Czytaj książkę: «В такт сердцу»

Посвящение

Для тех, кто хоть раз хотел сбежать с уроков на парковку. Для тех, чей пульс ускоряется от звука любимой музыки. И для каждого, кому хватило смелости выбрать мечту вместо одобренного будущего.

Пролог

Я до сих пор помню шершавую обивку нашего старого дивана и то, как экран пузатого телевизора заливал полутемную комнату синим светом. В детстве я могла часами сидеть у него на полу, поджав босые ноги, и смотреть передачи про танцы.

На экране мелькали девушки в струящихся платьях — казалось, они сделаны из ртути или расплавленного золота. Мальчишки в объемных штанах с десятком карманов натягивали кепки козырьками назад. От них пахло свободой — такой наглой и при этом завораживающей, что ты не можешь не поддаться ее чарам.

Они двигались так, словно гравитация была для них лишь вежливой рекомендацией, а само время вокруг замедляло ход, чтобы успеть запечатлеть каждый их жест. Их мир был нарисован яркими баллончиками прямо поверх серого бетона будней, он словно пульсировал в такт басам. Как будто сама реальность существовала не для них — она была слишком тесной, слишком правильной, чтобы вместить эту энергию.

И самое главное — они знали одну простую истину: если этот скучный, зажатый мир не принимает тебя таким, какой ты есть, со всеми твоими острыми углами, просто плюнь ему под ноги и крутанись на голове. Отчаиваться было уделом тех, кто стоял по ту сторону экрана.

Я выросла на дрожащей картинке «Лапочки», пересмотрела все части «Шаг вперед» и еще десятки безымянных клипов, которые ловила антенной поздно ночью. Я знала каждое движение Тайлера Гейджа, Рианны и Бейонсе наперед. Пальцы сами отбивали ритм по коленям, повторяя удары барабанов, пока взрослые думали, что я просто смотрю мультик.

И все же где-то глубоко внутри я всегда понимала границы своих возможностей.

Мое тело никогда не знало этой мышечной памяти, этого идеального баланса между агрессией и грацией. Поэтому я никогда всерьез не надеялась стать такой же танцовщицей, как они. Мне не светили прожекторы большой сцены и аплодисменты толпы.

Но одно я желала отчаянно, почти до физической боли в груди — быть такой же свободной. Не уметь идеально держать равновесие в сложной поддержке, а именно быть. Жить вот так — вывернув душу наружу через резкое движение плеча, дыша полной грудью там, где другие затаивают страх. Чтобы моя собственная жизнь стала тем самым неотрепетированным, но абсолютно точным танцем, которому не нужны ни сцена, ни зрители, ни разрешение на существование.

Только я и отдающая спокойствием свобода.

Глава 1

Если вы думаете, что одежда не по размеру страшно — вы ошибаетесь. Это не страшно — это настоящая катастрофа.

Хотя, разве можно назвать цирковое животное катастрофой?

Хм, думаю можно.

Я едва сдерживаю усмешку смотря на то восьмое чудо света, что отображается в зеркале.

Белая блузка с короткими рукавами топорщится на плечах, клетчатая юбка-карандаш упрямо задирается чуть выше середины бедра, а гольфы предательски сползают. На вешалке этот костюм выглядит как картинка из каталога элитного бренда, который так любят рассматривать богатые дамочки на приеме у своего косметолога, одно посещение которого стоит как чья-то месячная зарплата — стерильный и выверенный до тошнотворного миллиметра. Только вот копна моих непослушных кудрявых прядей, кое-как стянутая в высокий хвост, взрывает эту безупречную картинку изнутри.

Боже, да я похожа на сбежавшую из-под надзора кошку, которую ради смеха нарядили в балетную пачку. И она точно не была благородной породы — скорее бродячая беженка, только что выбравшаяся из помойки.

Усмешка все же срывается с губ.

Господи, да кого я обманываю.

— Алекса, будь добра, включи «Umbrella» Рианны. И сделай громкость на 7, — не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале, обращаюсь к нашему умному дому.

— Включаю песню «Umbrella» исполнителей Rihanna, Jay-Z.

