, что сегодня, 18.04, на книги литмоба действуют СКИДКИ до 50%

Переходите по ссылке, выбирайте истории по душе и наслаждайтесь!

ССЫЛКА НА СКИДКИ ЛИТМОБА: https://litnet.com/shrt/Nk_I

Визуализация-1

Познакомимся с героями?

Хайруллина (Глоткова) Раиса - 26 лет.

Есть доченька Кира 3,5 года.

Работает маркетологом в ресторанах, частично удаленно, чтобы заниматься домом и семьей.

Хайруллин Анвар - 32 года.

Военный. Работает в ФСБ, разведка.

О последних годах его жизни мало что известно, всегда был крайне скрытным мужчиной.

Дорогие читательницы, рада приветствовать вас в истории!

Обещаю будет зажительно, весело, иногда грустно!

Мы покажем предателю где раки зимуют и не только!

А пока, прошу вас поставить историю звездочку(лайк) и добавить в библиотеку, чтобы не потерять. Прожатые кнопочки должны быть фиолетовыми.(инструкция ниже)

Подписывайтесь на меня, чтобы не пропустить скидки и новинки.

Хорошего дня, ваша Алена!

Глава 3

Рая

– Я был вчера в этом клубе, такая херь.

Он прямо за стенкой. Или — нет, за перегородкой.

Балкон. Один.

О боже мой, ну нет. Нет. Как так-то?

И ведь голос такой, будто он сейчас ко мне заглянет и спросит: "Ты что, подслушиваешь?"

Однако он продолжает говорить.

— Думаю, братан, ну давайте, покажите мне, где девок тут имеют. А там… ну, короче, такое. Я прям слегка разочаровался. У одной — ноги кривые, у второй — сиськи сделаны, будто в подъезде.

Я замираю.

Сок в горле останавливается.

Я не верю своим ушам.

— В общем, братан, уровень слабее, чем в Питере.

— Ага, — хохочет кто-то на громкой, — ну ты даёшь.

А он дальше, без паузы:

— Но ладно, это дело такое. Походил, посмотрел, повыбирал…

Хотели мне подложить какую-то рыжую, а я рыжух — ну вообще нет, у меня прям с детства на них антипатия. Короче, мрак. Сеня что-то вообще не прочухал нишу.

Я сижу, как будто меня кто-то ударил.

В живот.

В сердце.

Во все эти выдохи, которые я делала полтора года, чтобы забыть его.

Чтобы не думать. Чтобы отпустить.

У него — женщина беременная.

А он…

Он шляется по клубам.

Оценивает грудь. Ноги. Цвет волос.

Смеётся. Рассказывает об этом вслух, будто обсуждает футбольный матч, а не свою личную жизнь. Как так можно? неужели не мерзко произносить такие слова?

Помыть бы рот с мылом…

Ком в горле.

То есть у него не просто другая семья.

У него даже та другая женщина — не последняя.

Он всё так же… ищет.

Ходит. Выбирает. Тестирует.

А я…

Я сижу с книгой про Золушку.

С детским рисунком на холодильнике и мыслями о том, помнит ли Кира его лицо.

И вдруг становится по-настоящему страшно.

Потому что я не знаю, кого я когда-то любила.

Кого я пустила в свою жизнь.

Кому доверила себя и дочь.

Я считала его потерей, а, может, надо было считать — избавлением.

Я уже закрыла балконную дверь… Вышла оттуда на кухню.

Но нет, окно-то нараспашку и этого достаточно.

Голос пробивается всё равно.

Или, может, я сама прислоняюсь ухом — потому что не верю, не могу не слушать, не могу не знать.

— Ну чего, — говорит он, хрустя чем-то, может, семечками или чипсами, — беременную? Да, привёл домой. А что?

Пауза.

И тут он добивает:

— Ну… помыла мне посуду, убралась. Я думаю — ну красотка, нормально. Всё аккуратно сделала, кастрюлю поставила, швабру выжала, полы пахнут…Проводил. Пусть идёт.

Щёлк.

Внутри меня что-то щёлкает.

— Не хватало ещё, чтобы она у меня тут рожала. Мне это надо? Пелёнки, вопли… Да ну на фиг. Что мне с ней делать на сносях еще?

Глаза на мокром месте.

Не от жалости.

От шока.

Я сижу на корточках у балконной двери.

И чувствую, как всё внутри… ломается.

Всё, что я годами лелеяла, оправдывала, склеивала, бережно прятала от других.

Всё — разбивается.

Он говорил про неё.

Про ту женщину, с животом, с глазами, полными надежды.

Которую он держал за руку в подъезде.

А он…

Он говорит про неё, как про уборщицу, как про временное явление.

Не "мать моего будущего ребёнка".

А — "ну убралась, и слава богу".

Я вскакиваю.

Резко.

Стол задеваю бедром, сок плещется из стакана на ламинат. Вот блин…

— Господи, — шепчу, прикрывая окно, — Какой же он чудовище...

У меня пересыхает во рту.

Я не чувствую ног. Только гул в голове.

Шум, как будто я в воде. Где-то глубоко. Где всё звучит глухо, но жутко понятно.

Как я могла его любить?

Как я могла спать рядом с ним?

Смеяться.

Рожать от него ребенка, когда он говорит такие вещи про беременную женщину. Он и про меня так говорил?

А как я могла ему вообще верить? В голове не укладывается.

Сажусь прямо на пол.

Не могу иначе.

Не могу дышать стоя.

Грудь сжимает, будто кто-то кулаком вдавил внутрь бетон.

Когда-то он был для меня… всем.

Любовью. Опорой. Мужчиной, за которым — как за стеной.

А теперь — грязный голос за стенкой, обсуждающий женщин, как мебель.

Даже его новую девушку, которая, возможно, мечтает о совместной жизни, о детской кроватке, об их счастливом совместном будущем.

Он привёл её.

И вытер ноги.

Словами. Интонацией и гадким равнодушием.

А я…

Я ведь плакала по нему и иногда плачу до сих пор.

Ждала, скучала, оправдывала.

Зря.

Он всегда был таким.

Глава 4

Дорогие мои читательницы, сегодня “День прод” главы будут выходить весь день!

Буду рада вашей обратной связи!

Рая

Утро выдалось… обычным.

Что уже, в принципе, удивительно.

Я проснулась в шесть, как по будильнику, хотя его и не ставила. Просто — открыла глаза, посмотрела в потолок и почувствовала облегчение. Огляделась вокруг – мой новый собственный дом.

Как там говорят? На новом месте?

Но.. к сожалению, на новом месте даже жених не приснился. Жених уже был, вот прямо тут за стенкой.

Кира встала через десять минут, сама, ещё сонная, в своей любимой футболке с котёнком.

— Мам, доблое утло, я проснулася, — радостно сообщила она, зевая и натягивая носки.

Я кивнула и улыбнулась.

Моя радость, мое солнышко.

Так любит ходить в детский садик, что просыпается туда сама.

Мы завтракали в тишине. Овсянка с яблоками. Молоко в новой кружке.

Кира болтала, я слушала, поддакивала, завязывала ей хвостики, проверяла сменку и параллельно думала о том, успею ли сегодня сдать макет до обеда.

Но как только мы вышли из подъезда, сердце стало стучать чаще.

Я вглядывалась в каждое окно, как будто он мог стоять там, смотреть. Но ничего не было. Соседнее окно было потухшим. Спит.

Я проводила Кирочку и только тогда смогла выдохнуть, когда её забрали в группу.

Там — безопасно. Там — он её не увидит.

И чем больше пройдет до этого времени - тем лучше.

Дома я сняла кроссовки, прошла на кухню, налила себе кофе, посмотрела на монитор — и не села.

Почему-то ноги сами понесли меня на балкон.

Проверка, хоть так делать и нельзя.

Потянулась к шторе.

Отодвинула чуть-чуть.

Тихо.

Пусто.

Никаких голосов.

Пепельница осталась на краю, лежит перевёрнутая, как будто кто-то дёрнул стол.

И тут… стало тянуть.

Любопытство.

Глупое, стыдное.

