Czytaj książkę: «Тень первой Императрицы»

Глава 1. Она вернулась

Ночь. Моя спальня пахнет смертью.

Не той, что приходит с мечом или ядом, – другой. Тягучей, сладкой, с привкусом роз, которые цветут на могилах. Я лежу в постели и чувствую этот запах каждой клеткой, хотя окна закрыты, а двери заперты. Он просачивается сквозь камни, сквозь магию, сквозь время.

Дамиан ушёл час назад. Сказал – «в кабинет, срочные письма». Я не поверила. В последние дни он смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Его руки на моей талии холодные, губы – чужие. Он думает, что я не замечаю. Но жена всегда замечает, когда муж перестаёт быть с ней.

Я сижу на кровати, прижимая колени к груди. Луна за окном – жёлтая, низкая, как предчувствие. Где-то в саду ухает сова. И тишина. Такая густая, что можно резать ножом.

– Ты не спишь, – голос из темноты. Не мужа. Чужой. Женский. Низкий, грудной, обволакивающий.

Я не вздрагиваю. Не кричу. Я уже знала, что она придёт. Ждала.

Она сидит в кресле у камина, где минуту назад никого не было. Ноги скрещены, руки на подлокотниках – поза хозяйки, которая вернулась в свой дом. Лилиана.

Светлые волосы струятся по плечам, падая на белое платье – параднон, усыпанное камнями и вышивкой, и на ней оно смотрится как королевская мантия. Серебряные глаза мерцают в полумраке, как у волка, как у призрака. Она улыбается. Улыбка не касается глаз.

– Как ты вошла? – мой голос не дрожит. Я научилась не показывать страх там, где он может убить.

– Двери и замки для меня не преграда. – Она поправляет складку на рукаве, будто разглаживает воспоминания. – Я пришла посмотреть на ту, кто спит в моей постели, носит мою корону и считает себя императрицей.

– Я и есть императрица.

– Пока. – Она встаёт. Медленно, грациозно, как хищница, которая не торопится убивать. Идёт ко мне. Босая, но её шагов не слышно – она скользит, как тень. Останавливается в трёх шагах от кровати.

– Элиана из Астерии. – Моё имя на её губах звучит как приговор. – Двадцать два года, пришла из чужого мира, прошла Отбор, выжила чудом. Проклятие трона почти высосало тебя. Ты держишься на одной вере – что он тебя любит.

– Он любит.

– Он любил меня триста лет. – Она наклоняет голову, рассматривая меня, как забавную букашку под микроскопом. – Ты думаешь, три месяца затмевают три века? Ты – игрушка. Развлечение. Женщина, которая оказалась под рукой, когда ему было одиноко.

– Ты ушла сама. Ты бросила его.

– Я спасала его. – Впервые в её голосе появляется не лёд – сталь. – Проклятие трона убивало меня. А через меня – его. Я ушла в изгнание, чтобы он остался жив. А ты… ты просто пришла и взяла готовое.

– Готовое? – я встаю. Мы теперь одного роста, смотрим глаза в глаза. – Я прошла Отбор, где семь невест резали друг другу глотки. Меня травили, кололи, пытались сбросить с лестницы. Я убила в себе страх. Я заслужила этот трон.

– Ты заслужила? – она смеётся. Тихо, грудью. – Милая, трон не заслуживают. Трон берут. Или получают по праву крови. У тебя нет ни того, ни другого.

– У меня есть его любовь.

– Его любовь – это я.

Мы стоим, разделённые расстоянием в ладонь. Я чувствую её дыхание – холодное, с привкусом серы и гнилых роз. Моё – горячее, живое. Она старше. Сильнее. Опытнее. Но я не отступаю.

– Уходи, – говорю я. – Пока я не позвала стражу.

– Стража? – Лилиана поднимает бровь. – Думаешь, твоя стража удержит меня? Я проходила сквозь армии, когда твоей прабабки ещё не было на свете.

– Тогда зачем ты здесь? Зачем пришла ночью, как воровка?

Она замолкает. Её серебряные глаза впиваются в мои.

– Я пришла предупредить. – Её голос становится тише. Интимнее. Почти участливым. – Уходи сама, Элиана. Пока я не вынудила тебя уйти. Брось всё – корону, дворец, мужа – и уходи. Я дам тебе денег, защиту, новое имя. Ты начнёшь жизнь заново. Далеко отсюда.

– Чтобы ты заняла моё место?

– Чтобы ты осталась жива.

Я смотрю на неё. В её глазах нет зла. Есть усталость. Триста лет одиночества превратили её в то, что она есть, – но под этой маской всё ещё бьётся женщина. Такая же, как я. Только сломленная.

– Я не уйду, – говорю. – Это моя жизнь. Мой трон. Мой муж.

– Твой муж сейчас не в кабинете, – она отступает к двери. – Он в моих покоях. Мы пили вино и вспоминали прошлое. Он плакал, когда рассказывал, как искал меня.

Кровь отливает от моего лица.

– Ты лжёшь.

– Проверь. – Она кивает. – Кабинет – налево, потом направо. Моя комната – в закрытом крыле. Выбирай.

Лилиана открывает дверь и выходит в коридор. Её босые ступни громко ступают по каменному полу – живой звук, настоящий. Она не призрак. Она – женщина. Дверь за ней закрывается с глухим стуком.

Я остаюсь одна.

Долго стою, глядя на эту дверь. Сердце колотится. Внутри всё кричит: «Не ходи! Не дай ей победить!». Но ноги сами несут.

Иду в кабинет Дамиана. Коридоры пусты, факелы догорают, где-то далеко перекликается стража. Кабинет оказывается пуст. Бумаги разбросаны, кресло отодвинуто. Свечи ещё горят – он был здесь недавно. Я касаюсь сиденья – оно тёплое.

Значит, она не врала. Он ушёл.

Возвращаюсь в спальню. Сажусь на кровать. Руки трясутся. Беру со столика чашку с холодной водой – пью мелкими глотками. Вода не смывает ни страха, ни унижения.

Смотрю на луну. Она сдвинулась к западу. Прошёл уже час с тех пор, как Лилиана покинула мою комнату. За это время она успела вернуться в закрытое крыло. А Дамиан успел прийти к ней.

Я могла бы сейчас пойти туда. Увидеть всё своими глазами.

Но не иду.

Потому что если я увижу их вместе – как он смотрит на неё, как она касается его руки, – я сломаюсь. А ломаться нельзя.

Я ложусь на кровать. Не раздеваясь. В халате, в котором ходила к кабинету. Простыни холодные, подушка пахнет им – дымом и кожей. Я зарываюсь лицом в эту подушку и не плачу. Только дышу. Глубоко. Медленно. Считаю вдохи.

Раз. Два. Три.

Мысль за мыслью. Она была здесь. Она говорила со мной. Она хочет, чтобы я ушла.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Дамиан у неё. Сейчас. В эту самую секунду. Что они делают? Пьют вино? Говорят о прошлом? Обнимаются?

Двадцать. Двадцать один.

Я не должна думать об этом. Не должна.

Сон не приходит. Глаза слипаются только под утро, когда небо за окном начинает сереть. Последнее, что я помню, – как где-то далеко запела птица.

Я просыпаюсь от света.

Солнце бьёт прямо в лицо – я забыла задёрнуть шторы. Голова тяжёлая, во рту горечь. Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Потом всё возвращается.

Ночь. Лилиана. Кабинет. Тишина.

Поворачиваю голову – и замираю.

На соседней подушке лежит роза. Алая, с длинным зелёным стеблем, усеянным острыми шипами. Лепестки ещё влажные – будто её только что срезали. И запах. Тот самый – тяжёлый, сладкий, кладбищенский.

Рядом с розой – сложенный лист пергамента, перевязанный чёрной шёлковой лентой.

Я сажусь. Беру записку. Пальцы дрожат – я не могу их унять. Разворачиваю.

Серебряные чернила мерцают на утреннем свету.

«Ты сегодня не вошла. Умная девочка. Подумай над моим предложением. В следующий раз будет поздно. Л.»

Сжимаю пергамент в кулаке. Бумага хрустит.

– Посмотрим, – шепчу я. – Посмотрим.

Бросаю розу на пол. Шипы царапают паркет. Я смотрю на неё, на эту идеальную, красивую, смертельную вещь, и понимаю: она была здесь. Пока я спала. Стояла надо мной. Могла убить – и не убила. Потому что ей нужна не моя смерть. Ей нужно моё унижение.

Встаю. Подхожу к окну. Внизу – сад, залитый утренним золотом. Розы цветут. Белые, розовые, алые. Мирные. Невинные.

Но я теперь ненавижу все розы.

– Селеста! – зову громко.

Через минуту вбегает моя подруга – растрёпанная, в халате, с заспанными глазами.

– Что случилось? – видит розу на полу, бледнеет.

– Убери это. И сожги.

– Эли, что… откуда…

– Она была здесь, – перебиваю. – Лилиана. Первая императрица. Моя соперница. Вернулась из мёртвых, чтобы забрать мужа и трон.

Селеста прижимает ладонь ко рту.

– Когда?

– Ночью. Сидела в кресле у камина. Говорила со мной. Угрожала.

– А Дамиан?

Я смотрю на подругу. В её глазах – страх. За меня.

– Дамиан был у неё. Пока она разговаривала со мной, он был в её спальне.

– Эли…

– Не надо, – обрываю. – Я не плачу. Не буду. Она хочет, чтобы я сломалась. Я не сломаюсь.

Подхожу к зеркалу. Смотрю на своё отражение – бледное, с синими тенями под глазами, но живое. И решительное.

– Помоги мне одеться. Сегодня я иду к Дамиану. И мы поговорим.

– О чём?

– О том, кто он – мой муж или её любовник.

За окном солнце поднимается выше. День начинается.

И я готова к войне.

Визуал к главе 1.

Глава 2. Поцелуи прошлого

Кабинет Дамиана находится в восточном крыле. Я знаю каждую трещинку на каменных плитах — за месяц я исходила этот коридор сотни раз. Но сегодня стены кажутся чужими. Они пахнут историей, в которой меня не было. Историей, где главную роль играла другая женщина.

Стража пропускает без вопросов. Один из гвардейцев кивает мне — почтительно, но с лёгкой неловкостью. Они знают. Весь дворец знает. Первая императрица вернулась, и теперь все ждут, кто из двух упадёт.

Дамиан сидит за столом, склонившись над картами. Перед ним — разложены донесения, погасшая свеча, чашка с остывшим чаем. Он не спал всю ночь. Под глазами круги, воротник расстёгнут, волосы взлохмачены — он проводил по ним рукой сотни раз, нервничая.

— Элиана? — он поднимает голову. В его глазах — удивление и вина. Такая густая, что можно резать ножом. — Ты рано. Я думал, ты отдыхаешь.

— Я не спала. Как и ты.

— Что случилось?

Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной — не потому, что хочу выглядеть драматично. Просто ноги не держат.

— Она была у меня прошлой ночью. Лилиана.

Дамиан бледнеет. Я вижу, как кровь отливает от его лица, делая кожу серой, почти прозрачной. Его пальцы сжимают подлокотник кресла так сильно, что костяшки белеют.

— Что? Как?..

— Сидела в кресле у камина. В белом платье. Светлые волосы распущены. Как на портрете. Сказала, что я — временная. Что ты любил её триста лет и не разлюбишь за три месяца. Предложила уйти по-хорошему. Пообещала деньги, защиту, новое имя.