Uh-huh, uh-huh (Yeah, Rihanna)

Uh-huh, uh-huh (Good Girl Gone Bad)

Uh-huh, uh-huh (Take three, action)

Uh-huh, uh-huh (Hov)

Комнату мгновенно прошивает знакомый упругий бит. Звук тяжелый, влажный, обволакивающий — он бьет по бежевым стенам, которые мама считает идеальным фоном для жизни.

Вот это мой вайб.

Настоящий и плотный, без фальшивого глянца.

Не подумайте, я ничего не имею против этих юбок, накрахмаленных воротничков и вылизанного внешнего мира.

Честное слово!

Я даже уважаю тех девчонок, что каждое утро добровольно надевают на лицо маску идеальной дочери. Они часами выводят стрелки, выпрямляют волосы утюжком и делают все возможное, чтобы оправдать ожидания старшего поколения.

Вот вы бы так смогли жить? Вставать в четыре утра, чтобы следующие три часа простоять перед зеркалом.

Вот и я нет. Все это пространство тотального контроля — не про меня.

Я всегда была про свободу, ну или хотя бы про ее убедительную иллюзию.

Отвернувшись от своего отражения, тянусь к молнии на боку юбки, зачитывая себе под нос партию Jay-Z. Ткань расходится с тихим, почти виноватым шелестом. Долой блузку, к черту гольфы. Пять секунд — и вместо корпоративного маскарада со скрытым посланием «я буду хорошей девочкой», на мне джинсовые шорты, обрезанные настолько коротко, что мать хватил бы удар.

А я говорила про мой легкий розовый свитшот? Он мягкий, растянутый на локтях, с небольшими потертостями на животе — настоящий ветеран моего гардероба. И даже маленькое пятнышко застывшей зеленой краски не может его испортить. Остается водрузить на голову любимую мятую бейсболку Haas F1 Team и…

О да!

Теперь перед зеркалом стою настоящая я.

Карие радужки с мелкими черными прожилками смотрят настороженно, пирсинг в чуть вздернутом носу ярко поблескивает на пробивающихся солнечных лучах. А эти чертовы кудри... Они живут своей жизнью, совсем как у Гермионы Грейнджер во время урока по полетам на метле. И нет, я сейчас говорю именно про книжный образ — дикий, необузданный комок интеллекта и нервов, а не про идеальную укладку Эммы Уотсон. Хотя ей я искренне восхищалась очень долгое время, пока не поняла, что быть слишком правильной до безумия скучно.

— Ну, Бет, ты готова, — говорю я своему отражению и чуть щурю нос.

Оборачиваюсь, осматриваю себя со всех сторон: мятая ткань сидит идеально криво.

То, что надо.

Улыбаюсь своему отражению — широко, по-хищному, так, чтобы на левой щеке проступила эта дурацкая ямочка. Раньше она меня просто выбешивала. Ну серьезно, если уж и родиться с ямочками, то пусть будут симметрично, а не вот это недоразумение слева.

Но в какой-то момент отец сказал, что ненавистные мной кудри и ямочка — моя изюминка. Впрочем, Кэт он говорил тоже самое, а она старше меня на десять лет и все равно, если поставить нас рядом — мы с ней как настоящие близняшки, только волосы у нее пшеничные, и ямочка с правой стороны.

Еще она примерная дочь с идеальной осанкой, милой улыбкой и держит язык за зубами в отличие от меня. Да, единственное наше сходство — внешность как под копирку с небольшими багами.

В любом случае, не в моих правилах строить из себя что-то иное, кроме как вечно создающей проблемы дочери своих идеальных родителей.

Схватив с пола лямку тяжелого рюкзака, подхожу к двери.

Взглядом снова обвожу свою комнату. Скучные бежевые стены я уже успела залепить постерами: черно-белый Аль Пачино из «Лица со шрамом», кислотная графика «Бегущего по лезвию», пара кадров из старых аниме. О, ну и конечно постеры групп «Nickelback» и «Thirty Seconds to Mars» — не осуждайте, я так и не определилась, кого люблю больше.

