Czytaj książkę: «ЦВЕТЫ И РЕЙХСТАГ»
Дорогой читатель!
Два тома позади. Два этапа. Две главы одной великой истории.
Первый том - «Корни».
1756-1762. Семилетняя война. Мы стояли у истоков. Там, в пороховом дыму Цорндорфа и славе Кунерсдорфа, в триумфе берлинского взятия и горечи предательства, мы видели, как рождаются корни. Как русский человек, пройдя через огонь, обретает ту самую опору, которая не даёт упасть, даже когда земля уходит из-под ног. Как вера, пусть ещё робкая, пусть ещё не окрепшая, начинает прорастать в душе, проходя через испытания смертью и кровью. Берёза тогда была ещё ростком - тонким, хрупким, но уже тянущимся к свету, уже впитывающим силу родной земли.
Второй том - «Древо».
1805-1814. Наполеоновские войны. Наша Берёза стала Древом. Крепким, высоким, с могучими корнями, которые уходят глубоко в русскую землю. Оно выдержало бурю Семилетней войны, выдержало предательство союзников, выдержало смерть императрицы и перемену курса. Оно выстояло. И теперь оно стоит, раскинув свои ветви над полями России, готовое к новому испытанию. Наполеон думал, что сможет срубить это Древо. Он ошибался. Древо не сломало ни отступление, ни пожар Москвы, ни ледяная Березина. Оно лишь окрепло. И когда наши солдаты снова дошли до Берлина, Древо стояло - выше, сильнее, непоколебимее прежнего.
Теперь - третий том. «Цветы и Рейхстаг».
Время - 1939-1945. Самая страшная, самая кровавая, самая беспощадная война в истории человечества. Та, где на кону стояло не просто существование государства - само существование нашего народа, нашей веры, нашей души. Та, где враг пришёл не грабить и не завоёвывать - он пришёл уничтожить. Уничтожить всё: наши города, наши храмы, наши семьи, нашу память, нашу веру, нашу жизнь.
Здесь наша Берёза уже не росток и не Древо. Она зацвела. Она дала цветы - те самые, которые превратятся в плоды. Цветы - это наша надежда, наша вера, наши дети, вставшие на защиту Отечества. Цветы - это солдаты, которые уходили на войну мальчишками, а возвращались - если возвращались - уже седыми, с глазами, видевшими смерть, но не потерявшими способность любить. Цветы - это молитвы матерей, жён, сестёр, которые ждали, верили, надеялись, не теряя веры даже тогда, когда похоронка приходила на каждого второго. Цветы - это наша правда, которая, пройдя через ад, осталась правдой. Потому что правда не умирает. Она только крепнет.
А Рейхстаг - это символ. Символ той силы, которая хотела уничтожить цветы, которая хотела вырвать Древо с корнем, которая хотела выжечь всё живое на нашей земле. Рейхстаг - это воплощение зла, возомнившего себя властелином мира. Зла, которое думало, что его ложь сильнее нашей правды, его ненависть сильнее нашей любви, его смерть сильнее нашей жизни.
Но Рейхстаг падёт. И цветы на его руинах расцветут. Потому что цветы - это жизнь. Это надежда. Это Россия. Это вера, которая не умирает, даже когда вокруг одна тьма. И Знамя Победы, поднятое над Рейхстагом, станет тем самым цветком, который расцвёл вопреки всему. Вопреки смерти. Вопреки войне. Вопреки врагу.
Почему снова три книги?
Потому что повторенье - мать ученья. Потому что так устроен мир: сначала предчувствие, потом страдание, потом победа. Сначала тьма сгущается, потом она обрушивается всей своей тяжестью, а потом - свет пробивается сквозь неё, и ты понимаешь, что тьма не всесильна, что она лишь тень, которая исчезает, когда приходит настоящий свет. Так устроена жизнь христианина. Так устроена судьба России. Так устроен путь Берёзовых.
Книга первая. «Тревожный покой» (1939 - 21 июня 1941).