— Элиана… — Он встаёт. Я вижу, как он хочет подойти ко мне, но не решается. Боится? Или чувствует себя слишком виноватым, чтобы приблизиться?

— Не перебивай.

Я говорю быстро, чтобы не дать голосу дрогнуть. Если сейчас заплачу — всё. Он увидит слабость. А слабость в этой игре — смерть.

— Я сказала, что не уйду. Она сказала, что ты был у неё. Этой ночью.

Дамиан обходит стол. Делает шаг ко мне. Останавливается в шаге — не касается.

— Элиана, я был у неё. Но не один. Там был Астор. Мы обсуждали, как починить магическую защиту дворца. Лорд Корин сбежал, и магия держится на честном слове. Она действительно знает древние схемы — такие, каких нет ни в одной книге.

— Ночью? В её спальне?

— Она сказала, что только ночью чувствует магические потоки. Говорит, что днём они зашумлены. Я не специалист, я не могу это проверить.

— И ты поверил?

— Астор подтвердил.

— Астор твой друг. Он подтвердит что угодно, лишь бы тебе было легче.

— Элиана, я клянусь всеми богами, которые только есть. Я не прикасался к ней. Не целовал. Не держал за руку. Я люблю тебя.

— Тогда почему ты не сказал мне? Почему скрыл, что вы встречаетесь?

— Потому что знал, что ты отреагируешь именно так.

— Именно так — это как?

— С ревностью. С гневом. С недоверием.

Я делаю шаг вперёд. Теперь мы почти касаемся друг друга. Я чувствую запах его дыхания — кофе и усталость.

— А ты заслужил доверие? Ты не был со мной ночью. Ты был у неё. Ты слушал её голос. А я сидела одна в спальне и ждала. Ты не пришёл.

— Элиана, прости.

— Простить — не значит забыть. А я не могу забыть, как стояла за дверью и слышала, как ты говоришь с ней. Не могу забыть, как она сидела в моём кресле и улыбалась. И как её улыбка не касалась глаз. Ты заметил это? Что её глаза пустые?

Он замирает. Смотрит на меня странно — будто я сказала что-то, что заставило его задуматься.

— Пустые? — переспрашивает.

— Совершенно. Как будто дома никого нет. Как будто кто-то другой двигает её руками, говорит её ртом, а настоящая Лилиана — спрятана глубоко внутри и не может выйти.

Дамиан отворачивается. Идёт к окну, смотрит на сад. Его плечи напряжены.

— Ты думаешь, я не вижу? — говорит тихо. — Я вижу. Каждый раз, когда на неё смотрю. Но я не знаю, что это — проклятие, болезнь или она просто изменилась за триста лет.

— Ты думал об этом?

— Думал. Но магистры говорят, что проклятие трона умерло, когда ты прошла Отбор. Оно не могло переселиться.

— А если они ошибаются?

Он поворачивается. В его глазах — усталость и надежда одновременно. Надежда на то, что всё можно исправить. Что Лилиана не виновата в том, что делает.

— Я прикажу Астору провести полное исследование. Сегодня же.

— И что это даст?

— Если она под проклятием — мы её спасём. Если нет — значит, она сама выбрала быть такой.

— И что ты сделаешь, если окажется, что она сама выбрала?

Он молчит долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца.

— Не знаю, — наконец говорит. — Она была моей женой. Я не могу её убить.

— А я? Ты можешь потерять меня?

— Нет. — Он подходит, берёт моё лицо в ладони. — Не говори так. Я не потеряю тебя.

— Тогда докажи. Сегодня на балу. Не смотри на неё. Танцуй только со мной.

— Она не придёт. — Он говорит это почти уверенно. — Я запретил ей появляться в тронном зале без моего разрешения.

Я качаю головой. Как он не понимает?

— Она придёт. Ты запретил — она нарушит. Ей плевать на твои запреты. Она хочет, чтобы я видела. Хочет, чтобы двор видел. Это её игра.

— Элиана, ты слишком много думаешь о ней.

— А ты — слишком мало. Она была твоей женой триста лет. Ты знаешь её лучше всех. Значит, знаешь, что она не подчиняется правилам.

Он вздыхает. Тяжело, как человек, который несёт на плечах непосильный груз.

— Хорошо. Если она придёт — я не подойду к ней. Обещаю.

— И не смотри.

— И не посмотрю.

— И танцуй только со мной.

— Только с тобой.

Я смотрю на него. В его глазах — усталость, вина, любовь. Нет лжи. По крайней мере, я хочу так думать. Потому что если он лжёт — у меня не останется ничего.

— Сегодня я буду в изумрудном платье. В том, что ты подарил мне перед свадьбой. Помнишь?

Его лицо смягчается. Он почти улыбается — впервые за сегодня.

— Я узнаю тебя из тысячи. Даже если ты придёшь в доспехах.

— Не говори красивых слов. Лучше сделай так, как обещал.

— Сделаю.

Я подхожу вплотную. Кладу ладонь на его грудь. Сердце бьётся ровно, сильно, под ладонью — живое тепло.

— Тогда поцелуй меня. Чтобы я поверила.

Он наклоняется. Его губы находят мои — сначала мягко, потом требовательнее. Я чувствую, как его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. В поцелуе — не страсть. Тоска. И обещание. Он целует так, будто хочет сказать: «Я здесь. Я с тобой. Не уходи».

Мы отстраняемся не сразу. Я смотрю на него — на морщинки вокруг глаз, на серебряные ниточки седины в висках. Он стареет. Я замечаю это только сейчас.

— Приходи сегодня ночью. В спальню. Не к ней.

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Тогда до вечера.

— До вечера.

***

Я выхожу из кабинета.

В коридоре Селеста ждёт, прислонившись к стене. Её лицо напряжённое — она подслушивала.

— Ну?

— Он обещал.

— А ты веришь?

— Не знаю. — Я иду по коридору, она — за мной. — Но выбора нет. Если я сейчас начну ему не верить — она выиграет.

— Ты говорила про пустые глаза. Это правда?

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к подруге.

— Ты знаешь, что меня пугает больше всего?

— Что?

— Я видела эту пустоту раньше. У людей, которых проклятие трона поедало изнутри. Они становились марионетками. Говорили не свои слова, делали не свои дела. А потом умирали.

— Ты думаешь, она тоже под проклятием?

— Не знаю. Но если это так — Лилиана не враг. Она жертва.

— А кто тогда враг?

Я молчу. Потому что у меня нет ответа.

***

После обеда Лисса ждёт меня в гардеробной.

Платья разложены на манекенах: белое, золотое, серебряное, чёрное, изумрудное. Каждое — воспоминание. Каждое — оружие.

— Лисса, — говорю. — Надень на меня изумрудное.

Она улыбается.

— Я знала, что вы его выберете, госпожа. Оно ваше. Вы в нём сияли на первом балу перед Отбором. Помните?

— Помню. Ты тогда застегнула сто пуговиц и сказала: «Императрица должна сиять».

— И сияли. И сейчас будете.

Она помогает мне раздеться. Селеста подходит с другой стороны. Вместе они застёгивают пуговицы, поправляют шлейф, расправляют кружево. Лисса работает быстро, её пальцы помнят каждое движение.

— Лисса, спасибо тебе, — говорю тихо. — За всё. За Отбор. За ту ночь, когда ты спасла мне жизнь. За то, что рисковала собой.

— Не надо благодарностей, госпожа. — Она не поднимает головы. — Вы моя госпожа. Я за вас — в огонь и в воду.

— Знаю. Поэтому и говорю. И знай, я ценю твою преданность. Сильнее, чем могу выразить.

Селеста кашляет.

— Ладно, нежности в сторону. Диадему давай.

Лисса поправляет мои волосы, закрепляет изумрудную диадему — ту самую, что Дамиан подарил мне в день, когда объявил меня победительницей Отбора. Я смотрю в зеркало.

В отражении — женщина. Не та испуганная девчонка, что пришла во дворец полгода назад. Другая. С твёрдым взглядом и сжатыми губами.

— Ну как? — спрашиваю.

— Сногсшибательно, — говорит Селеста.

— Вы прекрасны, госпожа, — добавляет Лисса. — Как в тот первый раз.

— Идём.

***

Тронный зал утопает в свете.

Тысячи свечей отражаются в полированном чёрном мраморе пола, хрустальные канделябры парят под потолком, удерживаемые магией Астора. Живые орхидеи обвивают колонны, их приторный, тяжёлый запах смешивается с ароматами мёда, ладана и шампанского. Гости расступаются передо мной, как море перед королевским кораблём.

Я вхожу под звуки фанфар. Изумрудное платье струится по мрамору, золотые драконы на шлейфе вспыхивают при каждом шаге. Зал затихает — я чувствую сотни взглядов. Восхищённых, завистливых, враждебных. Ни одного равнодушного.

Дамиан ждёт у трона. Он в чёрном камзоле с золотым шитьём, плащ цвета воронова крыла на плечах. Его взгляд прикован ко мне. Только ко мне.

— Ты узнал меня? — шепчу, когда он берёт мою руку.

— Сказал же — из тысячи.

Первый танец объявляют. Мы выходим в центр зала под тихие аплодисменты. Его рука на моей талии, моя — на его плече. Оркестр начинает играть медленный, торжественный вальс.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— От страха.

— Чего?

— Что ты не сдержишь слово.

Он прижимает меня ближе. Его ладонь горячая, пальцы чуть дрожат.

— Сдержу.

Танец заканчивается. Зал взрывается аплодисментами. Дамиан целует мою руку — и остаётся рядом. Не отходит к советникам, не ищет глазами дверь.

Второй танец — снова наш. Третий — тоже.

Шёпот в зале нарастает, как гул далёкого моря. Я ловлю обрывки фраз:

— Император танцует только с ней…

— А где первая императрица?..

— Говорят, ей запретили появляться…

Я вижу, как взгляды гостей скользят к дверям. Придворные ждут. Они хотят зрелища. Они хотят крови.

— Она не придёт, — шепчет Дамиан, когда мы начинаем четвёртый танец. — Я запретил. Она послушается.

— Ты плохо знаешь женщин, — отвечаю тихо. — Особенно тех, кто носил твою корону.

Он не успевает ответить.

Оркестр берёт паузу перед пятым танцем. И в этой тишине — тишине, которую можно резать ножом, — я чувствую, как воздух в зале меняется. Становится плотнее, тяжелее. Музыканты опускают инструменты. Гости замирают с бокалами у губ.

Дверь открывается без единого звука.

Лилиана входит.

Фанфары не играют. Оркестр молчит. Только шорох её чёрного платья по мрамору, только тихий стук каблуков, отдающийся в висках каждого присутствующего.

Чёрное платье. Не просто чёрное — ночное, звёздное. Расшито чёрными рубинами, которые мерцают глубоким багровым, как угли в пожаре. По подолу, по воротнику, по краям рукавов — драконьи камни, меняющие цвет от угольно-чёрного до фиолетового. Точно такие же, как на плаще Дамиана.

Она надела это намеренно. Чтобы каждый увидел: они — пара.

Светлые волосы распущены, на шее — колье с чёрными рубинами. Ни короны, ни диадемы. Только брошь — серебряная роза с шипами. Я смотрю на эту брошь и вспоминаю розу на подушке. Те же шипы. Та же смертельная красота.

Она идёт медленно, грациозно, как хищница, не торопящаяся убивать. Улыбается тем, кто её узнаёт. Шёпот разносится по залу, как пожар.