Белую мебель IKEA мы с баллончиком краски перекрасили в густой сиреневый еще на прошлой неделе. Правда, в углу все еще высится башня из пузатых коробок с вещами после переезда. Придется как можно скорее найти время распихать все по своим местам, прежде чем мама решит сама навести здесь свой идеальный порядок и превратить мою уютную берлогу в очередную операционную.

Делаю глубокий вдох, пахнущий старой тканью и свободой, и толкаю дверь от себя.

Я слетаю со второго этажа, едва касаясь подошвами кед старых дубовых ступеней. На первом этаже уже встречает густой аромат свежесваренного кофе — терпкий, уютный, обещающий, что утро будет добрым.

Не разуваясь, я проскальзываю на кухню. Папа уже занял свой пост за круглым столом. Он похож на большого, очень довольного кота: в одной руке монументальная чашка американо с крутыми белоснежными боками, от которой поднимается ленивая струйка пара, а в другой — шуршащий ворох свежий выпуск газеты.

— Доброе утро, медвежонок, — он поднимает на меня глаза, и уголки его губ тут же ползут вверх.

Сделав очередной глоток, он ставит чашку на блюдце.

— Уже готова к этому дню?

— Еще бы, — усмехаюсь я, подходя вплотную.

На нем мягкая фланелевая рубашка, от которой пахнет домом. Я быстро целую его колючую щеку.

— Как вчерашний матч?

— Челси победили, — с довольной улыбкой чеширского кота отвечает он.

— Ну конечно.

Мой взгляд по старой привычке падает на газетный лист. Мельком пробежавшись по мелкому шрифту колонок, я не нахожу ничего интересного для себя. Разве что кричащий заголовок на третьей полосе об очередном скандале одной из маминых моделей.

С губ срывается тихий выдох.

Мама вечером будет напоминать спящий вулкан, которому забыли сказать, что пора просыпаться. А папа? Ему просто жизненно необходимо знать все эти грязные подробности индустрии, чтобы вовремя подсунуть жене нужную тему для разговора или тарелку с ужином. Это у нас называется «политикой семейного выживания».

Разворачиваюсь спиной к столу и открываю тяжелую дверцу холодильника. Оттуда веет бодрящей арктической прохладой. В руки сами прыгают мягкая буханка тостового хлеба и пузатая банка арахисовой пасты.

Да, знаю-знаю, настоящие гуру завтраков сейчас падают в обморок. Где мой смузи из сельдерея? Где авокадо? Но если бросить сверху горсть голубики, этот бутерброд официально становится полезным. Ну, почти. Ладно, может, пользы в нем ноль целых пять десятых, зато какой он сливочный и сладкий!

— Какие планы после школы? — нарушает тишину отец, переворачивая страницу.

Я театрально пожимаю плечами, оттягивая момент ответа, а затем смотрю на него и лукаво прищуриваюсь.

— М-м... Постараться не сгореть со стыда на первом уроке, превратиться в невидимку до самого звонка и, наверное, просто выжить. О! — поднимаю указательный палец вверх, копируя строгого профессора из документальных фильмов. — Еще хочу прогуляться по окрестностям. Надо же разведать территорию, где можно будет построить новое убежище от огнедышащего дракона.

Отец коротко мне подмигивает, и в сеточке морщин у его глаз собираются теплые лучики.

— Скажи мне, когда узнаешь координаты. Сдам тебе пароли от подвала.

Из меня вырывается звонкое хихиканье, которое тут же отражается от белых кухонных шкафчиков.

Мой папа — самый лучший человек на земле, без всяких скидок. По крайней мере, идеальный родитель из всех возможных. Да, он безумно любит маму и готов растворяться в ее тени часами, но еще больше он обожает своих дочерей. У него встроенный датчик температуры: только мы начинаем закипать и градус семейной драмы достигает точки кипения проснувшегося вулкана, как папа материализуется из ниоткуда с шуткой, предложением испечь шарлотку или просто своей теплой улыбкой. И лава мгновенно остывает. Просто бытовая магия.

— Элизабет, это что за внешний вид?

Ну вот. Легок на помине. Наш огнедышащий дракон материализовался прямо в дверном проеме кухни.