Это книга о предчувствии. О том, как мир замирает перед катастрофой. О том, как люди ещё пытаются жить, как будто ничего не происходит, но в воздухе уже висит та тяжёлая, липкая тревога, от которой невозможно избавиться. О том, как цветы ещё не знают, что их ждёт. Как солдаты ещё стоят в казармах, как матери ещё верят, что их сыновья вернутся, как дети ещё не знают, что такое война. О том, как вера проверяется страхом. Как человек, стоя на пороге бездны, ещё не знает, есть ли у него силы шагнуть в неё - и выжить.
Это книга о последних мирных днях. О субботе 21 июня 1941 года, когда солнце ещё светило, а люди ещё не знали, что завтра мир рухнет. О том, как предчувствие беды становится тяжелее самой беды. О том, как вера рождается не тогда, когда ты спокоен, а тогда, когда ты чувствуешь, что земля уходит из-под ног, и ищешь, за что ухватиться.
Книга вторая. «Сквозь ад» (1941-1944).
Это книга о страдании. О том, как цветы проходят через огонь. Когда Москва горит, когда Сталинград дерётся за каждый дом, когда Ленинград умирает от голода, но не сдаётся. О том, как человек, стоя на пепелище, продолжает верить. Потому что иначе нельзя. Потому что если он перестанет верить, он умрёт - не телом, а душой. А душа, потерявшая веру, - это уже не душа. Это пустота.
Это книга о том, как вера проходит через испытание смертью. Как человек, теряя товарищей, друзей, братьев, находит в себе силы идти дальше. Как он учится молиться в окопах, под бомбёжками, в промёрзших землянках. Как он понимает, что война - это не просто битва за землю. Это битва за душу. За то, останешься ли ты человеком, когда вокруг всё рушится.
Это книга о том, что ад - это не место. Ад - это состояние души. Это когда ты потерял надежду. Это когда ты перестал верить. Это когда ты сдался. Но мои герои не сдаются. Они проходят сквозь ад - и остаются людьми. Потому что с ними вера. С ними молитва. С ними любовь к тем, кто ждёт их дома.
Книга третья. «Берлин-1945».
Это книга о триумфе. О том, как цветы расцветают в полную силу. Когда Знамя Победы поднимается над Рейхстагом. Когда враг повержен. Когда мир наконец вздыхает свободно. Когда солдаты, прошедшие через ад, могут наконец сказать: «Мы победили». Когда те, кто ждал, могут обнять тех, кто вернулся. Когда те, кто не вернулся, остаются в памяти навсегда.
Это книга не о мести. Это книга о справедливости. О том, что правда, какой бы долгой ни была дорога к ней, всегда побеждает. О том, что зло, каким бы сильным оно ни казалось, обречено. О том, что вера, прошедшая через огонь, становится крепче стали.
Это книга о возвращении домой. О том, как после долгих лет войны, после потерь и страданий, после всего, что было пережито, человек может наконец вздохнуть и сказать: «Я жив. Я выстоял. Я не сдался. Я вернулся». О том, как цветы, пробившиеся сквозь асфальт, становятся символом жизни, которая сильнее смерти. О том, как Рейхстаг, этот символ вражеской гордыни, падает, а на его руинах расцветает наша победа.
Три книги - три шага. Предчувствие, страдание, победа духа. Так устроена жизнь. Так устроена судьба России. Так устроен путь Берёзовых.
Почему снова тринадцать?
Потому что повторенье - мать ученья. Потому что истина не открывается с первого раза. Потому что человеку нужно тринадцать раз услышать одно и то же, прежде чем он действительно поймёт. Не умом - сердцем. Не головой - душой.
Тринадцать раз мы возвращаемся к одной истине. К той самой, которая держит человека, когда всё остальное рушится. Которая не даёт упасть, когда земля уходит из-под ног. Которая шепчет: «Иди. Не останавливайся. Не бойся».
Вера - это не про то, чтобы не бояться. Страх - это нормально. Страх - это признак того, что ты жив, что ты понимаешь цену жизни, что ты не хочешь умирать. Вера - это не отсутствие страха. Вера - это умение идти, несмотря на страх. Когда колени дрожат, когда руки трясутся, когда внутри всё сжимается от ужаса, - и ты всё равно делаешь шаг. Потому что знаешь: если не сделаешь его сейчас, то не сделаешь никогда. А если не сделаешь никогда - значит, проиграешь. Проиграешь не врагу. Проиграешь самому себе.