Я себе повторяю: подслушивать нехорошо.

Я не такая. Я не хочу знать, что он ещё говорит.

Но внутри — как зуд: а вдруг он опять что-то…

Или она. Или кто-то.

Соблазн, к моему сожалению, слишком велик.

Я стою, как шкодница, с чашкой в руке, смотрю в сторону перегородки, где вчера рухнула часть моей прошлой жизни.

Нет. Так нельзя.

Возвращаюсь в комнату, ставлю чашку на подоконник и беру ноутбук.

Работа.

Никаких балконов.

Никаких мыслей о нём.

Только тексты. Сметы. Презентации.

Моя работа — маркетолог в ресторане. Удаленно.

Я веду их соцсети, разрабатываю рекламные акции, делаю креативы, обновил меню для сайта, общаюсь с дизайнерами и подрядчиками.

Параллельно переписываюсь с директором — у нас запускается новый проект: завтраки в будни с бокалом просекко.

В голове прокручиваю формулировки.

"Легко начать утро".

"Проснись по-французски".

"Пусть завтрак станет поводом улыбнуться."

Я даже улыбаюсь. На автомате.

Отправляю пять писем.

Договариваюсь о фотосессии.

Делаю шаблон афиши.

Проходит час, потом второй.

Пока не понимаю, что время прошло.

Работа — как ватная пелена.

Но мысли всё равно возвращаются.

К нему.

К тому, кого я не звала, не ждала и не хотела видеть больше никогда.

А теперь он — через стену.

И вся моя система безопасности дала трещину.

Что будет, если он увидит Киру?

Он ведь… не знает, что мы теперь живём здесь.

Не мог знать. Мы не пересекались.

Он просто купил квартиру. Или снял. Или живёт у неё.

А если…

Если однажды выйдет из квартиры — и она окажется перед ним?

Скажет ли она "папа"?

Узнает ли его?

А он её?

Мне становится нехорошо.

А если — хуже?

Если он просто пройдёт мимо? Не узнает. Не отреагирует.

И тогда…

Тогда моя дочка — поймёт всё сразу.

Что он не хочет её знать.

Что он не нужен.

И я не смогу объяснить это детскими словами.

Я не смогу смягчить.

Это будет первый настоящий удар.

И он запомнится ей навсегда.

Я вскакиваю из-за ноутбука.

Хожу по комнате.

Потом — в ванную. Плескаю лицо холодной водой.

Гляжу в зеркало.

Там — женщина, которая улыбается дочке, пока у неё внутри буря.

Там — я, которая одна вытянула этот дом, это утро, эту жизнь.

И, кажется, могу выдержать и это тоже.

А может, зря я так?

Может, ему просто… всё равно?

Может, он живёт по своим правилам, со своей женщиной, со своей жизнью — и на нас ему плевать?

Может, он — не чудовище, а просто… равнодушный?

И почему от этого ещё больнее, чем от злости?

Снова стою у окна. Смотрю на его балкон.

Закрыт.

Тишина.

Выдыхаю, надеваю ветровку, бросаю взгляд в зеркало — вроде нормально.

Выходим.

Ноги будто ватные.

Сердце — где-то в районе горла.

Каждый шаг — как будто наступаю на мину.

Я подхожу к двери подъезда, тянусь к ручке — и тут он.

Чего ты больше всего боишься, за что больше всего переживаешь - то и просходит. Закон подлости.

Анвар.

Стоит у двери.

В этот раз один.

Спортивная кофта нараспашку, ключи в руке.

И ровно в ту секунду, когда он видит меня, ключи выпадают.

С глухим звуком падают на бетон.

Он смотрит.

Я — тоже.

Время будто останавливается.

Он наклоняется, поднимает ключи.

И снова смотрит.

Хмурит брови.

И не говорит ни слова.

Сердце уходит в пятки.

Но я всё же первая.

Выкручиваю из себя обычное:

— Привет.

Он кивает.

— Привет.

Пауза.

И затем — неожиданно резко:

— Ты что, следить за мной решила?

Я — в ступоре.

Будто мне пощёчину дали.

Что?

Губы шевелятся сами:

— Нет… С чего ты…

Но он перебивает меня, не дав и договорить.

— Ладно. Пока. Мне домой пора.

И всё.

Просто отворачивается.

Открывает дверь.

Проходит мимо.

Даже не задерживает взгляд.

Даже не спрашивает:

"Как ты? Как дочь? Где вы жили? Почему ты здесь?"

Ничего.

Просто уходит.

И дверь за ним щёлкает.

А я…

Я стою на месте.

Снаружи уже пахнет листвой и вечерней летней прохладой.

А внутри — будто кто-то выключил звук.

Тишина, и в ней только одна мысль:

— Это так теперь здороваются с матерью своей дочери?

А еще, дорогеи читательницы, приглашаю вас в новую книгу нашего литмоба от Анны Арно

Вернуть жену офицера

Ссылка: https://litnet.com/shrt/PaDh

Аннотация: — Эй, тебе жить надоело, чумная?! — слышу за спиной грозный рык. — По зеркалам смотреть не учили, когда перестраиваешься?

Осознаю, что это претензия мне адресована. И даже на секунду теряюсь от возмущения.

Стоп. Да это же он гнал по правому ряду как сумасшедший. Там и вовсе фактически того ряда нет. Обочина считай. Но этим ведь обочечникам бессовестным закон не писан. И теперь он еще решил на меня ответственность свалить.

— Подожди, солнышко, — целую дочку в лобик. — Мамочка сейчас накажет бессовестного дядьку и в больницу поедем. Проверим, все ли у тебя хорошо. Ладно?

Ариша смотри теперь беспокойно. Видимо ей мой тон не нравится. Но раз не плачет, значит надеюсь ничего не болит.

Выползаю задницей назад по креслу из машины, готовая просто с кулаками броситься на урода, едва не убившего нас с дочкой, — ведь успей я выехать чуть сильнее, то моя машина была бы всмятку.

Но едва оказывавшись на своих двоих — слегка пошатываюсь, и вцепляюсь в крышу машины, чтобы устоять на ногах.

— Эй, вы в порядке? — голос виновника аварии уже не кажется таким самоуверенным и яростным.

Зато у меня будто второе дыхание открывается. Да я его разорвать готова!

Слегка встряхиваю головой, отлепляюсь от своей машины, поворачиваюсь к мерзавцу, даже поднимая вверх указательный палец, чтобы отчитать подлеца, но… так и замираю с открытым ртом, потому что передо мной… отец моей дочки.

— Аленушка?… ты… Ты как?!

Глава 5

Рая

Ночь прошла спокойно.

Впервые за эти дни — по-настоящему спокойно.

Я не выходила на балкон.

Не открывала окна.

Даже штору не тронула.

Пусть гниёт в своей тишине.

Я — не в ней.

Весь день я была занята.

Работа, письма, ТЗ по новому баннеру, правки по лендингу.

Созванивалась с дизайнером, ругалась с подрядчиком — как обычно.

Кира — в садике.

Вечером её заберёт мама.

Завтра у нее выходной, и мы договорились, что она возьмёт внучку к себе.

А я — поеду на работу. Загляну лично, пройтись, поговорить, посмотреть на людей.

На чужие лица, в которых не будет ни тени прошлого.

Сегодня я даже не плакала.

И это — удивительно.

Но где-то внутри всё ещё пульсирует.

От шока до злости.

Это всё?

Он увидел меня — и просто ушёл?

Никакого "как ты?"

Никакого "а как дочка?"

Никакого "что происходит вообще?"

Ничего.

Просто — "Ты что, следишь за мной?"

И "мне домой пора."

Домой.

А я что? Я где?

Я — не дом.

Я — кто?

Прошлое? Мешок воспоминаний? Неудобный напоминатель?

Ладно, я.

Но Кира?

Он даже не спросил о своей дочери.

Как она. Как растёт. Как живёт.

Ничего.

Подонок.

Хотелось выложить все грязные слова мира, каждое, которое когда-либо слышала и читала.

Назвать его так, чтобы самому стало стыдно.