— Первая императрица…

— Жива…

— Как она красива…

Но слова звучат приглушённо, будто через вату. И я замечаю то, чего не замечали другие: она идёт по залу, но её глаза… они не смотрят ни на кого. Они смотрят сквозь всех. Пустые. Серебряные. Как у куклы.

Дамиан смотрит на неё. Я чувствую, как его рука на моей талии каменеет.

— Ты обещал, — шепчу.

— Я помню.

— Ты смотришь.

Он переводит взгляд на меня — на секунду. Потом снова туда. Я вижу борьбу в его глазах.

— Элиана, я не могу…

— Можешь. Ты обещал.

Он зажмуривается на мгновение, будто пытается стереть её образ. Потом открывает глаза и смотрит только на меня.

— Не смотрю.

Лилиана уже среди гостей. Пожимает руки, кивает, улыбается. Она знает, что делает. Она заставляет его ждать.

Пятый танец объявляют. Лилиана не спешит. Стоит у колонны, пьёт шампанское, переговаривается с лордом Морвудом. Ждёт.

— Она не подойдёт, — говорю, пытаясь удержать Дамиана рядом.

— Не подойдёт, — повторяет он, как заклинание.

Шестой танец. Седьмой. Восьмой.

Я танцую с лордом Лорканом, с герцогом с юга. Дамиан остаётся у трона, но его взгляд то и дело скользит к колонне, где она стоит. Она улыбается. Пьёт вино. Ждёт.

Девятый танец. Я возвращаюсь к Дамиану. Беру его за руку. Пальцы у него ледяные.

— Танцуй со мной. Ещё один.

Он кивает. Мы выходим в центр.

— Я справлюсь, — шепчет он.

— Знаю.

Десятый танец. Оркестр играет быструю мелодию. Мы кружимся, и я чувствую, как он постепенно расслабляется. Его взгляд снова мой.

И в этот момент Лилиана решается.

Она идёт через зал. Медленно. Каждый шаг — как удар барабана, хотя музыканты продолжают играть. Гости расступаются, замирают. Дамиан замечает её краем глаза — я вижу, как напрягаются его плечи.

— Не смотри, — приказываю я.

— Я смотрю на тебя.

Она подходит. Останавливается в двух шагах. Я чувствую её запах — розы, только розы. Слишком сильный, почти удушающий. Как будто она пытается скрыть им что-то другое.

— Ваше величество, — она кланяется Дамиану. Потом смотрит на меня. — Элиана. Вы сегодня великолепны. Изумрудный цвет вам к лицу.

— Благодарю.

— Можно пригласить императора на танец?

Тишина. Сотни глаз смотрят на меня. Если я скажу «нет» — Лилиана объявит меня ревнивой дурой, скрывающей мужа от прошлого. Если скажу «да» — Дамиан нарушит слово. Я чувствую, как его пальцы сжимают мою руку. Он борется с собой.

Я делаю выбор. Ради него. Ради нас.

— Один танец, — говорю. — А потом он мой. Весь вечер.

— Элиана… — Дамиан напрягается.

— Я разрешаю. — Смотрю ему прямо в глаза. — Иди. Но помни, чьё кольцо на твоём пальце. Помни, что я здесь. Жду.

Он колеблется. Секунду. Две. Потом кивает.

— Хорошо.

Он отпускает мою руку — медленно, нехотя, — и идёт к Лилиане. Она берёт его под руку, улыбается — холодно, победно. Но я смотрю на её глаза. Они по-прежнему пустые.

Даже когда она побеждает — в них нет радости.

Я остаюсь у колонны. Спиной к холодному мрамору, сжимая бокал шампанского. Селеста подходит, встаёт рядом.

— Ты сама его отпустила.

— Чтобы она не объявила меня ревнивой дурой при всём дворе. И чтобы он знал — я ему доверяю.

— А доверяешь?

— Должна.

Мы смотрим, как они выходят в центр зала. Оркестр начинает медленный, интимный вальс. Дамиан держится напряжённо, его плечи каменные. Он не смотрит на Лилиану — поверх её головы, на меня. Каждый раз, когда она пытается придвинуться ближе, он чуть отклоняется.

— Смотри, — шепчет Селеста. — Он не улыбается. Не целует ей руку. Просто выполняет долг.

— Потому что он мой муж.

— Потому что он тебя любит.

Танец длится вечность. И в то же время — одно мгновение.

Я смотрю на Лилиану. Она улыбается, но её улыбка не доходит до глаз. Она кружится, но в её движениях нет жизни. Только отточенная механика куклы.

И вдруг — на одну секунду — я вижу это.

Её взгляд натыкается на что-то за моей спиной. И в этом взгляде — ужас. Настоящий, животный ужас, от которого кровь стынет в жилах. Она видит кого-то, кого боится так, как боятся только древнего зла.

Я медленно оборачиваюсь.

В дальнем углу зала, у самой дальней колонны, стоит юноша. На вид ему лет восемнадцать — не больше. Но он не выглядит мальчишкой. Нет.

Он красив. Той редкой, пугающей красотой, от которой захватывает дух. Светлые, почти платиновые волосы падают на плечи ровными прядями. Лицо — точеное, мужественное, с правильными, острыми скулами и волевым подбородком. Прямая осанка, будто он проглотил аршин. Статный, широкие плечи, дорожный плащ сидит на нём как королевская мантия. Он не просто стоит — он присутствует. Заполняет собой пространство, хотя не издаёт ни звука.

А потом я смотрю в его глаза.

И мир вокруг перестаёт существовать.

Взгляд восемнадцатилетнего юноши не может быть таким. Пронзительный, мудрый, глубокий — он смотрит на меня, и я чувствую, что он видит меня насквозь. Все мои страхи, мои сомнения, мою любовь и мою боль. В его глазах — опыт столетий. Понимание того, что обычному человеку не дано. Он слишком умный. Слишком старый для своей юной оболочки. Не по годам мудрый.

Это пугает. И завораживает одновременно.

Он не сводит глаз с Лилианы. Но краем взгляда касается и меня.

— Кто это? — шепчет Селеста за моей спиной.

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Но понимаю одно: этот юноша — не случайный гость.

Лилиана дрожит. Я вижу, как её плечи напряглись, как побелели пальцы, сжимающие веер. Она знает его. И боится.

Юноша не двигается. Не улыбается. Его лицо — маска спокойствия, но в глазах я читаю то, что невозможно подделать: боль. Тихую, давнюю, привычную. И решимость.

Он здесь не просто так.

Танец заканчивается.

Дамиан отпускает Лилиану, не целуя руки, и идёт ко мне — через весь зал. Не оглядываясь. Под аплодисменты? Нет. В тишине.

Но я смотрю не на него. Я смотрю на ту колонну.

Юноша исчез. Растворился в толпе, будто его и не было. Только лёгкое движение воздуха напоминает, что он здесь стоял.

Лилиана стоит одна у окна, бледная как смерть, и дрожит. Её идеальная улыбка стёрлась с лица. Она прижимает ладонь к груди, будто у неё болит сердце. Её глаза мечутся по залу — ищет его.

— Ты видел? — спрашиваю Дамиана, когда он берёт меня за руку.

— Что?

— Там был юноша. У колонны. Светловолосый. Красивый, мужественный, статный. Лилиана на него смотрела. Она испугалась.

Дамиан оглядывает зал. Хмурится.

— Там никого нет, Элиана.

— Был. Клянусь тебе. Ему на вид лет восемнадцать, но глаза… Дамиан, у него глаза старца. Мудрые, пронзительные. Он смотрел на неё, и она дрожала. Он слишком умный для своих лет. Не по годам.

Дамиан замирает. Бледнеет так, что его лицо становится серым. Его рука на моей талии сжимается до боли.

— Ты уверена, что он был светловолосый? — голос севший, чужой.

— Абсолютно. И очень красивый. Прямая осанка, широкие плечи. Он выглядит как юноша, но взгляд… Я такого ни у кого не видела. Слишком умный для своих лет. Не по годам мудрый.

Дамиан отпускает меня. Делает шаг назад. Смотрит туда, где стоял юноша, и я вижу, как его лицо каменеет.

— Пойдём, — говорит он. — Танцуй со мной. Не думай об этом.

— Ты знаешь, кто это.

Не вопрос. Утверждение.

— Не сейчас, Элиана. Прошу.

Он уводит меня в центр зала. Одиннадцатый танец. Двенадцатый. Тринадцатый.

Но я чувствую, что его мысли уже не здесь. Он ищет кого-то глазами. И боится найти.

Лилиана стоит у окна, пьёт вино, улыбается придворным. Не смотрит на нас. Не смотрит на колонну. Но её руки дрожат. Я вижу.

Кто этот юноша? Почему она его боится? И почему в его глазах — такая древняя мудрость, которая не сочетается с юным лицом?

Бал заканчивается далеко за полночь. Свечи догорают. Гости расходятся.

Дамиан провожает меня до спальни. У двери останавливается. Целует в лоб — рассеянно, будто я призрак.

— Приду ночью, — говорит и уходит, не оглядываясь.

Я вхожу в спальню.

На подушке — алая роза. Свежая, с каплями росы. И записка, перевязанная чёрной лентой.

Разворачиваю. Серебряные чернила мерцают в темноте.

«Ты хорошо танцевала. Но танец — не битва. Завтра в полдень. Беседка. Приходи одна. Л.»

Селеста заглядывает через плечо.

— Не смей идти.

— Должна.

— Ловушка.

— Знаю.

— Она тебя убьёт.

— Может быть. Но если я не приду — она победит.

— А тот юноша? Светловолосый, с глазами старца? Ты правда его видела?

— Видела. — Я сжимаю пергамент. — И теперь я знаю: в этой войне есть третий. Тот, кого боится даже Лилиана.

— Кто он?

— Не знаю. Но завтра я спрошу у неё.

— Она не скажет.

— Скажет. Потому что я спрошу так, что ей придётся.

Я ложусь на кровать. Изумрудное платье струится по простыням, золотые драконы мерцают в темноте. За окном — луна. Жёлтая. Тяжёлая.

Завтра — бой. И я готова.

Визуал к главе 2.

Глава 3. Лицом к лицу

Ночь после бала я помню как сквозь воду. Тёплую, живую, укрывающую с головой.

Дамиан сдержал слово. Пришёл. Не к ней — ко мне.

Мы лежали в темноте, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он шептал, что я — его жизнь, что без меня он не дышит. Я верила. Хотела верить. Его руки помнили каждую линию моего тела, губы — каждый изгиб. Мы любили друг друга всю ночь — жадно, отчаянно, будто в последний раз. Будто завтра наступит конец света.

Уснула под утро, прижавшись к его плечу. Его дыхание грело макушку, пальцы перебирали мои волосы. Я чувствовала себя в безопасности. Впервые за многие дни.

Проснулась — его нет.

Только вмятина на подушке, запах дыма на простынях и тяжесть в груди. Я провела ладонью по его стороне кровати — она уже остыла. Он ушёл давно. Наверное, к ней. Или просто в кабинет, спасать империю от очередного кризиса. Я не знала. И боялась спрашивать.

Селеста уже на ногах. Стоит у окна, заложив руки за спину. Смотрит на сад, где садовники обрезают розы. Я вижу её отражение в стекле — напряжённое, серьёзное.

— Вставай, — говорит, не оборачиваясь. — Полдень скоро.

— Я помню.

— Я иду с тобой. — напоминает она. — Жду у беседки. С ножом для масла.

— Нож я заменила на кинжал. — Она наконец поворачивается. Глаза серьёзные, в них нет ни капли обычной игривости. — Серебряный. На всякий случай.