Вера - это когда ты идёшь в атаку, хотя знаешь, что можешь не вернуться. Когда ты пишешь письмо домой и не знаешь, дойдёт ли оно. Когда ты молишься в окопе, и голос срывается, и слова путаются, и кажется, что тебя никто не слышит, - но ты продолжаешь шептать. Потому что знаешь: если остановишься, то умрёшь. Не телом - душой.
Тринадцать раз мы видим, как герои падают и встают. Как они сомневаются и находят опору. Как они теряют и обретают. Как они, пройдя через отчаяние, продолжают верить. Как они, стоя на краю, делают шаг вперёд. И каждый раз - это одно и то же. Каждый раз - это вера. Каждый раз - это выбор. Каждый раз - это путь.
Тринадцать - число апостолов вместе с Христом. Двенадцать учеников и Сам Господь. Полнота. Истина. Путь, который ведёт к свету. Путь, на котором ты не один. Путь, на котором тебя ведут. Путь, на котором ты учишься верить, надеяться, любить - даже когда кажется, что надежды больше нет.
Тринадцать глав в каждой книге - это тринадцать ступеней. Тринадцать шагов через тьму к свету. Тринадцать раз ты читаешь, и каждый раз ты становишься чуть сильнее. Потому что каждый раз ты видишь: герои идут. Идут, несмотря ни на что. Идут, потому что иначе нельзя. Идут, потому что за ними - их вера, их семья, их страна, их Бог. И ты идёшь вместе с ними.
Тринадцать раз ты возвращаешься к этой истине. И на тринадцатый раз ты её запоминаешь. Не умом - сердцем. Не головой - душой. Потому что истина, услышанная сердцем, остаётся с тобой навсегда. И когда придёт твой час - ты вспомнишь. И сделаешь шаг. Даже если будет страшно. Даже если будет темно. Даже если будет казаться, что ты один. Потому что ты не один. Потому что с тобой - вера. Потому что с тобой - те, кто уже прошёл этот путь. Потому что с тобой - Берёзовы.
И когда ты сделаешь этот шаг, ты поймёшь: страх не исчез. Он остался. Но он перестал быть твоим хозяином. Ты идёшь, несмотря на него. Ты идёшь, потому что вера сильнее страха. Потому что надежда сильнее отчаяния. Потому что любовь сильнее смерти.
Тринадцать раз. Тринадцать уроков. Тринадцать шагов к свету.
Что посеешь, то и пожнёшь.
Эту истину мы знаем с детства. Она проста, как хлеб, и глубока, как вера. В ней - вся мудрость жизни. В ней - весь смысл истории. В ней - ответ на вопрос, почему мы победили тогда и почему мы победим всегда.
Потому что мы сеяли не ненависть. Мы сеяли не ложь. Мы сеяли не смерть.
Что посеяли наши предки в 1756 году?
Веру. Не ту, что на словах, а ту, что в деле. Веру в то, что русский солдат не убивает безвинных, не грабит слабых, не предаёт доверившихся. Веру, которая не позволяла ударить в спину, когда враг уже пал. Веру, которая требовала быть человеком, даже когда вокруг была война.
Честь. Честь, которая дороже жизни. Которая не позволяет поступиться совестью ради выгоды. Которая заставляет держать слово, даже если его никто не слышит. Которая делает русского солдата не просто воином, а защитником.
Милосердие. Милосердие к поверженному врагу. К женщинам и детям. К тем, кто слабее. К тем, кто просит пощады. Потому что русский не мстит. Русский освобождает. И когда наши солдаты в 1760 году вошли в Берлин, они не грабили и не убивали. Они освобождали. И жители встречали их с цветами. Потому что цветы - это благодарность. А благодарность - это ответ на милосердие.
Что посеяли наши деды в 1813-м?
Надежду. Надежду на то, что Европа запомнит: русские приходят не с цепями, а с освобождением. Что русские - это не та тьма, которую так боялись короли. Что русские - это свет. Свет, который не гаснет, даже когда вокруг одна тьма.