Чтобы в ухе звенело.

Но не буду.

Он не достоин даже моего взгляда.

Не достоин даже моей ярости.

Потому что в ней — внимание, которого он больше не получит.

Я занимаюсь делами, мне не до этих гнетущих мыслей.

Ставлю таймер на стирку.

Вешаю плакат Кире в уголок: "Каждый день — приключение!" Это точно про нее.

Проверяю запасы в холодильнике.

Пишу список в «Заметках»: хлеб, сыр, йогурт, Кира просила зефир.

Обычная жизнь.

Только мысли всё равно…

Скребут как кошки.

По чуть-чуть.

Бездействие — иногда хуже действия.

Когда не сказал, не посмотрел, не спросил.

И сидишь теперь, как правда, теперь уж точно сумасшедшая, и гадаешь — а может, он просто не решился?

А может, ему было не до этого?

А может, узнал, но сделал вид, что нет?

А может, хватит гадать, Рая?.

Может, уже пора не искать объяснений там, где их нет и не будет.

Потому что он выбрал.

Сказать ничего.

Сделать ничего.

Проигнорировать всё.

И в этом тоже — выбор.

Не менее громкий, чем крик.

И не менее разрушительный.

Я сижу у окна.

Пью чай.

Вечер.

Окна открыты настежь.

Дома — тихо.

Кира с бабушкой гуляют на площадке, мама обещала зайти с ней чуть позже.

Я решила за это время закончить стирку.

С балкона — жара, но зато ветерок.

Сушилке тут самое место.

Вытащила, поставила, развесила полотенца, футболки, шортики.

И, конечно, ту самую футболку с котёнком.

Кира её обожает, спит в ней, ест в ней, лепит пластилин.

И каждый раз, как я пытаюсь её умыкнуть в стирку — бой.

Сегодня удалось.

Только потому, что не видела.

Наверное, чувствует, когда я её прячу.

Улыбаюсь про себя.

Вот странно — сердце ещё дёргается от последних дней, а при мыслях о дочке все пропадает. Она мое золото и мой смысл жизни.

Оставалась ещё партия: новое постельное.

Надо прополоскать, постирать вручную — оно деликатное.

Уже хотела идти, как…

Щёлк.

Скрипнула дверь балкона по ту сторону.

Он.

Снова.

Как на повторе.

И голос — этот раздражающе знакомый, с насмешкой, как будто весь мир у него в кармане:

— Да я тебе говорю, Раю видел.

Я замерла.

— С ума, что ли, сошла, не отболело у неё.

…Что?..

Меня словно к полу приклеило.

Ткань простыни скомкалась в пальцах.

— В одном доме со мной живёт. То ли в гости заходила, то ли… хрен пойми.

Я стою.

Молчу.

Смотрю на качающуюся футболку с котёнком.

На закат.

На этот поганый балкон, который стал местом утраты и прозрения.

Вот козёл…

— Да я тебе говорю, сумасшедшая.

Слова летят как плевки.

На меня.

В мою сторону.

В самое сердце.

А он продолжает:

— Мда… Женщины меня доконают.

Тяжелый выдох и звук зажигалки.

— Не нужна она мне. Была бы нужна — рядом бы был.

Вот так.

Просто.

Без запинки.

Мужчина сбежавший из нашей жизни с желтым файлом и алиментами раз в месяц.

Я стою, теперь вцепившись в край сушилки, как в спасательный круг.

— Ой, всё. Серый, давай, — он зевает, будто устал,— Пойду покурю спокойно, а то еще беременная звонила — все мозги проела про своё положение. Сил моих нет.

Пауза.

Потом — с язвительной ухмылкой:

— Бабы. Что-то все от меня да хотят. Давай связь.

Щёлк.

Голос обрывается.

Тишина.

А у меня в ушах всё равно звучит: "Не нужна она мне. Была бы нужна — рядом бы был."

И правда. Был бы.

Глава 6

Рая

Обида гудит внутри, как старый мотор жигулей.

Каждое его слово в голове — как жеваная жвачка, прилипшая к вискам.

"Сумасшедшая",

"не нужна",

"все от меня что-то хотят",

"мозги проела".

Как так можно?..

Как?

У меня дрожит подбородок.

На языке — миллион слов, от "урод" до "ничтожество".

И, честно, я уже стою на пороге: выйти и выложить ему всё, как есть, на духу.

Каждую каплю злости.

Хотя бы яйцами закидать. Тухлыми!!!

И тут — щелчок замка.

— МА! — звонкий голос Киры.

А за ней — моя мама.

И… на удивление, папа.

Папа приехал.

С баулами, с дрелью, с глазами чуть уставшими.

— Ну что, хозяйка, — он улыбается мне, — где тут моя миссия? Буду собирать. Надо же внучке полку прикрутить.

Он проходит в коридор, осматривается.

— Светло тут. Уютно. Молодец, доча.

Я киваю и подхожу к Кире, обнимаю, вдыхаю запах улицы, мороженого, лета.

Уже чуть отпускает.

— Мама, чай будешь?

— Давай, конечно, — мама, снимает сумку с плеча,— Там пирог, кстати. С капустой, ниче такой, еще горячий.

Папа уже успел расстелить плед на полу, и Кира влезает ему на плечи.

Он встает, делает круг по комнате, изображая лошадь.

— Нооо! — кричит Кира.

– НОООО! Я тебе покажу кобылу.

Я усмехаюсь.

На кухне шумит чайник.

Я достаю кружки, ставлю их в ряд.

И только сейчас замечаю, что руки всё ещё дрожат.

Только уже не от злости, а от напряжения, которое медленно сходит.

Мама хлопает себя по коленям.

— Ну и что тут у вас за публика во дворе, а? Я на площадку вышла — у меня чуть глаза не вытекли!

— Мам, — я улыбаюсь, — началось?

— Началось, да! Стоит трое куриц, сидят, точнее, на лавке — жопами всё место заняли. Дети без присмотра ползают, одна из них даже не видит, что её сын чуть под машину не выскочил!

— Серьёзно? — спрашиваю я, доставая пакетики.

— Я сама его оттуда вытащила! Говорю ей — у тебя ребёнок через бордюр лезет, а она: "Ой, а я в «мамском» читаю." В «мамском» она читает! Ноги раздвинули — и думают, всё! Родила — и достаточно! Воспитывать не надо! Сидят в телефоны пялятся, губы накачали — и всё, мать года, блин!

Я ставлю перед ней чай.

Папа заходит, подкидывает:

— Да у них, Галка, просто пониженная материнская чувствительность. Это сейчас так модно: родила — и давай снимать «рииилс».

— Да я бы им риилс! — мама машет рукой,— Сковородкой бы по лбу, чтоб рииилось.

Мы хохочем.

Я сажусь за стол.

Слушаю, как Кира смеётся, пока папа носит её на шее, слушаю как мама критикует всех подряд, но при этом наливает чай, аккуратно придерживая крышку.

Вечер пролетает незаметно.

Словно кто-то незаметно нажал на перемотку.

Я вроде бы и присутствую, и в то же время — будто наблюдаю за всем со стороны.

Как через стекло. Как сквозь тёплый, вечерний фильтр.

Мама, что и требовалось ожидать, не замолкает ни на минуту.

В ход пошло всё: площадка, погода, дети, косметолог и — конечно же — женщины.

— Слушай, Рая, — говорит она, ставя мне на тарелку ещё кусок пирога, — вот скажи мне, как думаешь: уколоть себе носогубку — это нормально?

Я зависаю с вилкой в воздухе.

— М-м… Ну… Смотря как…

— Да ничего не смотря! — машет она рукой, — Я ей говорю: «Людмила, ты мне под колку сделай так, чтобы я не как жаба, а как, ну, женщина!» А она мне: «А вы уверены, Надежда Петровна? Это же может повлиять на мимику». Я ей: «Так я ей и не пользуюсь! У меня и так всё на лице читается, без мимики!»

Папа подкалывает со своего табурета:

— Особенно, когда ты смотришь на куриц во дворе. Там у тебя без носогубки три абзаца в лбу пишутся.