— Привет, ма-ам, — тяну я нараспев, медленно поворачиваясь к самой безукоризненной женщине на этой планете.

Мама замерла у косяка. На ней безупречный брючный костюм цвета слоновой кости, который стоит как подержанный автомобиль, а шпильки высотой сантиметров в десять делают ее похожей на разгневанную статую Свободы. Во взгляде — плохо скрываемое цунами негодования. Оно направлено сразу на два объекта: на мой внешний вид и на то подобие еды, которое предательски торчит из моих зубов. По мнению Розалинды Браун, ее дочери должны просыпаться уже с идеальным контурингом, выбирать одежду прямиком с подиумов ее агентства и питаться исключительно росой и органическими киноа-хлопьями.

О, а я разве не говорила?

Моя мама — серый кардинал модельного бизнеса. Она тот самый человек, который следит, чтобы топ-модели вовремя ели свои листья салата, не забывали сумки «CHANEL» на кастингах и улыбались нужным брендам вроде «Cartier». В свои пятьдесят эта женщина выглядит как лучшая подружка своей старшей дочери. И, конечно же, она никогда не упускает случая напомнить нам, как важно быть образцовым членом общества, даже если этот член общества просто идет выносить мусор.

— Я специально для первого дня в школе подготовила тебе форму, — начинает она свой ежедневный утренний эфир «Новости высокой моды и морали». — Это твой выпускной класс, Элизабет. Ты же знаешь, как тяжело проходить последний год обучения в новой школе. Учителя должны видеть перед собой серьезную девушку, которая думает об учебе, а не…

Пока мамин голос звенит натянутой струной, перечисляя мои грехи, я медленно перевожу взгляд на отца. Он все так же сидит за столом, но газета опущена.

Его карие глаза говорят мне без слов: «Держись, милая, сейчас пройдет грозовой фронт».

А я отвечаю ему своим коронным оружием против родительского террора — максимально сдержанной полуулыбкой Будды.

— Ты должна понимать, как важно относиться к учебе серьезно… — мама изящно поправляет идеальную укладку.

Ага. Сейчас будет кодовая фраза.

— Это первая ступень к твоей взрослой жизни, Элизабет.

Есть, попадание! Я мысленно ставлю галочку.

«А в твоей голове только танцы и холестерин, который, кстати, закупоривает сосуды».

— А в твоей голове только танцы и холестерин! Сколько раз повторять, как важно питаться правильно? — мама брезгливо смотрит на мой тост, словно это ядовитая змея.

«Могла бы хоть иногда прислушаться к родной матери…»

— Могла бы чаще прислушиваться к словам своей матери, которая искренне за тебя переживает…

Вот тут вступает папина кавалерия.

— Дорогая, позволь нашей девочке хотя бы дожевать завтрак, — откладывая газету, отец обращается к маме тем самым ласковым голосом, которым обычно успокаивают напуганных лошадей. — Не наседай на нее с порога. У нее первый день в новой школе.

— Я не наседаю, Джон, — мама разворачивается к нему, привычно положив руку на свое тонкое, затянутое в дорогую ткань бедро, и слегка прищуривается. — Я просто волнуюсь. Ты же сам знаешь, чтобы добиться чего-то в жизни, нужно пахать с самого рассвета, — она снова переводит лазерный прицел своего взгляда на меня. — Кэтрин всегда меня слушала и теперь работает в самом известном журнале моды, на минуточку! Поэтому и тебе, юная леди, я советую почаще включаться в диалог, а то у меня возникает стойкое чувство, будто я читаю лекцию кирпичной стене.

Я закатываю глаза ровно на один такт секундной стрелки. Время дипломатии закончилось. Быстро запихнув в рот остаток сэндвича (прости, папа, кажется, сегодня убежище придется искать в лесу), я делаю шаг к матери. От нее пахнет горьковатыми духами, свежим льном и непоколебимой уверенностью в собственной правоте.

— Мам, я тебя тоже очень люблю, но… — наклоняюсь к ней и быстро целую в напудренную щеку. — Чтобы произвести хорошее впечатление, для начала нельзя опаздывать в первый день, поэтому мне пора бежать.