Свет. Свет, который несёт правду. Свет, который показывает: мир может быть другим. Мир может быть свободным. Мир может быть без тиранов и диктаторов. Свет, который зажигается в сердцах тех, кто видит русского солдата. И этот свет не гаснет.
Освобождение. Освобождение от того, кто считал себя властелином мира. От того, кто думал, что его топор острее, его рука сильнее, его воля твёрже. Наполеон думал, что может срубить Древо. Он ошибался. Древо выстояло. И когда наши солдаты снова дошли до Берлина в 1813-м, жители снова выходили на улицы с цветами. Потому что поняли: русские освобождают, а не завоёвывают. Русские несут правду, а не ложь. Русские приносят мир, а не рабство.
Что посеяли наши отцы в 1945-м?
Мир. Мир, который был оплачен кровью миллионов. Мир, который выстрадали в окопах Сталинграда, в блокадном Ленинграде, на Курской дуге, на всех полях этой страшной войны. Мир, который стал возможен только потому, что они не сдались. Не отступили. Не предали. Они верили. Они надеялись. Они любили. И они победили.
Мир, который они оставили нам. Мир, который мы обязаны хранить. Мир, который мы передадим своим детям. Потому что мир - это не просто отсутствие войны. Мир - это жизнь. Мир - это надежда. Мир - это возможность растить детей, строить дома, молиться в храмах, любить, верить, надеяться.
Мир, оплаченный кровью миллионов. Мир, который не имеет цены. Мир, который мы не имеем права потерять. Потому что если мы его потеряем, то предадим тех, кто отдал за него свои жизни. А предавать мы не умеем. Потому что мы - Берёзовы. А Берёзовы не предают.
Что мы пожали?
Цветы. Те самые цветы, которыми встречали наших солдат в освобождённых городах. Цветы, которые расцвели на руинах Рейхстага. Цветы, которые стали символом жизни, пробившейся сквозь смерть. Цветы, которые мы видим каждый день - в садах, в парках, на клумбах. Цветы, которые напоминают нам о том, что жизнь продолжается. Что смерть не окончательна. Что победа - это не просто слово. Что вера, надежда и любовь сильнее всего, что может встать на нашем пути.
Благодарность. Благодарность от тех, кого мы освободили. От тех, кто понял: русские - это правда. И правда всегда побеждает. Благодарность, которая не умирает. Которая передаётся из поколения в поколение. Которая напоминает о том, что добро не забывается. Что оно возвращается. Что оно живёт.
Жизнь. Жизнь, которую мы получили в наследство. Жизнь, которая продолжается. Жизнь, которая - главный плод того, что посеяли наши предки, деды и отцы. Жизнь, которую мы должны защищать. Жизнь, которую мы должны передать дальше.
Что посеешь, то и пожнёшь.
Мы сеяли веру, честь, милосердие, надежду, свет, освобождение, мир. Мы пожинаем цветы, благодарность, жизнь.
А что сеют те, кто против нас? Ненависть. Ложь. Разрушение. И они пожинают то же самое. Потому что закон работает для всех. Нельзя сеять ложь и пожинать правду. Нельзя сеять ненависть и пожинать любовь. Нельзя сеять смерть и пожинать жизнь.
Что посеешь, то и пожнёшь.
Это не магия. Это закон. Закон, который нельзя обмануть. Закон, который действует в жизни каждого человека и каждой страны. Закон, который мы знаем с детства. И который мы никогда не забудем.
Четвёртый том - «Плоды» - пишется сейчас.
Нами. Всеми, кто живёт, дышит, верит, надеется, любит. Всеми, кто не сдаётся. Всеми, кто помнит. Всеми, кто каждый день делает выбор - между правдой и ложью, между верой и безверием, между жизнью и смертью. Мы пишем его своими поступками, своими словами, своими молитвами. Мы пишем его каждым своим шагом. Каждым решением. Каждым дыханием.