Мама делает вид, что обижается, но всё равно улыбается.

А потом, как будто переключилась на следующую тему:

— А у нас бухгалтерша! Ну ты, Рая, держись. У тебя голова сейчас отвалится. Эта дура, простите за выражение, завела себе любовника.

— И чего? — спрашиваю я, смеясь.

— У неё муж дома! Живой! С пузом, но с руками. А она с этим… молодой такой, 29 лет, наверное.

— И как она его прячет?

— Да не прячет. В лоб! Я, говорит, имею право быть счастливой!

— Ну, имеет, наверное…

— Да имеет! Но, Рая, ну не при живом-то муже, которому борщ наливает, и тут же переписывается с Виталиком из СДИЭКа! Ну это ж… это ж… непедагогично!

Папа кряхтит, достаёт конфеты из пакета.

Мама смотрит на него и с ухмылкой добавляет:

— Вот если б я, Валера, была тебя не так сильно любила, я бы тебе, ой… хвосты покрутила. Прямо бы вышивкой. Узорами. Но, — делает глоток чая, — у тебя, Валера, характер — ангельский. Вот и досталась мне, как говорится, противовесом.

Я обнимаю Киру, которая уже укуталась в плед и уткнулась носом в моё плечо.

На ушко шепчет:

— А бабушка — это как мультик.

Я улыбаюсь.

— Почему?

— Потому что она смешная.

— Угу. А дедушка?

— Он как подушка.

Я умиляюсьь и поднимаю взгляд на родителей.

Мама снова спорит с папой насчет того, можно ли есть зефир после восьми.

Папа спорит вяло, но с выражением.

А я вдруг понимаю:

Даже если в мире есть чудовища вроде Анвара, мне досталась частичка добра.

От мамы — характер, как огонь.

От папы — сердце, как шёлк.

И пусть жизнь снова потрепала, но сейчас я сижу в доме, с дочкой на коленях,и знаю: всё будет у нас хорошо, пусть и у одних.

Когда родители увели Киру домой — с рюкзаком, зефиром, желтым котом и пирогом в банке — я обессиленно опустилась на кровать.

Глаза закрывались сами.

Я чувствовала себя, как мобильник на 1%, у которого мигнул последний диод — и всё.

Темнота.

Шум в ушах.

Тело, будто набитое ватой.

Бессонные ночи, разговоры, злость, дрожь внутри — всё навалилось.

Я постаралась уснуть.

Сил уже не было.

Жара душила, прилипала к шее, спина мокрая от простыни, но я всё равно провалилась — в это странное забытьё.

Тело расслабилось.

Голова потихоньку отключалась.

Я успела подумать:

"Встану в десять. Спокойно позавтракаю. Без криков про футболку, без мультиков, без 'мама, посмотри, я муравья спасла'..."

И уснула.

И, конечно…

Проснулась от дрели.

Нет, не от птиц. Не от солнечных лучей. Не от звонка курьера с пиццей.

От.

Противнейшей.

Дрели.

ТЫ-РР-РР-РР-РР-РРР.

ТЫР-ТЫР-ТЫР.

БУМ.

ТА-ДЫЧ.

Я открываю глаза, резко сажусь, хватаюсь за телефон.

6:57.

Шесть. Пятьдесят. Семь.

У меня на лбу пот. На виске пульс.

Я сажусь на кровати, как зомби из фильма, с абсолютно пустым взглядом.

В стену долбит.

Анвар.

Сволочь.

Саботажник тишины.

В голове как будто открывается какая-то внутренняя защёлка.

Я встаю.

Резко.

Не в тапочках. Не в халате. С лохматой головой, в футболке "Живу на кофе и вдохновении".

Направляюсь к прихожей.

Где?

Где он его оставил?..

Вот!

Перфоратор папин.

Я хватаю его двумя руками.

Дышу.

Смотрю на часы.

6:59.

— Хочешь дуэль, Хайруллин?..

Получишь, достал ты меня!

Девочки, пока ждем жгучее эмоциональное продолжение, приглашаю вас в свою книгу, на которую всю неделю действует скидка!

После развода. Старая любовь не ржавеет

Ссылка: https://litnet.com/shrt/Pygk

Аннотация:

— Остановись ты! Нам нужно поговорить, – рычит он и идет за мной.

— Нет, не нужно. Все разговоры бессмысленны.

Десять лет назад он ушёл к молоденькой любовнице.

А я осталась одна. Поднимала бизнес, растила дочь, учила ее не ждать, что папа вернется.

А теперь он тут.

Говорит, что всё осознал. Что мы — его настоящая семья.

Что хочет начать сначала.

Только вот я не та Марина, которую он бросил.

Теперь я знаю цену себе. И знаю цену словам и времени.

Но ведь старая любовь не ржавеет?

Правда ли это, мне предстоит узнать.

Глава 7

Рая

С этой дрелью я смотрюсь, как герой плохого боевика.

«Одна. Против системы. Против бывших. Против шума в 7 утра».

Только у меня не бронежилет, а помятая после сна футболка.

И не боевой клич, а пульс в ушах и бешеное «бесит!» в голове.

Я волокла этот перфоратор к стене, как будто тащила танк.

Он тяжёлый. Шнур длинный, витой, цепляется за всё на свете — ножку табуретки, сушилку, пакет с продуктами.

Почти у цели.

Вот она — стенка напротив кухни, где я вчера хотела повесить фото Киры.

Такая светлая, идеальная стена…

Ща будет не идеальная.

— Вот тут, вот именно тут, — бормочу я себе под нос, — твоя морда не увидит никаких гвоздей, ясно, Анвар?

Подключаю перфоратор.

Руки потеют, ладони скользят.

На лбу у меня испарина.

Семь утра, семь утра!

Уже жму на кнопку — и дрель замирает.

Пум. Пффф.

Ноль.

— А?

Смотрю. Розетка.

Я не в ту воткнула.

Ну конечно.

Выдёргиваю, ловко перескакиваю через удлинитель — и спотыкаюсь об ведро с игрушками.

Бац.

Дрель падает.

Я за ней.

Хватаю, поднимаю, снова в розетку.

На этот раз — вжжжжжжж!

Вот оно, оружие возмездия.

Я, как эта, стою с этой орющей дрелью и нацеливаюсь в стену.

Сначала над фото, потом чуть левее.

Потом думаю: «А может в угол, чтобы слышно было получше?»

Вжжж!

Тыдыщ!

Пыль.

Смотрю на результат: дырка в стене размером с горошину, криво.

Ладно.

Отступаю на шаг, чтобы оценить:

Анвар, ты слышишь?

Это — месть.

Сверлю ещё.

Вжжжжж!

Тыдык!

Руки дрожат, уже устала. Лопатки горят, майка к спине прилипла.

А ведь только 7:12.

Останавливаюсь.

Прислушиваюсь.

А он…

Тихо.

Ничего.

Не сверлит.

Я прислоняюсь ухом к стене.

Тишина.

Гробовая.

— Ну, так-то, — шепчу я, отползая обратно к дивану,— Кто рано встает, тот… от меня получает.

Смотрю на фото Киры в рамке на тумбе.

— Прости, солнышко, мама сегодня слегка развернулась на всю катушку.

А потом… смеюсь.

Сквозь пот, через злость и усталость — громко смеюсь.

Я. С дрелью. Босая. С одной дыркой в стене.

И такой победой в душе, как будто я олимпийское золото по перфорации взяла.

Стучат.

Не просто так… а как будто сейчас дверь вынесут плечом.

Три удара — короткие, хлесткие.

Как пощечины.

Я подскакиваю, спотыкаюсь о табурет, хватаю с кресла первые попавшиеся шорты, натягиваю на бегу — голова гудит, на щеках жар.

Пришел. Анвар. Ну наконец-то.

В голове уже гудит: ща всё скажу, ща всё ему...

Открываю.

И тут же… отпадаю.

На пороге стоит не Анвар.

Соседка.

Но не просто соседка, а апокалипсис в бигудях.

Розовых, ярких, торчащих в разные стороны.