— Не понадобится.

— Надейся. Я буду рядом. В кустах сирени. Если что — кричи.

Я киваю. Одеваюсь просто. Серое платье, без вышивки, без кружев. Волосы собираю в узел на затылке — ни к чему давать ей лишнее оружие. В сапог — кинжал от Селесты. Холодная сталь касается щиколотки — ниточка спокойствия среди паники. Маленький клочок контроля.

— Готова?

— Нет. — Я смотрю на себя в зеркало. — Но иду.

***

Беседка у восточной стены. Гравийная дорожка хрустит под ногами как чужие кости. Я иду медленно, считая шаги. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Селеста остаётся в кустах сирени — тень среди теней. Я вижу, как мелькнул её рыжеватый хвост, и сразу пропал.

— Если через час не выйду — врывайся, — шепчу, проходя мимо.

— Через полчаса, — доносится тихое. — С криком «пожар».

На секунду уголки моих губ дёргаются вверх. Мелочь, но она греет. Знать, что ты не одна — иногда важнее любого оружия.

Ветер доносит запах роз. Тот самый — тяжёлый, сладкий, могильный. Он въелся в камни, в кору деревьев, в мою кожу. Я теперь пахну им даже после купания. Словно проклятие оставило на мне метку.

Она уже в беседке.

Белое платье, светлые волосы распущены — ветер перебирает пряди, будто гладит любимую. Стоит у каменной скамьи, прислонившись плечом к колонне. В руках — бокал с красным вином. Пьёт медленно, маленькими глотками, и я вижу — пальцы дрожат. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но я замечаю. Я теперь замечаю всё.

— Пришла, — говорит. Голос спокойный, но в нём нет прежней сладости. Он усталый.

— Как договаривались.

— Одна?

— Как ты просила.

Она кивает. Ставит бокал на скамью. Садится — небрежно, по-хозяйски, будто эта беседка всегда была её. Жестом приглашает меня сесть напротив.

Сажусь. Расстояние между нами — вытянутая рука. Достаточно, чтобы ударить. Достаточно, чтобы защититься.

— Ты знаешь, почему проклятие существует? — начинает без предисловий.

Я молчу. Она смотрит в сад, но я вижу — она не видит ни кустов, ни цветов. Она там — сотни лет назад, в крови и огне. Её глаза пустеют, но не той пустотой марионетки. Другой — пустотой воспоминаний, которые невозможно забыть.

— Был пятый клан, Элиана. Ты не слышала о нём — их стёрли из истории. Клан Некрос. Древний, старше империи. Они владели магией смерти, душ, проклятий. Придворный маг-основатель уничтожил их, стёр с лица земли. А перед смертью их глава проклял трон. «Императрица Лилиана, взошедшая на него, заплатит своей кровью. Или кровью своих детей».

Холод поднимается по позвоночнику, добирается до затылка. Я невольно ёжусь.

— Я тоже прошла Отбор, — продолжает Лилиана. — Ты думаешь, ты первая, кому было страшно? Первая, кто плакал в подушку, боялся засыпать? Я тоже плакала. Я тоже проходила испытания, где за каждым углом — смерть. Ты продержалась месяц. А я — семь недель, потому что в моё время Отбор был жестче. Я видела, как девушку зарезали на моих глазах. В её крови была моя ночная рубашка, когда я выходила к императору.

Она замолкает. Берёт бокал, делает глоток. Я жду, не перебивая. Мне кажется, что если я сейчас скажу хоть слово — она захлопнется, и я никогда не узнаю правду.

— Мы полюбили друг друга, — говорит она тише. — Не сразу. Я ненавидела его за то, что он забрал меня из дома, заставил участвовать в этом безумии. А он ненавидел меня за то, что я не боялась. Но потом… потом мы поняли, что не можем дышать друг без друга.

Её голос теплеет. Она смотрит в сторону дворца, туда, где императорские покои.

— У нас было счастье, Элиана. Настоящее. Тысячи дней и ночей, когда я просыпалась в его объятиях и знала — это навсегда. Мы вместе правили империей, вместе смеялись, вместе горевали. Он дарил мне розы — те самые, что ты ненавидишь. Каждое утро. Я сушила лепестки и хранила в шкатулке. У меня до сих пор есть несколько — они уже чёрные, но пахнут так же.

Она проводит рукой по воздуху, будто гладит невидимые цветы.

— А потом родилась Камелия. Наш первенец. — Её голос ломается. — И проклятие проснулось. Дочь умерла через месяц.

— Я не знала… — вырывается у меня.

— Откуда? — Лилиана усмехается, но в усмешке нет злости. Только горечь. — Дамиан не говорит о ней. Не может. А я… я держала её на руках, кормила, купала — и знала, что каждый день может стать последним. Она улыбалась мне, Элиана. Она тянула ко мне ручки. А я не могла её спасти.

Слёзы текут по её лицу. Она не вытирает их.

— Дамиан не спал ночами, охранял её колыбель. Бесполезно. Проклятие сильнее любых замков. Сильнее любой любви.

— Потом родился Дариан. — Она смотрит на меня в упор. В её глазах — огонь. — Он родился здоровым, сильным. Внешность — моя, светлые волосы, серебряные глаза. Но характер — отца. Гордый, упрямый, несгибаемый. Я поклялась, что он выживет.

— И ты спрятала его.

— Да. В Тихих Землях. Мы с Дамианом решили: он должен жить вдали от трона. Я отдала всю свою магию, чтобы создать для него барьер. После этого я стала слабее, а проклятие — сильнее. Но он вырос. Он жив. И он… — Она замолкает, будто не решаясь говорить дальше.

— И он отказался от престола, — заканчиваю я. — Ты говорила.

— Он не просто отказался. Он ушёл в изгнание сам. Потому что не смог смириться с тем, что его мать стала марионеткой. Он видел, как проклятие пожирает меня. И не захотел смотреть дальше.

Лилиана замолкает. Смотрит на свои руки — белые, тонкие, с длинными пальцами. Я замечаю, что ногти у неё обломаны. Как будто она грызла их от нервов.

— А потом я ушла, — говорит она. — Подстроила свою смерть, чтобы спасти Дамиана. Проклятие убивало меня, а через меня — его. Каждую ночь я чувствовала, как он задыхается за сотни километров. Я не могла этого допустить. Я лучше умру для него, чем позволю ему умереть из-за меня.

— И теперь вернулась, — говорю. Это не вопрос.

— Теперь — да. — Она встаёт. — Потому что я узнала: проклятие можно уничтожить. Нужно только принести жертву. Не обязательно кровную. Достаточно… отказа. Я не готова умереть. Я уже умирала, три века я умирала каждый день. А теперь я пришла, чтобы покончить с этим. Занять своё место. Защитить своего сына. И быть счастливой. Любящей и любимой женой. Я заслужила.

Она делает шаг ко мне.

— А ты… — Лилиана смотрит сверху вниз. — Ты — разлучница. Пустышка. Покувыркалась с ним три месяца и думаешь, что достойна занять его сердце и империю? Ты ещё даже доли не прошла того, что пережила я. Семь недель Отбора. Потеря дочери. Спасение сына. Триста лет изгнания. А что ты? Ты даже не знала, что такое настоящая боль, пока не встретила меня.

Я встаю. Мы одного роста, смотрим глаза в глаза. Я чувствую запах её дыхания — вино и розы. И горечь.

— Мне жаль тебя, — говорю. — Правда жаль. Ты потеряла дочь. Спрятала сына. Ушла в изгнание. Триста лет одиночества — это не шутка. И я никогда не скажу, что моя боль больше твоей.

— Мне не нужна твоя жалость.

— А я и не даю. — Мой голос твёрже камня. — Я говорю факты. Тебя не было три века. Если бы ты хотела что-то изменить, вернулась бы раньше. До того, как он женился на мне. До того, как я полюбила его. До того, как мы стали семьёй.

— Семьёй? — Она усмехается. — Вы не семья. Ты — временная. Игрушка. Утешение для старой боли.

— А ты — прошлое. — Я не отвожу взгляда. — Я не буду с тобой соревноваться, кто больше страдал. Не буду доказывать, что достойна. Я просто люблю его. И он любит меня.

— Он любил меня триста лет.

— Любил. Прошедшее время. — Я делаю шаг назад. — Я не уйду. Не добровольно. Не по принуждению. Я буду бороться. За него, за трон, за себя. Если бы ты хотела уничтожить проклятие раньше — вернулась бы, не дожидаясь, пока он найдёт другую. Ты ждала. Ты надеялась, что он не сможет без тебя. Но он смог. Он жив. Он счастлив. И это не твоя заслуга.

Лилиана замирает. На секунду в её глазах мелькает что-то — боль? гнев? удивление? А может, даже уважение?

— Ты смелее, чем я думала, — говорит она тихо.

— Я не смелая. Я отчаянная. — Я смотрю на неё в упор. — Знаешь, в чём разница? Смелый идёт в бой, зная, что может победить. Отчаянный идёт, зная, что может проиграть, но не может отступить. Я не могу отступить, Лилиана. Не после всего.

Она долго смотрит на меня. Потом протягивает руку. На ладони — алая роза. С шипами. С каплями росы.

— Передай Дамиану. Скажи, я жду.

— Передай сама.

— Не могу. — Её голос становится тише, почти шёпотом. — Если я подойду к нему — я не смогу уйти снова. А я должна. Проклятие не прощает слабости.

Она кладёт розу на скамью.

— Будь осторожна, Элиана. — Впервые она называет меня по имени. — Я не хочу твоей смерти. Но если ты встанешь на моём пути — я уберу тебя. В последний раз.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Она выходит из беседки. Идёт по дорожке, не оглядываясь. Белое платье мелькает между кустами и исчезает. Я смотрю ей вслед, и меня колотит крупная дрожь.

Смотрю на розу. Беру. Шипы впиваются в ладонь — острая, живая боль. Кровь капает на белый камень. Я зажимаю ранку платком.

— Не плачь, — шепчу себе. — Не смей.

***

Выхожу к кустам сирени. Селеста уже на ногах, сжимает кинжал так, что костяшки побелели.

— Жива?

— Жива.

— Что она сказала?

Кратко пересказываю. Про пятый клан, Отбор, счастье, дочь, сына, её изгнание.

— Она назвала меня пустышкой. Разлучницей. Сказала, что я даже не знаю, что такое боль.

— И что ты думаешь?

Я выпрямляюсь. Смотрю на свои руки — на кровавую царапину от розы.

— Я думаю, что она — жертва. Но это не даёт ей права отнимать у меня жизнь. — Я поднимаю голову. — Я — Элиана из Астерии. Жена императора. И я не отдам своё место.

— Молодец. — Селеста сжимает мою руку. — Идём к Дамиану. Пусть знает.

***

Дамиан в кабинете. Смотрит в огонь камина, не оборачиваясь на шаги. Я кладу розу на стол — между его картами и остывшей чашкой чая.

— От Лилианы.

— Что сказала?

Пересказываю. Всё. Без утайки. Про Камелию, про Дариана, про проклятие Некроса, про её Отбор, про их счастливые годы. Он бледнеет, когда я говорю о месячной дочери. Его руки дрожат.

— Это правда? — спрашиваю, хотя знаю ответ.

— Правда, про детей. — глухо отвечает. — Пятый клан уничтожен, но проклятие осталось, которое накладывалось лично на неё. Мы должны его снять ради будущего моего единственного сына. Я это узнал только когда она вернулась во дворец… Спустя 300 лет, она искала способ в одиночку. Она была счастлива. Мы были счастливы. Пока проклятие не сожрало всё. Сначала дочь. Потом её. Потом сына. Потом меня.