Этот том не будет написан пером. Он пишется жизнью. Он пишется судьбами. Он пишется теми, кто сегодня стоит на передовой, кто ждёт дома, кто молится в храмах, кто верит в победу, кто не теряет надежды, даже когда кажется, что надежды больше нет. И когда этот том будет дописан - а он будет дописан, потому что мы его пишем, - в нём будет одна-единственная строчка. Самая важная. Та, ради которой всё. Та, ради которой жили, умирали и воскресали наши предки.
Что посеешь, то и пожнёшь.
Мы сеяли веру, честь, милосердие. Мы сеяли надежду, свет, освобождение. Мы сеяли мир. Мир, оплаченный кровью миллионов.
Мы пожинаем цветы. Благодарность. Жизнь.
И мы будем пожинать плоды. Потому что пришло их время. Потому что корни дали Древо, Древо дало цветы, цветы дадут плоды. Так устроен мир. Так устроена жизнь. Так устроена судьба России. И никакая сила не может остановить этот рост. Никакая тьма не может заглушить этот свет. Никакой враг не может переписать этот закон.
Для тех, кто не понял три раза.
Первый раз мы объясняли в 1760-м. Когда наши солдаты вошли в Берлин, и жители встречали их с цветами. Потому что поняли: русские пришли не грабить. Русские пришли освобождать.
Второй раз мы объясняли в 1813-м. Когда наши солдаты снова вошли в Берлин. И снова жители выходили на улицы с цветами и слезами радости. Потому что поняли: русские - это правда. И правда всегда побеждает.
Третий раз мы объясняли в 1945-м. Когда наши солдаты штурмовали Рейхстаг. Когда Знамя Победы поднялось над поверженным врагом. Когда мир вздохнул свободно. Когда все - даже те, кто не хотел этого признавать, - поняли: Россию нельзя победить. Её веру нельзя сломать. Её правду нельзя уничтожить.
Три раза. Три предупреждения. Три знака. Три раза мы показывали, кто мы есть. Три раза мы доказывали, что ложь, ненависть и смерть не имеют власти над нами.
Для тех, кто не понял три раза, - четвёртый том.
Он пишется сейчас. И он станет для них уроком. Не потому что мы хотим его писать. А потому что он пишется сам. А потому что закон работает. Что посеешь, то и пожнёшь. Нельзя бесконечно сеять ненависть и ожидать, что когда-нибудь пожнёшь любовь. Нельзя бесконечно сеять ложь и надеяться, что однажды она станет правдой. Нельзя бесконечно сеять смерть и верить, что она принесёт жизнь.
Четвёртый том - это не угроза. Это предупреждение. Это напоминание о том, что история не стоит на месте. Что время не ждёт. Что каждое действие имеет последствие. Что каждое семя даёт всходы. И что те, кто продолжает сеять зло, неизбежно пожнут его.
Мы не хотим этого. Мы хотим мира. Мы хотим жизни. Мы хотим, чтобы наши дети жили без страха. Чтобы наши внуки не знали, что такое война. Чтобы наши правнуки могли просто жить, просто любить, просто верить, просто надеяться. Мы хотим, чтобы четвёртый том стал книгой о мире. Книгой о том, как мы наконец поняли друг друга. Книгой о том, как закончилась война. Навсегда.
Но для тех, кто не понял три раза, - четвёртый том станет ответом. Не нашим. Закона. Того самого закона, который нельзя обмануть. Который действует всегда. Который неизбежен.
Что посеешь, то и пожнёшь.
С Богом,
Анатолий Шигапов.
ТОМ ТРЕТИЙ. «ЦВЕТЫ И РЕЙСТАГ (1939- 24.02.2022)
КНИГА 1. «ТРЕВОЖНЫЙ ПОКОЙ»
Глава 1. Мюнхенская сделка
Осень тысяча девятьсот тридцать восьмого года стояла над Москвой не просто как время года, но как некое вещее предзнаменование, как та тягостная, давящая тишина, которая бывает в природе перед самым страшным ураганом, когда птицы умолкают, листья на деревьях замирают, даже ветер словно боится потревожить воздух, и всё живое прячется в свои норы и гнёзда, ожидая неминуемой беды. Так и в древней столице, среди её серых, строгих фасадов, среди бесконечных коммунальных квартир и прокуренных коммунальных кухонь, среди бесконечных очередей за хлебом и слухов, передаваемых шёпотом на лестничных клетках, воцарилась та особенная, тяжелая атмосфера, когда даже собственное дыхание кажется слишком громким, когда каждый взгляд, брошенный на соседа, может быть расценён как угроза, а каждое слово, сказанное вполголоса, - как преступление. Люди жили под гнётом страха, который въелся в их души, как ржавчина въедается в железо, разъедая всё живое, всё человеческое, всё то, что составляет суть человека - его веру, его надежду, его способность любить и сострадать. Боялись говорить с собственными детьми о прошлом, боялись молиться в своих домах, ибо вера стала синонимом измены, а надежда - признаком слабости, недостойной строителя нового мира.