На ней халат — ярко-зеленый, с пышными пионами.

И взгляд…

Господи, взгляд убийственный.

— Это у вас тут сверлят?! — начинает она, не дожидаясь моего “здравствуйте”.

— Простите, я… — пробую вставить хоть слово.

— ПРОСТИТЕ? — перекрикивает она,— Вы в своём уме вообще?

СЕМЬ УТРА, выходной день, люди только уснули, а у вас там стенка дрожит, как будто бомбу закладывают!

Я моргаю.

Говорить не могу.

Стыд. Шок. И немного желание… раствориться в воздухе.

— Я, может, после ночной смены! У меня ребенок только-только уснул! А теперь не спит! И я не сплю! И весь этаж не спит, потому что какой-то гений решил делать ремонт, чёрт знает во сколько!

Она пылает.

Халат развевается, бигуди подпрыгивают.

— Что это вообще за манера?! Понаехали! Жить мешают! Не уважают! Нормальные люди по-человеческисначала предупреждают! А вы — как в джунглях! Только дрели и инстаграмы!

— Простите, у меня тоже ребёнок… — лепечу я, отступая назад.

— Пф! На говно похоже! — отрезает она, смерив меня с головы до ног,—Сейчас ещё раз завибрирует стена — я полицию вызову, поняли?

— Я… это не я… — бормочу я, чувствуя, как пальцы холодеют.

— Не вы?! А кто? Домовой?! — глаза у неё вылезают на уровень занавески, —Я вас запомнила.И соседи запомнят.

— Простите…

— Бог простит.

Разворачивается и уходит, топая так, будто марширует в бой.

Я закрываю дверь.

Прислоняюсь лбом.

Дыхание сбивается. Щёки горят.

Мрак. Просто мрак.

Вот и расплата за то, что хотела быть крутой.

Мстительницей с дрелью.

А теперь — враг всего подъезда.

Шикарно, Рая. Просто шикарно.

Так вот и стою посреди прихожей, как школьница, которую отругала учительница перед всем классом.

Бигуди всё ещё перед глазами.

Слова гудят в ушах.

"Понаехали", "на говно похоже", "ребёнок не спит"…

И этот прощальный удар — "Бог простит, а соседи запомнят".

Я сглатываю.

В груди — пустота и сжирающий стыд.

Как будто я не перфоратор включила, а рояль с пятого этажа скинула.

Захожу на кухню.

Ставлю чайник.

Движения медленные, будто через вату.

Открываю банку с ромашкой — руки дрожат.

Как будто у меня тремор, а не утро субботы.

Завариваю.

Сажусь.

Сижу.

Долго.

Молча.

На губах — металлический привкус.

То ли от вины, то ли от унижения.

В животе — узел.

Глаза упираются в стол, но перед ним всё равно встает её халат, её тон, её фраза про "полицию"…

Я не хотела никому зла.

Я просто…

Я просто хотела прибить эту рамку с фотографией Киры, чтобы висела красиво, как у людей.

Но, кажется, теперь я враг человечества.

И вдруг накрывает злость.

А ему — значит, можно?!

Анвару!

В семь утра — сверлить!

Тарабанить стену так, что у меня в шкафу чашки звенят!

А я, значит, нет.

Я — преступник.

Я — позор района.

А он?

Никто ему в дверь не ломился, бигудями не тряс, мораль не читал!

— Ну конечно, — бормочу я, поднимаясь со стула,— Ему можно, мне нельзя. Классика.

Пойду-ка я на балкон. Подышу. Авось отпустит…

Выбираюсь наружу.

Солнце яркое, жаркое, утреннее.

Стирка на бельевой верёвке колышется.

Тепло.

Пахнет летом.

Но внутри — опять буря.

— А вдруг… — шепчу я, щурясь в сторону перегородки. — Вдруг это он меня так подставил?

Типа специально включил дрель, чтобы меня выставить дурой?

Да нет. Бред.

Откуда он мог знать, что я живу за стеной?

Ну, не знает он. Не может знать.

Или…

А если знает?

Может, узнал вчера. Может, специально шумел.

Может, ему вообще всё по барабану, лишь бы мне было хуже.

Снова чай. Уже остывший.

Глоток — горький.

Всё внутри горько.

— Господи, ну что ж ты за… — но не договорила.

Потому что в этот момент внутри что-то сжимается.

Больно. Обидно. Несправедливо.

Так сижу на балконе, кружка с остывшим чаем в руках. Пальцы сжаты так крепко, что костяшки побелели.

И вдруг… снова хлопок двери.

Тишина — и шёпот.

— Анвар, я не знаю, как мне теперь одной растить ребёнка, — голос за стеной дрожит, будто держится из последних сил, — Мне так страшно… Я проснулась — и просто плакала…

Мурашки поднимаются по спине, медленно, как будто кто-то провёл ногтем от поясницы к шее.

Я замираю.

— Слушай, — перебивает он её жёстко, — ты думаешь, ты одна такая? Миллионы женщин рожают и сами детей тащат. Это вообще не трагедия.

Она всхлипывает. Почти шепчет:

— Но…

— А я тебе что говорил? Я сразу сказал все. Сама знаешь. Никто тебе предложение не делал, намерений серьезных не показывал.

— Ты… ты сможешь хоть как-то помогать? Я не прошу многого… просто хоть немного…

— Если будет время — помогу. У меня вообще-то жизнь есть, не только твоя беременность, — раздражённо бросает он.

Словно плюнул в лицо.

Мурашки сменяются холодом внутри.

— Прости, что заявилась с утра, просто… мне плохо. Я не могу поверить, что отец моего ребёнка просто… бросил меня.

И он, без паузы:

— Бросил? Да у тебя, может, гормоны, а может, крыша поехала. Ты взрослая баба — сама знала, на что идёшь. Угомонись, Люся.

Мир чуть не переворачивается.

Он сказал это вслух.

Так, чтобы было слышно всем.

И ей.

И мне.

И, наверное, даже небесам.

— Спасибо, что выслушал… — её голос совсем тонкий, как ниточка. — И… как бы то не было, я верю, что для своего ребенка ты будешь хорошим отцом. Пусть и на расстоянии.

Щёлк.

Щёлкает что-то внутри меня.

Я даже не знаю — злость это, отчаяние или омерзение.

Но всё в груди стягивает. До боли. До горечи.

Он такой же, как был.

Нет — хуже.

Он даже не притворяется теперь.

Он просто есть таким.

Без маски. Без фильтров. Без совести.

И я больше не сомневаюсь.

Это его ребёнок.

И он — чудовище.

Дорогие читатели, приглашаю вас в новинку нашего литмоба от Евы Стоун

Вернуть жену, когда уже поздно

ссылка: https://litnet.com/shrt/PgPD

Аннотация: — Я решил, что мне нужен развод и свобода от этого брака еще несколько месяцев назад.

— Погоди, стой, Рома. То есть, — ловлю кончиком языка сбегающие по губам горячие слезы, — то есть ты несколько месяцев только делал вид, что у нас все хорошо, а сам хотел…

— Развода. Да. Но не хотел, чтобы ты расстраивалась и поэтому тянул.

— Кто она?

— Не понимаю вопроса, — муж на мою провокацию никак не реагирует.

— Я спрашиваю, кто она, Рома. Разве так тяжело ответить? Ты не сможешь вечно скрывать от меня личность той, что ждет тебя за воротами нашего брака.

— Ты права. Шило в мешке не утаишь, — рассуждает он и замолкает.

— И?

— Этого шила нет. Я ухожу не к кому-то, Амалия, хотя понимаю, что в такое легче поверить. Я ухожу от тебя, — делает акцент на последних словах он. — И только не унижайся, спрашивая меня, почему.

Глава 8

Рая

Утро продолжилось без крика.

Без шума, дери и мыслей о нем.

Я выдавила из тюбика крем с лёгким SPF, заварила зелёный чай с лимоном и села красить ресницы перед зеркалом.

Странно… но внутри впервые за несколько дней было чуть тише. Не спокойно — нет.

Просто тише.

Я собираюсь и еду в ресторан.