— Опять ты сбегаешь от разговора, как юркий воробушек, — устало выдыхает она, окидывая меня взглядом строгого цензора.

Ее глаза на секунду задерживаются на крошках арахисовой пасты у уголка моего рта.

— Твой отец тебя слишком балует своей добротой.

— Зато он лучший папочка на всей планете, без конкурса! — улыбаюсь я ей самой широкой улыбкой из своего арсенала и тут же разворачиваюсь к отцу, делая просящие брови домиком. — Отвезешь меня? Пожалуйста!

Папа лукаво усмехается в ответ, медленно переводя свой теплый, любящий взгляд с маминого идеально уложенного каре на как всегда растрепанные кудряшки. Он встает из-за стола одним плавным движением, подходит к жене и коротко целует ее прямо в уголок губ.

— Я скоро вернусь, дорогая. Куплю тебе самый большой латте в городе.

Мама набирает в грудь воздуха, явно собираясь прочитать нам еще одну лекцию о вреде сахара и пользе пунктуации, но в этот момент трелью раненой райской птицы заливается ее рабочий телефон. Она громко выдыхает через нос, просто машет нам ухоженной рукой, как будто говоря «идите уже», и уже через секунду властно кому-то приказывает перенести съемку.

Мы с папой выскальзываем за дверь.

Утреннее солнце Лос-Анджелеса встречает нас густым золотым сиропом, мгновенно согревая плечи. Мы идем по гравийной дорожке к его старой темно-синей «Тойоте». Запрыгнув на прохладное кожаное сиденье справа, я сразу же тянусь к магнитоле. Несколько щелчков кнопками — и из динамиков начинает сочиться самая приятная музыка из всех возможных — хиты еще молодых рэперов начала двухтысячных.

— Решила начать день с вечной классики? — спрашивает отец, поворачивая ключ в зажигании.

В зеркале заднего вида отражается его улыбка, полная теплой иронии.

— Только Эминем из прошлого может сделать эту среду выносимой, — отвечаю я с полуулыбкой, протягивая ему свой сжатый кулак.

Папа тут же касается своим костяшками моих в нашем фирменном жесте «дай пять».

Из колонок наконец раздается знакомый речитатив Эминема. В такт битам я начинаю отстукивать рваный ритм пальцами по коленке, рассеянно глядя сквозь лобовое стекло на проносящиеся мимо окрестности.

Лос-Анджелес.

До этого дня я видела его только в кино и музыкальных клипах. Всю мою жизнь мы прожили в Чикаго, где небо всегда серое, а ветер пробирает до костей. Сюда мы переехали неделю назад ради маминой карьеры. Ну и потому, что здесь живет моя старшая сестра Кэтрин. Хотя «живет» — это сильно сказано: она вечно чемоданная девушка, перелетающая между Нью-Йорком и Калифорнией, но именно пальмы Уилшира называет лучшим местом на Земле.

Конечно, папа предлагал подождать год, чтобы я спокойно окончила школу на привычном месте, среди заснеженных озер Иллинойса. Но если честно, я сама сгорала от нетерпения. Тем более, меня всегда безумно тянуло сюда магнитом, поскольку именно здесь проходят легендарные мировые турниры уличных танцоров под открытым небом.

Да, я болею танцами.

Конкретно — брейк-дансом, ломаными линиями тела и адреналином баттлов. И мне кажется, я никогда не смогу остановиться. Конечно, я не настолько наивна, чтобы думать, будто когда-нибудь выйду танцевать на раскаленный асфальт Санта-Моники — маму в таком случае хватит настоящий удар, инфаркт в прямом эфире. Но я хочу хотя бы стоять в толпе зрителей. Хочу кожей впитывать эту атмосферу свободы, увидеть вживую то, что с самого детства закаляло мой характер через экран телевизора.

— Медвежонок, не переживай из-за маминых слов, — голос отца мягко вырывает меня из размышлений.

Его большие руки уверенно лежат на руле, пока мы перестраиваемся в левый ряд.