— Она хочет уничтожить проклятие. Говорит, что нашла способ.

— Она всегда была такой. Жертвенной. Смелой. Отчаянной.

— А я? — Я смотрю на мужа. — Я какая?

Он поднимает голову. В его глазах — усталость, вина, любовь.

— Ты другая. Ты — моё настоящее.

— Тогда докажи. Выброси эту розу.

Он встаёт. Идёт к камину. Сжимает цветок в кулаке — шипы впиваются в кожу, но он не обращает внимания. Бросает розу в огонь.

Лепестки скручиваются, чернеют, превращаются в пепел. Запах горелых роз наполняет комнату.

— Довольна?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но легче. Хоть немного.

***

Вечером он приносит портреты. Два маленьких, в деревянных рамках.

Первый — мальчик лет двенадцати. Светлые волосы, серебряные глаза, прямой взгляд. В нём уже чувствуется характер — гордый, упрямый, несгибаемый. Это Дариан. Я узнаю в нём того юношу, которого видела на балу. Те же глаза. Та же мудрость, не по годам.

— Он был таким серьёзным, — говорит Дамиан. — Никогда не плакал. Даже когда упал с лошади и сломал руку.

Второй портрет — девочка с кукольным лицом. Светлые кудри, большие глаза. Камелия.

— Месяц. Всего месяц, — шепчу я.

— Я держал её на руках раз сто. Каждый день боялся, что он станет последним. — Дамиан смотрит на портрет, и я вижу слёзы в его глазах. — Мы похоронили её на холме, под старой ивой. Лилиана посадила белые розы. Я приходил туда каждый день, пока Лилиана не исчезла. Потом мне стало слишком больно. Я перестал приходить.

— А Дариан? — осторожно спрашиваю.

— Дариан не простил. — Дамиан отворачивается к окну. — Сказал, что проклятие убило его сестру и сломало мать. Сказал, что я — слабак, потому что не смог защитить никого. Уехал в Тихие Земли и не вернулся. Я этого не одобрил, не понял и не принял его выбор. Я был строг с ним. Мне стоило быть мягче. Но я боялся, что проклятие заберёт и его.

— Он вернулся, — говорю. — Я видела его на балу. Светловолосый юноша с твоими глазами. Он смотрел на Лилиану. Она дрожала.

Дамиан замирает.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Он выглядит на восемнадцать, но взгляд — как у старого мудреца. Слишком умный для своих лет.

— Это он, — тихо говорит Дамиан. — Он вернулся. Не ко мне. К ней.

— Может, он знает, как её спасти.

— Может. — Дамиан садится в кресло, устало откидывается на спинку. — Но он не захочет говорить со мной. Я потерял его доверие.

— Тогда я поговорю с ним.

— Ты? — Он поднимает бровь. — Он не слушает никого.

— Он слушал меня на балу. Я видела. Он смотрел на меня краем глаза.

Дамиан долго молчит. Потом кивает.

— Будь осторожна. Дариан не глуп. И он не прощает.

***

Я иду в свои покои. Селеста уже расстелила постель. За окном — луна. Жёлтая, тяжёлая, как предчувствие.

— Завтра коронация? — спрашивает она.

— Завтра её последний ход, — поправляю. — Лилиана что-то задумала.

— А ты?

— А я — не пустышка. — Я смотрю на свои руки. — Я — та, кто не сдаётся. Я не отдам своё счастье. Ни ей, ни проклятию, никому.

Ложусь. Закрываю глаза.

Перед сном ко мне приходит образ — юноша с серебряными глазами и платиновыми волосами. Он смотрит на меня спокойно, мудро. И я чувствую — он знает больше, чем говорит. Я проваливаюсь в сон…

Глава 4. Первый удар

Утро коронации началось как праздник. Но закончилось как казнь.

Я стояла перед зеркалом в белом платье, расшитом жемчугом и серебряными нитями, и не верила своему счастью. Лисса застёгивала последние пуговицы, Селеста поправляла диадему — ту самую, изумрудную, что Дамиан подарил мне после победы в Отборе. Мои волосы были уложены в сложную причёску с локонами, спадающими на плечи.

— Ты выглядишь как богиня, — сказала Селеста. — Лилиана удавится от зависти.

— Не каркай. Пусть лучше удавится от радости за нас.

— Она не умеет радоваться за других.

— Знаю. Поэтому я готова.

Через час меня назовут императрицей. Дамиан будет держать мою руку. Лилиана — смотреть со стороны и кусать губы. Всё шло по плану.

— Ты готова? — спросила Селеста, подавая мне букет белых роз.

— Более чем.

— Тогда идём. Тронный зал ждёт.

***

Церемония прошла великолепно. Астор — седой, величественный, в мантии из драконьей кожи — читал древние молитвы на языке, который понимали только камни. Я стояла на коленях перед Дамианом, чувствуя, как каменный пол холодит ноги даже через подушку.

Дамиан взял корону с бархатной подушки. Она была из белого золота, с россыпью изумрудов и бриллиантов, и весила больше, чем я ожидала. Но когда он опустил её на мою голову, тяжесть стала приятной — будто на плечи легла не власть, а крылья.

— Клянёшься ли ты, Элиана из Астерии, защищать империю, чтить её законы, править с мудростью в сердце и правдой на устах? — спросил Астор.

— Клянусь, — ответила я. Голос не дрогнул.

— Клянёшься ли ты быть верной женой императору, делить с ним радость и печаль, власть и ответственность?

— Клянусь.

— Тогда прими корону и встань как императрица Эрдийской империи.

Я поднялась. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал «ура», кто-то плакал, кто-то хлопал сдержанно, но вежливо.

Я искала глазами Лилиану. Она стояла в дальнем углу, у самой дальней колонны, белая, как её платье. Не аплодировала. Не улыбалась. Просто смотрела пустыми глазами куклы — теми самыми, серебряными, в которых не было жизни.

Я улыбнулась ей. Она не ответила.

Дамиан взял меня за руку, поднёс к губам.

— Ты прекрасна, — шепнул он.

— Я знаю.

— И скромна, как всегда.

— Это не моё качество.

Он рассмеялся — впервые за много дней. Я почувствовала, как напряжение покидает его плечи.

***

После церемонии — банкет. Длинные столы ломились от яств: жареные поросята, заливные рыбы, фрукты из южных садов, пирожные с золотыми искрами. Вино лилось рекой, гости поздравляли, музыка играла. Я сидела по правую руку от Дамиана и чувствовала себя королевой мира.

— Пей, — сказал Дамиан, пододвигая мне бокал. — Ты заслужила.

— Не хочу потерять голову.

— Тогда хотя бы пригуби.

Я пригубила. Вино было сладким, с привкусом мёда и корицы. Таким же, какое мы пили в нашу первую брачную ночь. Ирония судьбы — тогда я боялась, что меня убьют. Теперь боялась, что меня предадут.

Лилиана сидела в дальнем конце стола, одна, без свиты. Ей не предлагали тосты. Никто не хотел с ней пить. Даже Морвуд делал вид, что занят разговором с соседом. Она была изгоем. Но в её глазах — пустых, кукольных — я не видела ни обиды, ни гнева. Только смирение. Или ожидание.

Она ждала.

Я почти забыла о ней. За болтовнёй, за тостами, за тем, как Дамиан гладил мою руку под столом. Забыла, кто она и на что способна.

И это была моя ошибка.

***

Банкет шёл уже третий час, когда Дамиан поднялся с бокалом, чтобы провозгласить тост за меня.

— За Элиану, — сказал он. — Мою жену, мою императрицу, моё…

Он не договорил.

Дверь тронного зала распахнулась с грохотом, от которого зазвенели хрустальные подвески люстр.

Вошёл лорд Морвуд. За ним — двое стражников с железными наручниками. Не золотыми, не церемониальными — боевыми, с магическими печатями, которые блокируют силу.

— Простите, что прерываю торжество, — сказал Морвуд с елейной улыбкой. — Но обнаружены доказательства измены. Прямые, неопровержимые.

Замолчали даже музыканты. Скрипки замерли в воздухе. Слуги застыли с подносами.

— Кого вы обвиняете? — спросил Дамиан, ставя бокал. Его голос был спокойным, но я чувствовала — внутри него всё сжалось.

— Новую императрицу, — Морвуд вынул из-за пазухи пачку пергаментов, перевязанных чёрной лентой. — Письма, подписанные её рукой, к лорду Корину — тому самому, что бежал из столицы после покушения. В них она обещает передать ему южные земли, контроль над портами и треть армии. В обмен на поддержку против императора и устранение первой императрицы Лилианы.

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно, а от абсурда. От того, как легко ложь облекается в красивые слова.

— Это подделка. Я никогда не писала таких писем. Я даже не знаю, где южные земли на карте.

— Экспертиза магистра Астора подтверждает: подпись подлинная, — отрезал Морвуд. — Магия не лжёт.

Я посмотрела на Астора. Он стоял у колонны, бледный, с каменным лицом. Его глаза смотрели куда-то в пол.

— Астор, ты же знаешь, что это не я! — воскликнула я. — Ты был рядом всё это время. Ты видел, как я боролась за трон. Зачем мне его предавать?

— Магия не лжёт, ваше величество, — ответил он, не поднимая глаз. — Подпись ваша. Могу показать результаты.

Он протянул мне лист пергамента. Я взяла. Сравнила с образцом, который держала в руках сотни раз — свои расписки, приказы, личные письма. Подпись совпадала. Полностью. Даже изгиб буквы «Э» — тот самый, который я выводила автоматически.

Холод пополз по позвоночнику.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Возможно, если вашу подпись подделали с помощью магии крови, — сказал Астор. — Но для этого нужна ваша кровь. Или… подлинный документ, который кто-то скопировал.

Я посмотрела на Лилиану. Она не двигалась. Сидела на своём месте, пила вино, смотрела на меня поверх бокала. И улыбалась. Той самой улыбкой — холодной, кукольной, пустой.

Она знала. Она это сделала.

— Дамиан, — повернулась я к мужу. — Ты же веришь мне? Ты знаешь, что я не способна на предательство. Я прошла Отбор, я сломала проклятие. Я твоя жена.

Он смотрел на письма, на меня, на Лилиану. Его лицо было серым, как пепел. В глазах — боль. Такая острая, что мне захотелось закричать.

— Я… я должен проверить, — сказал он глухо. — Астор, проведи полную экспертизу. Магическую и физическую. Я хочу видеть каждый этап.

— Это займёт неделю, — ответил Астор.

— У нас есть неделя.

— Нет, — вмешалась Лилиана. Она встала из-за стола. Белое платье струилось по полу, светлые волосы падали на плечи. — Измена не ждёт. Пока идёт экспертиза, Элиана должна быть изолирована. Лишена титула. Лишена права приближаться к императору.

— Ты не имеешь права это требовать, — процедила я.

— Имею, — её голос стал твёрже. — Я первая императрица. Я пострадавшая сторона. Если письма подлинные, ты планировала моё убийство. И убийство Дамиана.

— Ты прекрасно знаешь, что это ложь!

— Докажи.

Зал зашептался. Главы кланов переглядывались. Леди Мораг кивала, лорд Лоркан хмурился, Астор стоял как каменное изваяние.

Дамиан поднял руку, требуя тишины.