С окнами во двор, где лето пахнет не клубами и брошенными женщинами, а тёплой выпечкой с розмарином, мокрым базиликом в ящичках у окна и звоном бокалов по стеклянным столам.

Я — маркетолог.

И я люблю свою работу.

— Рая, привет! — улыбается мне менеджер смены, — шеф ждал тебя. Фото новой пасты не залетели, а с тар-таром вообще беда, говорит, не сочный.

Я киваю, захожу на кухню, щёлкаю фото: на свежей доске тартар, капля соуса, чуть в сторону — багетная крошка. Фон размыт.

Сразу в Instagram. Придумываю текст — лёгкий, как лето:

«Nот, кто не пробовал наш тартар с лаймом, тот не познал наслаждение».

Запускаю рекламу — думаю скоро вечером будет аншлаг.

Вижу это по охватам этого места.

После — листаю отчёты, сверяю акции, переписываюсь с подрядчиками. У нас скоро фотосессия с живой музыкой, надо согласовать визит саксофониста, а ещё — утвердить обложку нового летнего меню.

Работа втягивает.

И в этом все наслаждение: никто не говорит тебе, что ты "слишком чувствительная", никто не швыряет слова, как грязь, и никто не делает вид, что тебя не существует.

Я существую.

У меня здесь уважение.

У меня здесь имя.

На обеде я не ем — заказываю себе капучино, сажусь у окна и просто смотрю на прохожих. Вижу семью — мама, папа и девочка в розовом комбинезоне. И где-то в глубине… да, что-то сжимается.

Но уже не так сильно.

В голове всплывает:

«Не стоит портить отношения. Ни с соседями. Ни с собой. Ни с жизнью».

Хватит сверлить.

Хватит мстить.

Хватит лелеять в себе злость, как кактус, который сам и колет.

Прошлое… оно не исправится.

Но и не обязано меня душить.

Я не позволю ему больше.

Пусть он там делает, что хочет.

После ресторана возвращаться домой сразу не захотелось.

Ну и правда — куда спешить?

В квартире всё прибрано, проснуться рано было не такой уж плохой “идей”.

Киры пока нет, мама обещала привезти её к ужину. А мне не хотелось возвращаться в пустые стены.

Я свернула в сторону парка.

Парк — это было моё место силы ещё со времён колледжа.

Когда училась, он был через дорогу.

После пар — прямо сюда.

На скамейку у пруда, с пирожком из ларька и чаем в картонном стаканчике.

И всегда — кормить уток.

Я тогда ходила сюда одна, думала о будущем, сочиняла в голове рекламные тексты, выучивала лекции. А ещё — мечтала.

О том, какой у меня будет мужчина, какой дом, какой ребёнок.

Теперь вот…

Мужчины нет. Дом есть.

Ребёнок — самое настоящее чудо.

Сбылись не все мечты, но какие-то — да.

А это ведь уже немало.

Я подошла к автомату с кормом.

Он старенький, крашеный, с облезлой наклейкой, но по-прежнему работал.

Бросила туда пару монет. Глухой стук, и мне в ладонь высыпалась тёплая порция сухих шариков.

Запах был странный — рыбный, но уткам, похоже, нравилось.

— Ну что, мои хорошие, обед по расписанию? — прошептала я и рассыпала горсть у кромки воды.

Пара вечно голодных уток уже подплывала, громко плюхаясь по глади.

За ними — мелкие, пухлые, с желтоватыми спинками, как ватные шарики на ножках.

Моя любимая — белая утка с кривой лапкой — тоже была тут. Я её приметила ещё в прошлом году, и каждый раз, когда видела, радовалась как ребёнок.

Я кидала корм и с каждой брошенной горсткой внутри будто разматывался узел.

Неспешно. Мягко.

День словно разворачивался в ладонях, как лён под солнцем.

Наблюдая за пернатыми, я ловила себя на мысли, что именно в такие моменты — с кормом в руке, с ветром в волосах и подрагивающей водой у ног — я снова чувствую себя… живой.

Не просто мамой. Не просто сотрудницей, соседкой, бывшей женой.

А собой.

Девчонкой, которая любила сидеть тут с пирожком и мечтами.

Я присела на лавку. Под спиной — знакомая шершавость старой краски.

Солнце пригрело щёку.

И вдруг стало так… по-доброму спокойно.

— Вечером мама привезёт Киру, — прошептала я сама себе,— Надо что-то вкусненькое приготовить…

Встала.

Пора и в магазин.

Пока шла по аллее, думала:

Вот и пусть сверлит, пусть хамит, пусть хоть в стену головой бьётся. А у меня всё будет хорошо. Я на его игры больше не поведусь.

Магазин возле дома, хоть и небольшой, но мне всегда нравился.

Там пахло чем-то хлебным, сладким и чуть влажным — как в булочной.

Тепло, уютно, даже кассирши не те, что в супермаркетах — улыбаются, здороваются по-настоящему.

Я сюда ходила уже несколько раз когда еще просто Киру в сад водила и вот вчера.

Сегодня корзинка наполнялась как-то особенно заботливо.

Я наклонилась к полке с детскими пюре: яблоко — точно, Кира любит. Тыква — спорно, но если под настроение.

С кроликом — возьму, вдруг опять скажет, что «вкус как у облачка».

Йогурты, сырки, сок с трубочкой. Мармелад в форме зверушек.

Беру больше, чем планировала. Потому что она скоро вернётся от бабушки, и я хочу быть готова.

Иду к полке с макаронами, привычно тянусь за пачкой в форме бантиков — Кира делает из них короны и кормит своих кукол.

И тут — ощущение, будто кто-то прожёг взглядом затылок.

Я медленно поворачиваю голову.

Он.

Анвар.

Стоит между полками. Без тележки, без корзины.

Руки в карманах, поза расслабленная, но взгляд цепкий.

Такой знакомый. До мурашек.

— Живешь тут, что ли? — спрашивает спокойно.

Даже можно сказать буднично.

Я моргаю, чувствуя, как изнутри поднимается то ли злость, то ли усталость, то ли смесь всего вместе.

— Для начала: здравствуй. И… какая тебе разница?

Он ухмыляется, чуть щурясь.

— Ну, может, мы теперь соседи. За солью зайти…

Слова врезаются, будто кто-то неудачно шутит, совсем не чувствуя границ.

Я выпрямляюсь, разворачиваюсь к нему почти вполоборота.

— Ты в магазине тут и купи. Чтобы не бегать, — бросаю, и иду дальше, не оглядываясь.

Совсем из ума вышел. Соль может сошрябать с моих ран, ту самую, которую сам насыпал.

Я слышу, как он молчит. Да. Именно слышу.

Он не зовёт.

Не делает ни шага.

Даже не интересуется — как наша дочь. Хоть его взгляд на мою корзину с вкусняшками для нее явно был опущен.

Ему все равно как я.

На его лице ни одна мышца не дрогнула.

Словно он и не знал нас никогда.

Ни меня. Ни Киру.

Я подхожу к кассе, выкладываю продукты.

Йогурт чуть выскальзывает из руки — пальцы подрагивают.

Молча сгребаю всё в сумку. Сердце стучит как будто с перебоями: то резко, то с паузой.

На улице душно, солнце низко, и мне вдруг кажется, что день резко посерел.

Не от жары.

От него.

Иду по дорожке обратно, и каждая мысль — как наждачкой по коже:

Почему я опять что-то жду?

Почему этот человек до сих пор может так больно?

Ведь он уже всё сделал. Он ушёл.

Он предал. Он не спросил даже — как у дочери дела.

Сколько можно?

Пока поднимаюсь в лифте, уже точно знаю: всё.

Я больше не надеюсь. Не думаю о нём, как о человеке, который может что-то понять.

Я живу свою жизнь.

Для себя.

Для Киры.

А его — пусть не будет ни в одной нашей сказке перед сном.

Дорогие читатели, а пока приглашаю в эмоциональную историю нашего литмоба от Марии Владыкиной

Вернуть жену. Развод еще не конец

Ссылка: https://litnet.com/shrt/PyVQ

Аннотация:

– У тебя кто-то появился? - голос дрожал, но я всё же спросила.