— Она вовсе не хотела тебя обидеть. Просто она за тебя переживает. Ты же знаешь, что в конечном итоге она всегда будет на твоей стороне.

— Угу, — тихо отзываюсь я, продолжая выводить пальцем узоры на стекле.

«На моей стороне» — это звучит слишком громко.

Для мамы поддержка выглядит иначе: я должна стать точной копией Кэтрин. Получить красный диплом Гарварда, носить шпильки даже в бассейн и искренне любить оперное пение Верди.

Опера… Как будто в этих бесконечных ариях есть хоть капля настоящей уличной жизни.

И все-таки я знаю, что мама любит нас до дрожи. Она просто взрослый человек, который отчаянно хочет «как лучше», строит идеальный план спасения, но провода управления всегда немного перепутаны. Впрочем, наверное, в этом есть и моя вина — я редко открываю рот, чтобы объяснить ей свои настоящие желания.

Ну да ладно, психоанализ семейных отношений отложим на потом.

Сейчас передо мной стоит куда более приземленная и важная задача — просто пережить этот день. Найти нужный кабинет английского, ни разу не упасть лицом в грязь и постараться продержаться до последнего звонка в новой школе.

Глава 2

Я же говорила, как важно не ударить в грязь лицом?

Что ж, можете меня поздравить — именно это я и сделала.

Да так эффектно, что мне показалось, будто вся школа бросила свои дела только ради моего грандиозного дебюта.

Помните ту сцену из новой «Золушки» с Лили Джеймс в главных ролях, где она играет в паре с красавчиком Ричардом Мэдденом? Тот самый момент, когда она вплывает на королевский бал в своем небесно-синем платье с гигантскими бабочками — совершенно волшебном, но жутко неудобном? Весь зал замирает, придворные роняют бокалы, потому что просто не могут оторвать от нее глаз… ну или они ждали, когда она уже упадет в обморок из-за туго перевязанного корсета.

Так вот, со мной случилось нечто очень похожее, за парой крошечных поправок. Вместо шелка и хрусталя — обычные шорты и растянутый свитер. А вместо восхищенного шепота по толпе прокатилась волна недоумения, сменившаяся сдавленными смешками. Их было всего несколько, но уровень катастрофы это никак не понижает.

И дело даже не в том, что мой отсутствующий макияж вдруг поплыл или волосы встали дыбом, что было бы не так трагично.

Я просто споткнулась.

Споткнулась!

До гениальности банально и комично. А виновником торжества была целая толпа старшеклассников, решивших устроить импровизированный концерт прямо посреди школьного двора. Вернее, даже не концерт, а полноценный танцевальный баттл.

И нет, я не шучу.

Как только дверца папиной машины захлопнулась за моей спиной, я выудила из кармана телефон, открыла скачанный накануне план кампуса и целеустремленно нырнула в лабиринт корпусов искать свое крыло.

Десять метров абсолютной уверенности… а затем до моих ушей сквозь уличный гул пробились басы Timbaland. И мне хватило секунды, чтобы узнать его трек. Та самая «Bounce», от звука которой у меня до сих пор предательски слабеют колени.

Пропустить такое?

Да ни за что на свете!

Я пошла бы на его звук даже после объявления о ядерном взрыве или об угрозе чумы.

Пока этот трек гремел в финальной сцене «Шаг вперед 2», который я знаю покадрово (и я не шучу), я неизменно вскакивала с дивана перед телевизором и пыталась повторить те рваные, ломаные движения, мечтая хотя бы на миллиметр приблизиться к такой же звериной пластичности и почувствовать эту сладостную вибрацию в теле.

Так, стоп.

Я опять отвлеклась от темы.

Вернемся к моему фееричному триумфу.

Ведомая музыкой, как крысиным дудочником, я перла напролом через школьный двор, совершенно не задумываясь о том, сколько рюкзаков и плеч задеваю плечами, а людей на моем пути было много.

И стоило мне поравняться с этим импровизированным танцполом, краем глаза зацепив идеально синхронную группу, как моя нога во что-то врезалась.

Кажется, это был чей-то кроссовок, намертво вкопанный в асфальт для пущего эффекта. Мир накренился, гравитация победила здравый смысл, и я с размаху повалилась наземь, собрав вокруг себя десятки любопытных взглядов.