— Элиана, — сказал он, и его голос дрожал, — пока не выясним правду, ты будешь жить в своих покоях. Без права выхода. Без права принимать кого-либо, кроме служанок. Это — не наказание. Это — защита. Если ты невиновна, я лично извинюсь перед всем двором. И Морвуд ответит за клевету.

— А если они решат, что виновна? — спросила я тихо. Так тихо, что только он услышал.

— Этого не случится, — шепнул он, но в его глазах не было уверенности.

Я смотрела на мужа и понимала: он не знает, кому верить. Лилиана — его прошлое. Я — его настоящее. Но прошлое длилось триста лет, а настоящее — три месяца.

— Хорошо, — сказала я. — Я подчиняюсь. Но запомни, Дамиан: ты выбираешь между правдой и ложью. Надеюсь, не ошибёшься.

Меня подхватили под руки стражники. Я не сопротивлялась. Только на пороге обернулась.

Лилиана стояла у трона, положив руку на его подлокотник — туда, где только что сидел Дамиан. Она не улыбалась. Не насмехалась. Просто смотрела на меня пустыми глазами.

А рядом с ней, в тени колонны, я заметила движение.

Светловолосый юноша. Тот самый, что был на балу. Дариан. Он стоял, прислонившись к мрамору, и смотрел на мать. В его глазах — не боль, не гнев, не сочувствие. Только спокойствие и уверенность.

Он поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул.

Я вышла.

***

В покоях меня заперли. Селеста осталась со мной, Лиссу выставили за дверь — стражники не пускали никого, кроме личной служанки.

— Это всё она, — прошептала Селеста, когда засов лязгнул.

— Я знаю.

— Что будем делать?

— Ждать. И думать.

Я села на кровать. Сняла корону — холодный металл обжёг пальцы. Положила её на подушку, как больную голову кладут на плаху.

— У меня есть план. Но для него нужен союзник.

— Какой?

— Тот, кого боятся даже Лилианы. Дариан.

— Ты с ума сошла? Он сын. Он будет на её стороне.

— Нет. Он пришёл её спасать. От проклятия. Я чувствую.

— И как ты его найдёшь?

— Селеста, сегодня ночью ты должна пробраться в город. В заброшенный дом за восточной стеной. Там пахнет розами — не садовыми, а теми, кладбищенскими. Жди. Если кто-то придёт — это он.

— А если не придёт?

— Придёт. Он знает, что я хочу с ним говорить. Он видел мой взгляд на балу.

Селеста вздохнула.

— Ты когда-нибудь перестанешь втягивать меня в безумные авантюры?

— Когда перестану быть императрицей.

— Это вряд ли.

— Вот и не жалуйся.

***

Ночь. Луна — жёлтая, тяжёлая, с тенью, похожей на череп.

Селеста ушла через потайной ход, о котором знали только мы с Лиссой. Я осталась одна в спальне. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени на стены.

На подушке — алая роза. Свежая, с каплями росы. Шипы острые, как клыки. Записка, перевязанная чёрной шёлковой лентой.

Я развернула. Серебряные чернила мерцали в темноте, как глаза кошки.

«Поздравляю с коронацией. Очень жаль, что она продлилась всего несколько часов. В следующий раз я не буду такой мягкой. Л.»

Я сжала пергамент. Бумага хрустнула, но не порвалась. Подошла к камину, бросила в огонь. Смотрела, как пламя лижет серебряные буквы, как они чернеют, скручиваются, рассыпаются в пепел.

— Не будет следующего раза, Лилиана. Я сама нанесу удар.

Взяла розу. Шипы впились в ладонь — острая, живая боль. Я не отдёрнула руку. Смотрела, как кровь капает на белый подол моей ночной рубашки.

— Ты хотела войны? Ты её получишь.

Я бросила розу в камин следом за запиской. Пламя взвилось выше, лизнуло каменный свод. Запах горелых роз наполнил спальню — тяжёлый, сладкий, могильный.

Села на кровать. Сняла ночную рубашку — кровавые пятна остались на простынях. Завернулась в халат.

Сон не шёл.

Я встала. Подошла к столу. Зажгла свечу. Взяла перо, бумагу.

Написала:

«Элиана, если ты читаешь это после всего, что случилось, — значит, ты выжила. Ты не сломалась. Ты не ушла. Ты боролась.

Помни: Лилиана — не злодейка. Она жертва. Но жертва, которая готова уничтожить тебя ради своего спасения. Не ненавидь её. Ненависть ослепляет.

Найди Дариана. Он ключ.

И не сдавайся. Ты — императрица. Даже если корона снята».

Свернула лист, спрятала в шкатулку из слоновой кости. Туда же положила засохший лепесток от первой розы, которую подарил Дамиан.

Легла в постель.

За окном — луна. Жёлтая. Тяжёлая.

Селеста вернулась под утро.

— Он придёт, — сказала она, падая в кресло. — Завтра. В полночь. В ту же беседку.

— Ты с ним говорила?

— Нет. Он оставил записку. Под розой.

Она протянула мне клочок пергамента. Я развернула.

«Жди. Д.»

Закрыла глаза.

Завтра — разговор с сыном Лилианы. Завтра — первый шаг к победе.

Глава 5. Народный гнев

Шум за окном нарастает как перед грозой. Сначала я принимаю его за ветер — в этих краях осенью он воет так, что стены дрожат. Но ветер не кричит человеческими голосами. И не швыряет камни в стёкла.

Я подхожу к окну, отодвигаю штору — и замираю.

Внизу, перед дворцом, десятки тысяч. Не сотни — тысячи. Они заполнили всю площадь, растеклись по прилегающим улицам, лезут на крыши домов. Простые люди в рваных плащах, торговки с перекошенными лицами, ремесленники с молотами, крестьяне с вилами. Их лица искажены яростью, и все они смотрят на мои окна.

— Предательница!

— Сжечь ведьму!

— Она продала империю врагам!

— Налоги! Из-за неё мы голодаем!

Я не поднимала налоги. Я вообще не имею права их поднимать. Но Лилиана позаботилась, чтобы все поверили в обратное. Она распустила слухи — тихо, умело, как паутину. Будто это я шпионка, работающая на интересы врага. Будто это я опоила Дамиана, чтобы править от его имени. И теперь каждый нищий, каждый разорённый ремесленник, каждый, кто пострадал от неурожая — все они знают моё имя. И ненавидят его.

— Госпожа! — Лисса влетает в комнату, бледная, с перекошенным лицом. — Там… они требуют вашей головы.

— Знаю. Не повторяй.

За её спиной я слышу, как грохочет по булыжникам — таран? Нет, просто вывороченные ворота. Толпа уже ломает ограду. В городе бьют стёкла. Над крышами поднимается чёрный дым. Пожары. Они жгут дома тех, кто хоть как-то связан с дворцом. Не разбирая — своих, чужих. Где-то кричит женщина. Кто-то зовёт на помощь.

— Лисса, закрой окна. И запри дверь.

— Сделаю, госпожа… охрану послали на усмирение. Во дворце почти никого! Если они ворвутся…

— Не ворвутся.

Она мечется по комнате, захлопывая ставни. Стекло уже треснуло под ударом камня. Ещё минута — и оно разлетится. Внизу — гул, как перед извержением вулкана. Я слышу отдельные выкрики:

— Долой самозванку!

— Верните наши деньги!

— Голову на площадь! Кровь за кровь!

Лилиана работала не день и не два. Она сеяла слухи неделю, не меньше, а сегодня просто дёрнула за ниточку. И кукла ожила. И теперь хочет пожирать.

В дверь стучат. Не вежливо — кулаками.

— Элиана из Астерии! — голос капитана стражи срывается, едва слышен из-за гула. — Приказ императора. Вы должны покинуть покои. Вас переводят в подземелье.

— За что?

— Лилиана подала жалобу. Толпа требует вашей головы. Если император не пойдёт на уступки — империю сметут. Город горит. Открывайте!

— Я не шпионка. Я не поднимала налоги. Я никого не опоила.

— Я знаю, госпожа. — Капитан вдруг замолкает, потом говорит тише: — Но толпа не знает. Им плевать на правду. Им нужна жертва. Они хотят увидеть, как на площади отрубают голову изменнице. Если вы не выйдете — они выломают дверь и разорвут вас на куски. И меня заодно.

Смотрю на Лиссу. Она плачет. Мелко, беззвучно.

— Не плачь, — говорю тихо. — Всё будет хорошо.

— Вы вернётесь?

— Конечно. Обещаю.

Открываю дверь.

Капитан входит с двумя стражниками. Оба в крови — не своей. Видно, только что из уличной резни. Его лицо напряжённое, под глазом свежая ссадина.

— Простите, ваше величество. Приказ есть приказ.

— Я понимаю. Идёмте.

***

Коридоры дворца пусты, но за стенами — ад. Сквозь камень пробиваются крики, звон разбитого стекла, топот сотен ног. Кто-то ломится в боковые ворота. Где-то близко взрывается — масло? бочки? — и по стенам бежит дрожь.

— Что в городе? — спрашиваю капитана.

— Бойня. Жгут квартал кожевников, потому что кто-то сказал, что там прячут ваших шпионов. Разнесли две гильдии. Убили сборщика налогов — растоптали, госпожа, насмерть. Вспомнили всё: и старые долги, и неурожай, и поборы. И всё это вешают на вас. Каждый, кто потерял дом или сбережения, теперь кричит: «Это Лжеимператрица виновата!»

— И вы верите?

— Я солдат. Я исполняю приказы. Но если вы спросите моё мнение… Я так не считаю.

У входа в подземелье нас встречает Лилиана. Не в сером, как раньше, — в чёрном. Платье с высоким воротником, волосы стянуты в узел, на губах — удовлетворённая полуулыбка. Она смотрит на меня, как на уже мёртвую.

— Элиана, — кивает.

— Лилиана. Ты сожжёшь полгорода ради моей головы?

— Я не жгу. Это народ жжёт. Я просто дала ему твоё имя.

— Ты распустила слухи. Что я подняла налоги. Что я шпионка. Что я опоила императора.

— И все поверили. Потому что людям нужно на кого-то злиться. Ты удобная мишень. Чужачка. Выскочка. Женщина, которая пришла из ниоткуда и забралась на трон.

— Ты забываешь: я не брала трон. Меня выбрал Дамиан.

— Ах, Дамиан… — Она усмехается. — Толпа уверена, что ты его околдовала. И знаешь, они правы по-своему.

Она пропускает меня вперёд.

— Спускайся, императрица. Завтра — суд. Народ требует быстрой расправы. Говорят, не успокоятся, пока не увидят на площади твою голову. Я бы посоветовала тебе молиться.

Я спускаюсь по каменным ступеням. Холод и сырость встречают меня, как старые друзья.

***

В подземелье тихо, но это обманчивая тишина. Сверху, сквозь своды, доносится глухой рокот — тысячи глоток скандируют: «Голову! Голову! Голову!»

Капитан запирает дверь, уходит. Я остаюсь одна.

Холод просачивается сквозь каменные плиты, сквозь рваный плащ, сквозь кожу — прямо в кости. Запах сырости, плесени, ржавчины. И запах гари — он проник даже сюда.

Я считаю шаги от решётки до стены. Двенадцать туда, двенадцать обратно. Раз за разом. Чтобы не сойти с ума от этого гула сверху.

— Ваше величество, — голос капитана. — Вам передали еду.

Поднос просовывают в окошко. Хлеб, сыр, кружка воды.

— Кто?

— Астор. Сказал, чтобы вы ели. Завтра нужны силы.