– Нет. У меня никого нет. - Ответил, не задумываясь. - Но это и не важно. Важно то, что я больше тебя не люблю.

Так заканчиваются браки. Не криком, а тишиной. Оглушающей.

Он ушёл. Я осталась с дочерью, одиночеством и бесконечными «почему».

А уже через несколько недель он целовал другую перед зданием суда, прямо в день нашего развода.

Я думала это конец. Но некоторые истории упрямо не хотят заканчиваться. Даже если финал уже был написан.

Глава 9

Рая

Выпускной. Одиннадцатый класс.

Ночь, весна, звезды, куча смеха и слёз, а я — вся такая нарядная, на каблуках, с причёской, которую мне мама крутила с восьми утра. Платье персиковое, лёгкое, как зефир, только я в нём чувствовала себя немного розовым бегемотиком на тоненьких ножках.

Но ведь главное — мечты, правда?

Я тогда была уверена, что эта ночь будет особенной. Ну, прям по всем канонам фильмов: красивые фото, медляк под фонарями, кто-то признаётся в любви… Ну или хотя бы скажет: «Ты сегодня самая красивая».

Я очень этого ждала. Честно.

Мы с девочками как раз шли по аллее у школы, хохотали, фоткались, ели клубнику из пластиковых бокалов и строили планы на жизнь.

Я старательно держала край платья, чтобы не испачкать — всё-таки зефиром быть легко, а вот зефиром в грязи — уже не то.

И вот на тебе.

Каблук — предатель.

Просто взял и щёлкнул.

Я даже не поняла, как оказалась на асфальте — с раздранной коленкой, в платье, которое закрутилось на бёдрах, и с туфлей, лежащей где-то сбоку.

— Рая, ну ты как всегда, — прыснула одна из подруг.

А я сидела, сжимая губы, и почувствовала, как слеза катится по щеке.

Вот прям по-настоящему — как в кино, только без музыки и без режиссёра, который скажет "стоп, переснимаем".

Я всхлипнула.

Тушь, наверное, уже была где-то в районе подбородка.

Колено горело.

Платье порвалось.

И хочется не вставать, а прямо тут лечь и исчезнуть. Как так то…

И тут резко — бац. Свет фар.

Подъезжает машина. Иномарка, чёрная и окно опускается, там силуэт и вдруг голос. Мужской.

— Что ж ты так?..

Я подняла голову.

Сил никаких не было, но я подняла.

И увидела парня в машине. Тёмные волосы, серьёзный взгляд. Не смеётся. Просто смотрит.

Не ехидно. Не с насмешкой.

Скорее… растерянно.

И мне вдруг стало ещё хуже.

Потому что даже он — незнакомец в машине — смотрит на меня с вопросом, типа: «Ну почему ты опять всё уронила, Рая?».

А я?

Я вот такая.

То туфля, то тушь, то выпускной — и всё мимо.

Так мы и встретились впервые.

Я — на земле, с коленкой в крови.

Он — в машине, с приподнятыми бровями.

И эта фраза — «Что ж ты так…» — останется со мной навсегда.

— Девочки, я не поеду, — упрямо буркнула я, когда тот самый парень остановился у тротуара, открыл дверь и кивнул нам:

— Подвезти вас?

Я сидела на лавке, коленка саднила, настроение — в минус пятьдесят, платье всё так же уныло топорщилось сбоку.

Но девочки… ой, девочки!

— Рая, ты чего? Он нормальный! — шептала Дина, хихикая. — Ты его видела? Это ж прям подарок судьбы!

— Да поехали, всё равно такси не дозвониться, — поддакнула Алина. — А ты с твоей ногой до дома не дойдёшь. Он же тебе помог встать, не сожрёт ведь!

А я сидела и смотрела на него.

Он стоял, облокотившись на открытую дверцу машины, и смотрел прямо на меня.

Не улыбался широко, не подмигивал, не строил из себя кого-то. Просто стоял. Ждал.

Как будто знал, что я сомневаюсь.

Мы всё-таки сели. Втроём. На заднее сиденье.

Он включил музыку негромко, улицы проносились за окнами, девочки хихикали, а я молчала и старалась не встречаться с ним взглядом в зеркале.

Руки в кулачки, туфелька — рядом. Я по-прежнему чувствовала себя клоуном на балу. Только теперь ещё и клоуном в автомобиле какого-то незнакомца.

Доехали быстро. Он остановился у моего подъезда, девочки выскочили первыми, сказали:

— Мы отойдем, а ты посиди, отдышись!

Подруги. Конечно. Убежали к соседнему двору, а я осталась на лавке, рядом с его машиной, будто прилипла.

И он вдруг подошёл. Присел на корточки рядом.

— Ты не боишься, что я маньяк? — спросил я тогда сама себя в голове, но вслух промолчала.

А он посмотрел на меня так… как-то чуть-чуть наклонился вперёд, и я вдруг поняла, насколько он близко..

— Не хочешь переобуться и поехать продолжить свой выпускной? — мягко предложил этот кареглазый, — Я подвезу.

— Я… я тебя совсем не знаю, — пробормотала я, — Чтобы снова садиться к тебе в машину.

Он усмехнулся и протянул руку:

— Анвар Хайруллин. Мне двадцать четыре. Живу недалеко. Не женат, детей нет, в отношениях не состою. Увидел сегодня красивую девушку и не смог оставить её в беде.

Пауза.

— Я ведь джентльмен.

Эти слова прозвучали так, как будто он каждый день спасает девушек в зефирных платьях с разодранными коленками.

А я…

Я смутилась.

Ну, так, по полной. Сразу вспыхнули уши, щеки стали гореть, губы затряслись от желания улыбнуться, но я держалась.

Ну, типа, взрослая.

А внутри — все сжалось в тугую струну.

— Рая, — прошептала я и протянула руку, — Просто Рая.

И всё.

Он не сжал мою ладонь, просто отпустил её — будто принял к сведению.

Улыбнулся краешком губ.

— Значит, Рая. Поедем?

Я кивнула. Хотя сердце уже где-то в районе пяток.

Что я делаю вообще? Мама же сто раз говорила: «В машину к незнакомцам — ни-ни!»

А тут…

Переобулась я быстро — в свои белые кроссовки, натянула джинсы, хоть и жалко было выпускное платье, но оно всё равно уже не спасало. В зеркало посмотрела и хмыкнула: ну хоть на красивую девушку похожа теперь.

На улице уже темнело, фонари кидали жёлтые пятна на асфальт. Девчонки у подъезда меня дождались, встретили с восторгом — мол, ну ты даёшь, «падение года», — хохотали, подталкивали, а я делала вид, что мне тоже смешно.

А Анвар…

Он так и был с нами весь вечер.

Не лез, не строил из себя кавалера — просто поехал с нами.

Говорил с моей Лерой про футбол, держал бутылку воды, когда я руками показывала, как чуть не врезалась в сцену. Он всё время как бы между делом бросал на меня взгляды.

А когда я решила встать и найти уборную даже подшутил:

— Только не споткнись, Золушка.

К концу вечера я уже ловила себя на том, что оглядываюсь. Проверяю, идёт ли за мной. Смотрит ли.

А он смотрел.

Потом — номер. Просто спросил.

— Напишу, узнать, как ты?

— Пиши, — выдохнула я.

Не кокетливо. Просто как было.

И он написал.

На следующий день. Потом еще день. Третий.

«Доброе утро. Ты только проснулась или уже споткнулась?» — и я, черт возьми, громко засмеялась.

Прямо с чаем во рту. Потом он прислал фото своей руки с отпечатком от руля — мол, жара, как в аду, бегаю весь день по делам, но думаю о вчерашнем.

Я пряталась под одеялом, как самая маленькая девочка.

Улыбалась в подушку.

Щёки горели.

И да, бабочки.

Господи, эти дурацкие, щекочущие бабочки в животе, которые не знают, что три дня — это ещё не повод.

Что одна встреча — это еще не любовь. Что он может вообще завтра не написать.