За стенами Богоявленского собора в Елохове, этого островка старины среди сталинской Москвы, простирался город, где газеты с утра до ночи восхваляли вождя и поносили «опиум для народа», где доносители прятались за каждым углом, где люди, обезумевшие от голода и страха, готовы были предать ближнего за кусок хлеба или за обещание свободы, не думая о том, что их предательство может стоить жизни другим, не думая о том, что они переступают через ту грань, за которой человеческое в человеке умирает окончательно. Это был мир, где всё было пронизано всепроникающим страхом - страхом перед ночным звонком в дверь, перед стуком в ворота, перед знакомой машиной у подъезда, которая могла оказаться «воронком». Это был мир, где люди исчезали, не оставляя следов, где их имена вымарывали из книг и документов, как будто они никогда не существовали, и где те, кто оставался, учились молчать, учились не замечать, учились забывать.
Внутри же собора - иная вселенная. Здесь царили полумрак, прохладный воздух, напоённый запахом старого ладана и воска, и та особенная, трепетная тишина, которая сохранилась только в храмах, переживших все гонения, несмотря на те годы, когда храмы закрывались, превращались в склады, в клубы, в зернохранилища, а то и просто сносились, как ветхие постройки, мешающие торжеству социализма. Здесь, среди старых, почерневших от времени и копоти икон, огоньки лампад отражались в золоте окладов, создавая ту таинственную, почти осязаемую атмосферу присутствия, которая была так непохожа на сухой, бездушный мир за стенами. Священник отец Николай Берёзов, невысокого роста, с добрыми, глубокими глазами, в которых, казалось, сосредоточилась вся тихая, спокойная мудрость веков, служил здесь, зная, что каждый день его служения может стать последним. Ему уже перевалило за сорок пять, но его лицо, худое и измождённое, с глубокими морщинами, словно прочерченными годами лишений и постоянной тревоги, носило на себе печать тех страданий, которые пережила его страна и его вера. Его волосы, когда-то чёрные, как вороново крыло, теперь были густо тронуты сединой, а руки, привыкшие к кадилу и кресту, дрожали от той внутренней напряжённости, которая не покидала его ни на минуту.
Он знал, что вокруг него - сеть доносчиков, что среди тех, кто приходит на исповедь, могут быть те, кто пришёл не с покаянием, а с поручением выведать его мысли. Он уже терял друзей-священников, которые были репрессированы, которые исчезли в недрах ГУЛАГа, и память о них, как неотступная тень, всегда следовала за ним, напоминая о том, что его жизнь - лишь хрупкая нить, которая может оборваться в любой миг, и что никто не сможет защитить его, кроме Господа, ибо даже те, кому он доверял, могли оказаться предателями. Но он не отрекался, не отказывался от своей веры, ибо знал, что она - его единственное спасение, его единственная опора в этом мире, где всё рушится и где ничего не остаётся, кроме веры, той веры, которая была передана ему от отца, от деда, от всех тех, кто носил имя Берёзовых, кто не сдался и не предал, кто сохранил свою веру и свою честь и передал их ему, как факел, который необходимо донести до конца, несмотря ни на какой ветер и ни на какую тьму.