Хлеб свежий. Я прячу его в карман. Воду пью мелкими глотками.

Через минуту окошко открывается снова. Капитан суёт мне клочок пергамента. «Тяну время, но Лилиана давит. Завтра в полдень — суд. Не сломайся».

Я сжимаю пергамент в кулаке. Завтра.

— Эли!

Голос Селесты. Она просунула пальцы в щель между дверью и косяком. Дышит тяжело, лицо в копоти, на лбу — свежая царапина.

— Селеста! Ты как здесь?

— Я украла ключи. — Она усмехается, но в глазах — страх. — У тюремщика. Пока он отвлёкся на драку в коридоре. Если его найдут мёртвым — я ни при чём. Просто уснул.

— Ты рисковала…

— А ты нет? Слушай, там такое… Лилиана распустила слухи, что ты работаешь на врага. Что ты хотела продать империю. Толпа верит каждому слову. Они уже повесили трёх сборщиков — им сказали, что сборщики твои люди. Город в огне. Император пытался выйти на балкон — ему кидают камнями. Его ранили в плечо.

— Дамиан ранен?

— Не сильно, но его оттеснили во внутренние покои. Лилиана фактически взяла власть. Совет молчит — боятся. Астор тянет время, говорит, что магическая экспертиза требует три дня. Но Лилиана не даст трёх дней. Она хочет суда завтра. И казни — сразу после.

— Селеста, найди Дариана. Ты знаешь где — дом у восточной стены. Скажи ему, что меня перевели в подземелье. Пусть придёт.

— А если его поймают? Лилиана убьёт собственного сына?

— Она проклята. Она убьёт любого, кто встанет на пути. Но Дариан — единственный, кто знает правду. И кто может рассказать её на суде. И единственный, кого она боится.

— Я найду его. Только… — она запинается. — Если я не вернусь к утру — значит, меня поймали. Не жди.

— Селеста…

— Не надо. Я знаю, на что иду. Ты тоже ради меня когда-то рискнула жизнью.

Пальцы Селесты сжимают мою ладонь на секунду, потом исчезают. Звякают ключи. Шаги удаляются.

Я остаюсь одна.

***

Стражники сменяются. Новые — незнакомые. Один плюёт на пол перед моей дверью.

— Изменница, — цедит. — Из-за тебя мою лавку сожгли. Двадцать лет копил. Всё прахом.

— Не из-за меня. Из-за Лилианы.

— Врёшь. Все знают — ты шпионка. Ты императора опоила. Ты налоги подняла.

— Я не поднимала налоги. Это слухи.

— Это правда! — Он почти кричит. — У нас на рынке сказали: «Это Астерия всё устроила, она врагам продалась». И я верю. Потому что с тех пор, как ты появилась, только беды.

Старший стражник оттаскивает его.

— Хватит. Пусть доживёт до суда. Толпа хочет казни при всём честном народе. Им подавай зрелище.

***

Ночь (или то, что принимают за ночь) приносит долгожданную тишину. Бунт выдохся? Нет, просто стемнело. Люди разошлись по домам, чтобы завтра вернуться с новыми силами. И с новыми требованиями.

Кто-то крадётся по коридору. Дыхание, шорох. Запах горького табака.

— Элиана.

— Дариан.

— Селеста передала. Её едва не поймали, но она ушла через подземный ход. — Он садится у решётки. — Я видел мать. Она безумна. Проклятие разгоняется с каждым часом. Оно чувствует твою близость. Оно хочет твоей смерти.

— Ты поможешь мне завтра на суде?

— Я выступлю. Расскажу всё. Про проклятие. Про слухи. Про то, как она манипулирует толпой.

— Тебя не посадят рядом со мной?

— Посадят. Но я успею сказать главное. — Он протягивает схему подземелий. — А это на случай, если не успею. Здесь ходы, о которых не знает стража. Если меня заткнут — беги.

— Я не побегу. Я буду говорить правду. При всём народе. Пусть тогда попробуют меня убить.

— Они попробуют. И у них получится.

— Тогда хотя бы они узнают, что Лилиана — проклятая. Что все эти беды, налоги, слухи — её рук дело. Что я не шпионка и не ведьма.

Дариан молчит. Потом встаёт.

— Держись. Завтра всё решится.

— Дариан… Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это не ради тебя. Ради правды. И ради матери — настоящей, не той, что сейчас жжёт город. И ради своего отца..хоть и был зол на него всю жизнь, да и сейчас я зол.

Шаги удаляются.

Я закрываю глаза.

Завтра — суд. Завтра — или свобода, или смерть.

Народ хочет мою голову на площади. Лилиана хочет моего унижения. Дамиан в патовом положении. Империя на гране кровавой революции.

Но я не сломлюсь.

Я не предательница.

И завтра я скажу это в лицо каждому.

Глава 6. Суд знати

— Выходите.

Капитан распахивает дверь камеры. Я встаю — ноги затекли, спина затекла, холод въелся в кости. Плащ серый, драный, волосы свисают мокрыми верёвками. Меня не мыли три дня. Пусть видят.

Коридор пахнет мочой и плесенью. Стражники сжимают алебарды, косятся на меня. Двадцать три ступени — поворот. Ещё двенадцать — дверь. За ней свет.

— Держитесь, — шепчет капитан.

— А у меня есть выбор? — бросаю.

Дверь открывается.

***

Свет бьёт так, что глаза слезится. Тысячи свечей, хрустальные люстры, золото и мрамор. Я щурюсь, но не опускаю голову. Иду прямо, вбивая шаги в паркет.

Зал Малого совета набит под завязку. Главы кланов в мантиях — синих, зелёных, багровых. Советники в черном. Знать на скамьях — кто с веерами, кто с лорнетами. Все пришли смотреть, как умрёт императрица.

Дамиан на троне. Не сбоку — на троне. Спина прямая, плечи развёрнуты. Глаза — холодная сталь. Он не смотрит на меня. Он сканирует зал, как хищник. Император.

Слева от него — кресло. Лилиана там. Серое платье, волосы узлом, ни одного камня. Только обручальное кольцо. Сидит смирно, руки на коленях, глаза в пол. Она просто Лилиана. Женщина, которая триста лет назад была первой.

В дальнем углу, у колонны — тень. Фигура в тёмном плаще, капюшон на пол-лица. Я замечаю её только когда делаю шаг к скамье подсудимых. Капюшон чуть приподнимается.

Серебряные глаза.

Дариан. Сын. Я уже видела его — на балу, в заброшенном доме. Тот же взгляд — старше самого времени. Он смотрит на меня, потом на мать, потом на отца. Подносит палец к губам. Словно своим видом хочет сказать: « Я здесь. Если что — вмешаюсь.»

Капюшон снова закрывает лицо. Он исчезает в толпе.

— Встать! Суд идёт!

Астор поднимается с судейского места. Посох в руке, мантия с золотыми звёздами. Старый маг не выглядит беспристрастным — выглядит так, будто готовится к бою.

— Сегодня выносится приговор Элиане из Астерии, обвиняемой в государственной измене. Обвиняет специальный прокурор Совета — лорд Эдгар Вердон.

Из тени выступает тощий мужчина в чёрном. Острый нос, жидкие волосы.

— Слово предоставляется Лилиане.

***

Лилиана встаёт. Медленно, как будто ей тяжело подняться. Выходит на середину зала — не ко мне, не к судьям, к знати.

— Я не была здесь триста лет, — начинает. Голос низкий, чуть срывается. — Триста лет в изгнании, в снегах, среди волков и воспоминаний. Я молилась каждую ночь, чтобы Дамиан жил. Чтобы империя не рухнула. Чтобы проклятие не сожрало их всех.

Она проводит ладонью по лицу — жест усталой, сломленной женщины.

— Вы помните меня. Леди Мораг — я лечила вашу дочь, когда та чуть не умерла от змеиного укуса. Вы тогда целовали мне руки. Лорд Морвуд — я уговорила Дамиана не казнить вашего брата, только сослать. Вы плакали у меня на плече.

Мораг кивает, опустив глаза. Морвуд хмурится, но не спорит.

— Я всегда была здесь для вас. Всегда. Потому что это моя империя. Моя семья. — Она поворачивается к Дамиану. — Я не бросала тебя. Я ушла, чтобы спасти. Проклятие выжигало меня, а через меня — тебя. Я выбрала изгнание, чтобы ты жил. И чтобы наш сын выжил.

Никто не удивляется. Слухи о Дариане разлетелись по дворцу за день.

— Я отдала всю свою магию, чтобы защитить его. Осталась беззащитной, бездомной, забытой. Но он жив. Он вырос. И это — единственное, что я не отдам.

Она вытирает глаза платком.

— Теперь я вернулась. Не за троном — он мне не нужен. Не за властью — она меня убивает. Я вернулась, чтобы закончить то, что начато. Уничтожить проклятие. Очистить империю.

— И вы можете мне верить. — Голос становится твёрже. — За триста лет меня ни разу не уличили во лжи. Моё слово — закон. Вы и сами это знаете.

Она кланяется, садится. В зале тихо.

Очень хитрый ход, думаю я.

***

Лорд Вердон встаёт, разворачивает свиток.

— У нас есть письма, подписанные Элианой, с обещаниями передать земли врагам. Экспертиза подтвердила подлинность. Есть свидетели.

— Подлинность? — Астор поднимает посох. — Я провёл собственное расследование.

В зале нарастает напряжение.

— Первое. Письма написаны чернилами клана Ветра. Доступ к таким чернилам — только у хранителей артефактов в запечатанных залах. Элиана туда никогда не входила. Это не её подпись — это подделка.

Лилиана сидит смирно, руки сложены.

— Второе. Трое «независимых» экспертов получили золото из императорской казны на прошлой неделе. Один из них — племянник казначея, который служит Лилиане. Казначей подтвердил под пыткой. Это не экспертиза — это заказ.

Зал гудит. Морвуд вертится.

— Третье. Служанка, которая давала показания против Элианы, призналась под артефактом правды. Её семье угрожали смертью. Она не лгала — она спасала своих детей. Заказчик — тот же, кто платил экспертам.

Лилиана поднимает голову. Голос тихий, ровный.

— Магистр Астор, вы обвиняете меня в подкупе, подлоге и угрозах?

— Я называю факты.

— У меня нет денег. Триста лет изгнания.

— Деньги возвращаются, когда есть те, кто должен.

Дамиан поднимает руку.

— Довольно. Голосуем.

***

Астор обводит зал.

— За оправдание Элианы из Астерии?

Тишина. Ни одной руки.

— За пожизненное заключение?

Лорд Лоркан, ещё двое старых советников. Жалкое меньшинство.

— За смертную казнь?

Лес рук. Леди Мораг поднимает тонкое запястье. Морвуд — сжатую ладонь. Почти все главы кланов, почти все советники. Лилиана не голосует. Сидит, опустив глаза. Строит из себя невинную овечку.

Астор смотрит на Дамиана.

— Большинство за смертную казнь.

Тишина становится плотной, как стена.

Дамиан встаёт.

Медленно. Весь рост, плащ с плеч, корона сверкает. Он переводит взгляд с одного на другого.

— Я, император Дамиан, использую право вето на решения Совета в вопросах жизни и смерти членов императорской семьи.

— На каком основании?! — кричит Морвуд.

— На том, что Элиана из Астерии носит моего ребёнка. Наследника престола.

Зал взрывается. Лилиана бледнеет, её пальцы впиваются в подлокотник кресла. Даже тень в углу — Дариан — чуть подаётся вперёд.