Но пока он писал.

А я жила в этих сообщениях.

Он рассказывал, что у него за день, какие чудаки приходили в универ, как он устал от душного метро и что подумывает сбежать в горы.

Я отвечала коротко. Немного сдержанно.

Делала вид, что ничего особенного.

Но внутри…

О, внутри всё уже началось.

И страшно было признаться даже самой себе:

Кажется, я влюбляюсь.

Глава 10

Рая

Я иду к подъезду, таща два тяжёлых пакета.

Один с макаронами, соком и какими-то вкусняшками для Киры, второй — с яблоками, молоком, творожками.

Всё в руках тянет вниз, пальцы белеют, но упрямо несу.

Жара вымотала, настроение — ноль, зато впереди вечер с дочкой, а это как глоток воздуха.

И вдруг — голос за спиной:

— Дверь придержу.

Я вздрагиваю так, что чуть не выронила пакет. Оборачиваюсь.

Анвар.

Чёрт бы тебя побрал. Стоит, будто ничего не произошло. Рубашка расстёгнута на пару пуговиц, на голове кепка, будто бы только с тренировки. В глазах — дежурная полуулыбка. Как обычно, ничего нового.

— Так всё-таки соседи, значит?

Говорит легко, даже насмешливо. Как будто это нормально. Как будто мы с ним случайно встретились на даче и обсуждаем, у кого редиска лучше взошла.

— Соседи, — бросаю я холодно, не глядя, — Но это не имеет никакого значения.

Прохожу в подъезд первой. От запаха — пыль, жар, чуть-чуть табака и соседских котлет — мутит сильнее, чем от него. Хотя нет, от него мутит всё-таки больше.

Он идёт за мной. Шаг в шаг.

Бесит. Я нажимаю кнопку лифта. Он — рядом. Чувствую его кожей, спиной, дыханием. Улыбка у него всё та же — наглая, словно он осуждает каждое мое действие. Как будто мы бывшие одноклассники, которые давно не виделись, а не бывшие муж и жена.

Когда двери открываются, я вхожу. Он заходит следом.

Лифт медленно начинает ползти вверх.

Тесно. Душно. Давит его присутствие.

Я нажимаю этаж — на один ниже своего. Пусть лучше пройдусь по лестнице, чем покажу ему, что мы живём через стену.

Лучше пусть думает, что я просто мимо проходила. Лучше пусть вообще ничего не думает. Пусть исчезнет уже, екарный бабай.

Он стоит рядом, слишком близко. Даже не впритык, но этого достаточно. Я чувствую, как напряжены мои плечи. Спина — как пружина. Не дышу. Не хочу дышать им.

Тем самым резким парфюмом, который, кстати, я ему на день рождения и дарила.

Он смотрит на меня. Я вижу это боковым зрением, глазами даже не двигаю, но ощущаю — взгляд скользит по мне.

С головы до ног. По лицу, по футболке, по рукам, зажимающим ручки пакетов. Потом — по пакетам. Потом — снова наверх.

Пауза.

— Как дела у твоей дочери?

Секунда тишины.

— У моей?

Я поворачиваю голову. Лицо — как в плеть.

Что?

— У твоей, — повторяет он, после хмурит брови, словно это я не права.

Мир в эту секунду трескается внутри меня, как тонкий лёд.

Всё, что было хрупким — падает. Он не сказал «у нашей». Он даже не вспомнил имя. Не попытался.

Просто — чужая.

У твоей.

Как будто я её от кого-то ещё родила. Как будто он тут вообще ни при чём.

Как будто её не было. Как будто меня не было.

Я сглатываю.

— Всё прекрасно, — выдавливаю из себя насильно, – Она счастлива. Её любят.

Лифт замедляется. Останавливается. Я выхожу, не глядя. Он остаётся. Но прежде чем двери закрываются, слышу:

— Ну и отлично.

Секунда. Щёлк. Тишина.

Я стою на лестнице с пакетами в руках и колотящимся сердцем. Потом начинаю подниматься. Пакеты жгут ладони, но я не останавливаюсь.

Как он может быть таким холодным?

Как он может не помнить её глаза?

Как он может стоять рядом — и даже не попытаться... ничего? Человек, с которым я делила кровать, мечты, жизнь. С которым, чёрт возьми, Кира появилась на свет.

Мне хочется закричать. Не от боли. От ярости. От того, что в этом лифте я вдруг снова почувствовала себя той самой Раей, которая сидела на лавке с разбитым коленом. И думала, что встретила героя.

"У твоей дочери".

Словно это вообще не его дело.

Я поворачиваю ключ, захожу в квартиру, прикрываю за собой дверь и просто прислоняюсь к ней спиной. Грудь ходит ходуном.

В горле ком. Но плакать я не буду.

Хотя… поздно думать, уже.

Слёзы текут сами.

Я бросаю пакеты на кухню и машинально начинаю всё разбирать. Трясущимися руками ставлю йогурты в дверцу холодильника, пюрешки складываю в контейнер, яблоки укладываю в миску — одну роняю, она катится под стол, но я не бегу за ней. Я просто замираю.

— Он что, правда считает, что это не его ребёнок?.. — шепчу я в пустоту.

Никто не отвечает. Только холодильник гудит в углу, как будто соглашается: да, Рая, ты не ошиблась. Он это вслух сказал. Он это имел в виду.

Неужели он правда решил откреститься от всех детей, которых понаделал? Или только от нашей Киры?

Меня прошибает волной злости и боли одновременно. Словно холодной водой по щекам — снова и снова.

Я опираюсь руками о край раковины и закрываю глаза.

— Он вообще думал, что я рожу и забуду? Что ребёнок исчезнет? Что можно исчезнуть из жизни, как из бара выйти? Просто хлопнуть дверью?

А может, мне сделать ему тест? ДНК. Пусть посмотрит, пусть сдаст, пусть убедится, что не с потолка она взялась.

Но следом в голове: Рая, ты что, с ума сошла? Не унижайся.

Не ползи. Он не достоин ни слёз, ни доказательств, ни твоей боли.

С чего он вообще это взял, что может себе позволить сомневаться?

А вдруг… вдруг это и есть причина, по которой он ушёл тогда, полтора года назад?

Просто решил, что это не его — и всё? Без слов. Без прощаний. Без попытки что-то понять?

Бред.

Сама себе сжимаю запястье, как будто могу этим остановить внутреннюю бурю.

Бред, Рая.

Ушёл — и слава Богу.

Бесчувственное чудовище. И в жизни моей дочери ему нет места.

Точка.

Пусть другую ему родят. Пусть кого-нибудь, кто согласится на его пофигизм и "у твоей дочери".

Пусть оплодотворяет дальше. В этом у него, похоже, действительно отлично получается.

А я… я просто достаю оставшуюся банку с зелёным горошком и ставлю в шкаф. Щёлк.

Дорогие читатели, сегодня приглашаю в новинку нашего литмоба

от Чарли Ви "Вернуть жену. Даже не пытайся"

Ссылка: https://litnet.com/shrt/P7ae

Аннотация: Я не планировала эту встречу. Не думала, что спустя семь лет увижу его именно здесь – у бассейна фешенебельного отеля, где он лежал на шезлонге, а его новая пассия, томно растягивая слова, звала его: «Пусик, иди ко мне!»

Когда-то я готова была свернуть горы ради этого человека. Любила его безумно, жертвовала собой, терпела его колкости о моей «неидеальной» фигуре. А он... променял меня на свою первую любовь.

Тогда я сломалась. Но – собралась. Изменилась и внешне и внутренне. Открыла своё дело, научилась гордиться собой, принимать комплименты и ловить восхищенные взгляды мужчин.

И вот он здесь.

Мой бывший муж.

Его взгляд скользит по мне — удивленный, оценивающий. Раньше я бы сгорела от стыда и чувствовала себя неловко. Но теперь я медленно снимаю парео, прохожу мимо с высоко поднятой головой и вхожу в воду, не удостоив его взглядом.

Пусть теперь он почувствует, каково это — быть ненужным.