И вот я лежу на асфальте, уткнувшись носом в собственные колени, и чувствую, как кожу на ладонях начинает неприятно саднить — мелкая цена за такой оглушительный провал.

Да, Элизабет, браво.

Ты не просто вошла в историю школы — ты въехала в нее плашмя.

— Эй, ты цела? — доносится откуда-то сверху мягкий женский голос, звенящий от беспокойства.

— Да-да, конечно! — я слишком резко отзываюсь собственному эху и тут же пытаюсь собрать себя с колен, пряча горящее лицо.

— Точно?

Только сейчас зрение фокусируется на той самой ноге, которая так коварно прервала мой триумфальный полет.

Боже праведный…

Ее хозяйка — настоящая кинозвезда. Длинные волосы цвета воронова крыла кажутся шелковыми даже под тусклым школьным солнцем, ярко-голубые глаза широко распахнуты от испуга и беспокойства, а высокие скулы и густые брови придают лицу ту самую скульптурную выразительность. Она выглядит точь-в-точь как молодая Лили Коллинз, разве что ростом чуть выше — примерно мои сто семьдесят сантиметров.

— Да, все отлично, — слишком быстро выпаливаю я и машинально перевожу взгляд обратно на танцпол из асфальта.

Знаю, это верх невоспитанности — оставлять человека с таким уровнем беспокойства в глазах без внимания, из-за чего в моей голове уже начал звучать мамин выпуск подкаста о «моральных ценностях нынешнего поколения и важности учитывать эмоциональное состояние других людей», но ничего не могу с собой поделать.

Меня физически тянет к этим звукам.

Из переносной колонки на всю округу гремит оглушительный, пульсирующий бит, и ребята буквально впечатывают каждый удар в землю. Это похоже на магию: когда бас «ударяет», их тела реагируют быстрее мысли. Резкие взмахи рук рассекают воздух, корпус делает акцентированные кики, а ноги то пружинят, то взрываются прыжками. Взгляд танцующих скользит поверх голов — они не заперты внутри своих движений, они играют с пространством, обнимают его широкими жестами. Вот новый тяжелый аккорд — и несколько парней синхронно подпрыгивают, словно разрывая плоскость школьного двора своим весом, пока девушки заигрывают с публикой. Потом роли меняются и уже девушки показывают, что даже им неподвластна гравитация.

Это выглядит настолько живо, завораживающе…

Так головокружительно свободно…

Но посреди этого хаотичного урагана есть один эпицентр — парень примерно моих лет.

Бейсболка надета козырьком назад, на плечах висит объемная футболка с неразличимым отсюда принтом, а широкие джоггеры скрывают очертания ног. Но зацепил меня совсем не его внешний вид, напоминающий моду рэперов конца девяностых.

В нем самом была заключена чистая, необузданная жизнь. Какая-то бешеная ртутная энергия, которая искрит в воздухе и намертво приклеивает мой взгляд к нему одному.

Вот он делает шаг вперед, выходя в соло ровно на той музыкальной партии, которую в моем любимом фильме исполнял Лось. Чистый, агрессивный брейк-данс: голова вращается прямо на асфальте, тело вдруг застывает в невозможном фризе на одних руках, а стопы выписывают такие сложные футворки, что рябит в глазах.

Он словно берет базу Адама Севани, но перекраивает ее под себя.

В каждом его резком движении сквозит нечто личное, непостижимое. Словно внутри него спрятана излишняя агрессия, но она направлена не во вред окружающим. Это протест всему миру сразу. Желание заявить о себе так громко, чтобы стекла задрожали, и рассказать свою собственную, никому не нужную кроме него, историю.

— Нравится? — спрашивает незнакомка, легко выдергивая меня из оцепенения.

— О боже, да! — восклицаю я так быстро и громко, что пара голубей неподалеку точно испуганно взмывает в небо.

И давайте сразу проясним: я сейчас смотрю не на того светловолосого парня в центре сцены, который только что украл мое сердце вместе с битом.

Совсем не о нем речь.