— Астор подтвердил сегодня утром. Магическая экспертиза показала присутствие новой жизни императорской крови. — Дамиан смотрит на Лилиану. — Казнить беременную императрицу — значит убить наследника династии.

Астор кивает.

— Подтверждаю.

Я стою, не дыша. Какой ребёнок? У меня нет ребёнка. Но Дамиан смотрит на меня, и я молчу.

— Смертная казнь заменяется пожизненной ссылкой в Северные земли. Прецедент был семьсот лет назад, когда император Аурелий заменил казнь своей жены на изгнание. Верховный суд подтвердил право императора.

— Это было при других обстоятельствах! — кричит леди Мораг.

— Обстоятельства не важны. Важно право.

Он садится на трон.

— Привести приговор в исполнение сегодня же.

Зал негодует, но Дамиан смотрит так, что крики гаснут.

Лилиана встаёт. Кланяется — низко, почтительно.

— Ваше величество, я не буду оспаривать ваше решение. Вы — император.

Она садится, опускает глаза.

В дальнем углу фигура в капюшоне расслабляет плечи. Дариан убирает руку от пояса — вмешиваться не пришлось. Он на секунду поднимает капюшон, встречается со мной взглядом, кивает — и исчезает.

Меня уводят.

Я жду, что назад, в темницу. Но капитан сворачивает наверх.

— В мои покои?

— Приказ императора. До отправления вы живёте здесь.

Дверь распахивается. Свечи, кровать, цветы. Белые розы — садовые, не кладбищенские. Пахнет лавандой и воском.

Я подхожу к окну. Площадь внизу — море факелов. Люди с плакатами, камнями, палками. «Смерть!» — долетает даже сквозь толстые стёкла.

Дверь открывается без стука.

Дамиан. В доспехах, плащ на плечах, на лице — чужая кровь. Меч у пояса. Усталый, злой, живой.

— Ты в порядке?

— Жива. Что там?

— Бунт. Требуют твоей немедленной казни. Пришлось выйти к ним.

— И?

— Тридцать зачинщиков в подземелье. Остальные пока орут. Но я их успокою.

Он снимает плащ, бросает на стул. Подходит ближе. Смотрит в глаза — тяжело, без улыбки.

— Зачем ты солгал суду о ребёнке? — спрашиваю. — У меня нет ребёнка.

Он берёт меня за плечи. Пальцы горячие, жёсткие.

— Всё потом.

Целует. Не нежно — жадно, требовательно, так, что я спотыкаюсь и упираюсь спиной в стену. Его руки на моей талии, прижимает к себе, не отпускает.

Отстраняется.

— Я пойду успокою бунт. Полностью. Чтобы завтра никто не посмел поднять голову. А потом вернусь к тебе.

Поправляет выбившуюся прядь. Смотрит — долго, как перед боем.

— Моя императрица.

Уходит. Не оглядываясь.

Я остаюсь одна. Луна за окном — жёлтая, тяжёлая. Крики внизу начинают стихать — Дамиан гасит бунт.

Я жду.

Он обещал вернуться.

Я верю.

Глава 7. Ночь любви

Свечи оплывали, роняя воск на серебряные подставки. Тени метались по стенам, как живые. Где-то внизу, за толщей камня, ещё гудела толпа — глухо, отдалённо, как море за скалами. Дамиан гасил бунт. Тридцать зачинщиков уже в подземелье. Остальные разбегались.

Я сидела на краю кровати, всё ещё в том сером рубище, в котором меня привели из темницы. Плащ свалился на пол. Я не подняла.

Ждала.

Тишина давила. В ней слышалось всё: как потрескивает фитиль, как скребётся мышь за панелью, как бьётся моё сердце. Слишком громко. Слишком часто. Я прижала ладонь к груди — унять. Бесполезно.

Посмотрела в окно. Луна висела низко — жёлтая, тяжёлая, как налитая кровью. Площадь пустела. Факелы гасли один за другим, как умирающие звёзды. Эшафот остался стоять — пустой, никому не нужный. Деревянный палач застыл с опущенным топором.

Сегодня меня не казнили.

Но завтра — ссылка. Северные земли. Снега, волки, холод. И неизвестность.

Я закрыла глаза. Представила: бесконечная белая равнина, низкое небо, одинокая карета, увязающая в сугробах. А он останется здесь. С ней. С Лилианой, которая смотрит на него пустыми глазами и улыбается.

— Нет, — прошептала в пустоту. — Не дождутся.

Дверь распахнулась без стука.

Дамиан.

В доспехах, плащ на плечах, на щеке — чужая кровь. Меч у пояса, рукоять липкая. Усталый, злой, живой. Такой живой, что у меня перехватило дыхание.

— Ты цела? — спросил, даже не поздоровавшись.

— Жду тебя.

Он усмехнулся — коротко, без веселья. Стянул плащ, бросил на стул. Перчатки — туда же. Подошёл к окну, выглянул.

— Толпа расходится. К утру будет тихо.

— Ты убивал?

— Достаточно, чтобы убедить. — Он повернулся ко мне. В глазах — не холод. Усталость. И что-то ещё. Голодное, нетерпеливое. — Им объяснили, что женщина, носящая наследника престола, неприкосновенна. Кланы, которые посмеют её тронуть, будут стёрты с лица земли.

— Ты пригрозил кланам?

— Пообещал. — Он шагнул ко мне. — Есть разница.

Я встала. Мы оказались лицом к лицу. Я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом дыма и железа. Он провёл рукой по моим спутанным волосам, коснулся щеки.

— Ты дрожишь.

— От холода.

— Врёшь.

— От страха, — призналась. — От того, что завтра меня увезут. И я не знаю, увижу ли тебя снова.

Он прижал меня к себе. Крепко, почти больно. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.

— Увидишь. Клянусь.

Я подняла голову. Посмотрела в его глаза — серебряные, глубокие, с золотыми искрами в глубине.

— Зачем ты солгал суду о ребёнке?

— Тише. — Приложил палец к моим губам. — Стены слышат.

— Ты солгал. У меня нет ребёнка.

— Знаю.

— Зачем?

Он взял моё лицо в ладони.

— Чтобы спасти тебя. Голоса кланов — большинство. Я не мог отменить казнь, но мог заменить её ссылкой. Нужен был повод, который Совет не посмеет оспорить. Наследник престола — такой повод.

— А если они проверят?

— Астор уже «подтвердил». Его авторитет незыблем.

— Но через девять месяцев я не рожу.

— К тому времени я что-нибудь придумаю. — Усмехнулся. — Или ты родишь.

— Я не беременна.

— Пока нет. — Он провёл рукой по моему животу. Ладонь горячая, даже через ткань. — Но это не значит, что я не хочу ребёнка.

Я замерла. Его пальцы замерли на моём поясе.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю тебе, Элиана из Астерии, разделить со мной ложе и хорошенько потрудиться над зачатием настоящего наследника. Прямо сейчас.

— Ты сошёл с ума.

— Возможно. — В его глазах зажглось что-то тёмное, опасное, неистовое. — Но ты жива. Я хочу, чтобы ты оставалась живой. Для этого нам нужен настоящий ребёнок. Быстро. До того, как Совет опомнится.

— Это безумие.

— Это война. И мы её выиграем.

Он шагнул вплотную. Я отступила — упёрлась в кровать.

— Дамиан…

— Я не прошу. — Его голос сел до хрипоты. — Я требую. Как император. Как муж. Как мужчина, который не хочет терять свою женщину.

В его руке из ниоткуда появилась роза. Алая, длинный стебель, без шипов. Откуда — не знаю. Может, из-за спины. Может, из воздуха. Он поднёс её к губам, зажал в зубах.

Я забыла, как дышать.

Он шагнул вплотную. Ладонь на талию, вторая — ниже, на ягодицу. Резко прижал к себе. Корпус к корпусу. Я чувствовала его дыхание через лепестки — горячее, прерывистое. Твёрдость его тела. Запах — дым, пот, кровь. Мужской, живой, пьянящий.

— Ну? — прошептал, не вынимая розы. Лепестки щекотали мои губы. — Согласна?

— У меня есть выбор?

— Нет. — Усмешка дрогнула на губах. — Ты — моя жена. Я — император. И я желаю наследника. Сегодня. Сейчас.

Он вынул розу, воткнул в мои волосы — небрежно, красиво. Склонился к уху, коснулся губами мочки.

— Не бойся. Я буду нежен. Сначала.

Камзол — упал на пол. Рубаха полетела на стул. Я смотрела на его тело — сильное, в шрамах. Старые — от мечей, новые — от сегодняшней схватки. Он дрался за меня. До крови.

— Ты ранен, — прошептала, коснувшись свежей ссадины на ребре.

— Царапина. — Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы. — Не отвлекайся.

— Дамиан…

— Тише. — Он подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности. Он улыбнулся — впервые за весь вечер. По-настоящему. — Я же сказал: сначала буду нежным.

Он опустил меня на шёлк. Простыни холодные, но его руки горячие. Он навис сверху, разглядывая моё лицо.

— Я так боялся тебя потерять, — сказал тихо. — Когда суд выносил приговор… когда подняли руки за казнь… я думал, сердце остановится.

— Ты не подал виду.

— Император не может показывать страх. — Он провёл пальцами по моей щеке, по губам, по шее. — Но сейчас мы не при дворе. Сейчас я просто мужчина. И ты — моя женщина.

— Всегда, — прошептала.

— Докажи.

Он поцеловал меня. Нежно, долго, как в первую нашу ночь. Я чувствовала его вкус — горечь вина, соль пота, сладость обещания.

Потом поцелуи стали глубже. Требовательнее. Его руки скользили по моему телу, срывая одежду, оглаживая каждый изгиб.

— Я не хочу ребёнка из-за политики, — прошептал он между поцелуями, горячо, хрипло. — Я хочу ребёнка от тебя. Потому что люблю. Потому что ты — моя жизнь. Потому что без тебя я не дышу.

Я обвила его шею руками, притянула ближе.

— Тогда сделай так, чтобы я забеременела сегодня.

— Постараюсь.

Он затушил свечи. В комнате стало темно — только луна светила в окно. Жёлтая, тяжёлая. В её свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным, суровым, родным.

— Я не отпущу тебя, — сказал он в темноту. — Даже в ссылку. Приеду. Увезу. Спрячу. Но не отпущу.

— Знаю.

— А теперь — работаем над наследником.

— Работаем, — усмехнулась я. — Приказывайте, ваше величество.

— О, я прикажу. — Голос сел до хрипоты, стал низким, вибрирующим. — Но сначала — попрошу.

Он приподнялся на локте, посмотрел в глаза.

— Останься со мной. Не завтра. Не в ссылке. Сейчас. В эту ночь. Будь моей.

— Я всегда твоя.

— Тогда докажи.

И я доказывала до тех пор, пока луна не поползла к западу, пока свечи не догорели до самого дна, пока за окном не стих последний крик.

Он был нежным. Потом жёстким. Потом снова нежным. Я кричала — от боли, от наслаждения, от того, что слишком много чувств не помещается в одной груди.

А под утро, когда он уснул, прижав меня к себе, я смотрела в потолок и гладила его волосы.

— Я вернусь, — прошептала. — Обязательно.

За стеной, в закрытом крыле, Лилиана сидела у окна с чашкой давно остывшего чая. Она смотрела на луну и улыбалась — той тихой, печальной улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего.

Сегодня она выиграла битву.

Но война только начиналась.