Сегодня, в этот осенний день, когда за окнами храма моросил мелкий, холодный дождь, смешиваясь с серым дымом московских печей, отец Николай служил молебен о мире. Голос его, хотя и тихий, но твёрдый, звучал в полумраке, когда он произносил ектеньи, и в каждом слове его слышалось то щемящее предчувствие беды, которое не давало ему покоя ни днём, ни ночью, которое грызло его изнутри, как червь грызёт дерево, не давая спать, не давая есть, не давая просто существовать. Новости из Европы приходили одна тревожнее другой: Гитлер, Чемберлен, Даладье и Муссолини собрались в Мюнхене, чтобы решить судьбу Чехословакии, чтобы разорвать её на части, как палачи разрывают тело жертвы, и никто, никто из великих держав не встал на защиту маленькой страны, ибо каждый думал лишь о своей выгоде, о своих интересах, о том, как бы отвести угрозу от собственных границ, даже ценой предательства. Война приближалась, она уже стояла на пороге, она уже стучалась в двери, требуя своих жертв и крови, и никто не мог остановить её.
- Господи, - шептал отец Николай, стоя перед иконой Богородицы, и его пальцы, дрожащие и усталые, касались воска свечи, - защити Россию от нашествия врага, защити наш народ от этого нового бедствия, от этого нового зла, которое уже поднимает голову, которое уже готовится к прыжку, которое уже точит свои когти, готовясь вонзить их в нашу плоть. Сохрани веру нашу, даже если нас преследуют, даже если нас убивают, даже если нас стирают с лица земли, ибо мы - Твои, и мы не отречёмся от Тебя, мы не предадим Тебя, мы не потеряем веры, даже когда всё будет против нас, даже когда смерть будет стоять за нашим плечом, даже когда казаться, что надежды больше нет. Ибо Ты - наша крепость, наше прибежище, наша надежда, наша жизнь и наша смерть, и наша вечность.
Он молился не только о своей пастве, но и о тех, кто ушёл от веры, о тех, кто отрёкся, чтобы выжить, о тех, кто, как его брат Александр, променял веру на партийный билет, на безопасность, на иллюзию нормальной жизни в этом безумном мире. Он знал, что брат живёт где-то здесь, в Москве, работает на авиационном заводе, что у него семья, дети, и что они давно не виделись, ибо между ними пролегла не просто пропасть, но целая бездна, вырытая временем, страхом и идеологией. Но в душе отца Николая теплилась надежда, что когда-нибудь, в самый страшный час, они смогут встретиться не как чужие люди, а как братья, как те, кто помнит общее детство, общую веру, общую кровь.
После службы, когда прихожане разошлись по своим делам, унося с собой на улицы холодного города ту искру света, которую он пытался сохранить в их душах, отец Николай остался в храме один. Он обошёл иконы, поправляя лампады, и его движения были медленны и сосредоточенны. Он думал о том, что мир никогда уже не будет прежним, что та тонкая, хрупкая грань между миром и войной, которую пытались сохранить дипломаты в Мюнхене, была не просто перейдена, но растоптана, разрушена, уничтожена тем цинизмом, с которым великие державы распоряжались судьбами малых народов. Он знал, что эта сделка - лишь предвестник более страшных событий, что Гитлер не остановится на Чехословакии, что его аппетиты будут расти, и что рано или поздно его агрессия обрушится и на их страну. И тогда наступит час испытаний, час, когда вера будет нужна как никогда, час, когда те, кто отрёкся, возможно, вспомнят о Боге, но будет ли поздно? Будет ли кому молиться, когда вокруг будет одна смерть и разруха?
Москва, улица Горького, одна из главных артерий столицы, где днём кипела жизнь, гремели трамваи, сновали толпы людей, одетых в одинаковые серые пальто и кепки, а по вечерам улица затихала, погружаясь в ту особенную, тревожную тишину, которая бывает в больших городах перед бурей. В одной из коммунальных квартир, расположенных в старом, ещё дореволюционном доме с облупившейся штукатуркой и длинными, тёмными коридорами, пахнущими щами, керосином и сыростью, жил Александр Берёзов. Стены этой квартиры, казалось, дышали той особенной, тяжёлой атмосферой, которая бывает в домах, где люди живут в постоянном страхе друг перед другом, где каждый звук, каждый шорох на лестничной клетке может оказаться сигналом опасности, где каждый взгляд соседа может быть расценён как потенциальный донос, где каждый шёпот за стеной может обсуждать не погоду, а твою собственную судьбу.