Точно нет.

В этот самый момент музыка обрывается на полуслове. Словно кто-то нажал кнопку «пауза» прямо посреди урагана. Ребята замирают в самых невероятных позах: один стоит на голове, другой завис в миллиметре от асфальта. И тут же пространство взрывается восторженным гулом. Это даже не аплодисменты, а настоящий рев толпы. Кто-то бежит к танцующим похлопать по плечу, кто-то просто оседает на траву, глядя такими же влюбленными глазами. Сразу становится ясно без лишних слов: этих ребят здесь знают по именам, их ждут, ими искренне восхищаются.

Я слишком глубоко ухожу в свои мысли и вдруг кожей чувствую чужой взгляд, что сразу вызывает осознание.

Господи, моя реакция была похожа на припадок одержимой фанатки.

Щеки мгновенно вспыхивают жаром. Я резко поворачиваю голову к незнакомой кинозвезде и тут же смущаюсь еще сильнее под ее внимательным, изучающим взглядом.

— Эм… прости, я… увлеклась, — лепечу я, чувствуя себя ужасно нелепо.

— Все в порядке, — весело отмахивается она, переводя глаза обратно на асфальтную сцену. — Фантомы всегда вызывают такую реакцию. Особенно у новичков.

— Фантомы? — переспрашиваю, мысленно цепляясь за это слово как за спасательный круг.

— Ага, — она снова смотрит на меня, и солнце играет в ее темных волосах. — Я Вивиан, кстати. Для своих — просто Виви.

Она протягивает мне открытую ладонь для рукопожатия. Не знаю, то ли виновата эта солнечная суматоха вокруг, то ли ее обезоруживающая улыбка, которая словно включает персональное солнце над головой, но мои защитные барьеры дают трещину.

— А я Элизабет, — произношу почти шепотом, но тут же делаю глубокий вдох и добавляю чуть громче, расправляя плечи. — Можно просто Бет.

— Тогда будем знакомы, Бет, — она игриво изгибает одну бровь, точь-в-точь как героини старых нуар-фильмов, и кивает куда-то через плечо, в сторону серых зданий кампуса. — Что у тебя первой парой?

— Английский… AP, — отвечаю я, инстинктивно пряча лицо за экраном телефона, который, хвала небесам, пережил падение целым. — Мне нужно найти кабинет мистера…

— Харрисона, — мягко заканчивает за меня Виви, поднимая на меня свои ярко-голубые глаза.

От этой простой фразы все внутри меня снова предательски екает.

— Я тоже пошла на университетский уровень. Могу проводить…

В ее голосе звенит такая искренняя надежда, а во взгляде плещется настоящая мольба. Мой внутренний стратег уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться и напомнить нам обоим о моем гениальном плане стать школьной невидимкой до самого выпуска. Но мой язык явно живет своей жизнью.

— Да, — выпаливаю я. — Было бы здорово.

Кажется, тень отменяется.

По крайней мере, на сегодня.

******

К пятой паре я уже мысленно написала биографию всей жизни Виви и завела тайное досье на всех выпускников нашей параллели.

Каким-то чудом наши расписания совпали идеально. Кроме неизбежных общеобразовательных пар, что и так были для нашего класса общими, мы с ней выбрали одинаковые направления профильных курсов, так что финишную прямую школьного марафона мы будем пересекать рука об руку.

Забавно, но даже производственное кино у нас проходит в одно время. Вот только если для меня это тихий бунт против воли матери и единственная возможность подобраться к миру искусства, то для Вивиан Уайт — осознанный шаг к будущей режиссерской карьере. Хотя глубоко внутри она прячет ту же страсть к танцам, что сжигает изнутри и меня.

И с этого момента начинается самое интересное!

Скажите, вы бы могли представить, что тот светловолосый парень, который пару часов назад украл все мое внимание, окажется ее родным братом?

Вот и я нет.

Он старше ее всего на семь минут, но природа будто играла в пинг-понг их генами. Если Виви соткана из контрастной южной ночи и воронового крыла, то Тайлер Уайт впитал весь солнечный свет — его волосы отдают цветом пшеничного поля.