Александр, инженер на авиационном заводе, сидел у репродуктора, этого чёрного, похожего на огромную ромашку рупора, который висел на стене, и слушал вечерние новости. Его лицо, сосредоточенное и усталое, с той глубокой, внутренней усталостью, которая бывает у людей, несущих на своих плечах тяжесть целого мира, которые знают, что от их работы зависят жизни других, которые понимают, что их труд может стать либо спасением, либо гибелью, было освещено тусклым светом настольной лампы с зелёным абажуром. Свет едва разгонял темноту комнаты, оставляя в углах густые, чёрные тени, которые, казалось, прятали в себе все тайны этого мира, все его страхи и надежды. Александр был братом отца Николая, но они давно не общались. Жизнь развела их, как две реки, которые когда-то текли вместе, а потом разошлись в разные стороны, чтобы никогда больше не встретиться. Один пошёл по пути веры, сохраняя традиции предков, другой - по пути новой веры, веры в партию, в Сталина, в светлое будущее коммунизма, веры, которая требовала полного отречения от прошлого, от религии, от всех «предрассудков», мешающих строить новый мир.
Александр был членом партии, убеждённым атеистом. Он отрёкся от веры не потому, что в глубине души не чувствовал её, а потому, что это было необходимо для выживания, для того, чтобы спасти свою семью от тех репрессий, которые обрушились на верующих, от той волны террора, которая прокатилась по стране в тридцатые годы, оставляя за собой лишь пепел и слёзы, лишь разрушенные храмы и опустевшие дома, лишь могилы тех, кто не сдался и не предал. Он видел, как исчезали соседи, как вымарывали имена из списков, как люди боялись даже перекреститься на улице, и он понял, что для того, чтобы сохранить свою жизнь и жизнь своих близких, нужно стать таким же, как все, нужно раствориться в серой массе, нужно говорить то, что говорят другие, и думать то, что думают другие. Он стал «как все», но в глубине души его жила та тревога, которую он не мог объяснить, то предчувствие, которое не давало ему покоя, тот грызущий червь сомнения, который грыз его изнутри, несмотря на всю его внешнюю убеждённость.
У него была семья, его жена Настя, медсестра в больнице, женщина с добрым, усталым лицом, на котором даже в самые трудные моменты сохранялась тихая, тёплая улыбка. Она работала на износ, видя смерть и страдания каждый день, но не теряла человеческого лица, той внутренней силы, которая помогала ей выживать в этом мире. Их дети - Коля, двенадцатилетний мальчик с живыми, любопытными глазами, в которых ещё теплилась та искра жизни, которая не была затушена страхом, и Катя, десятилетняя девочка, с её светлыми косичками и веснушками, которые, казалось, светились в полумраке комнаты, как те редкие огоньки надежды, которые ещё не были погашены этим миром. Коля мечтал стать лётчиком, он верил в то, что самолёты, которые делает его отец, - это самые лучшие самолёты в мире, и что они обязательно защитят страну, когда придёт время. Катя, более застенчивая и мечтательная, часто рисовала в своей тетрадке простые картинки - домики, деревья, солнце, а иногда, тайком от родителей, - церкви и кресты, которые она видела когда-то в детстве, когда бабушка водила её в храм. Она уже начала понимать, что это нельзя показывать, что это опасно, но что-то тянуло её к этим образам, как тянет человека к забытому, но родному.
Сейчас, услышав по радиоголос диктора, сообщающий о Мюнхенском сговоре, Александр нахмурился. Его рука, лежащая на столе, дрожала от того напряжения, которое не давало ему покоя, от той тревоги, которая сжимала его сердце, как ледяная рука. Он знал, что этот сговор, эта сделка, заключённая за спиной маленькой страны, станет началом той войны, которая должна была изменить мир, той войны, которая должна была стать самой страшной, самой кровавой, самой разрушительной из всех войн, которые когда-либо знало человечество. Он был инженером, он знал, что такое сила и мощь, но он также знал, что война - это не просто цифры и чертежи, это кровь, это боль, это смерть, это разрушенные судьбы и сломанные жизни.
