Czytaj książkę: «Там, где кончается зима»

Пролог

Смерть вошла под рёбра. Копьё ударило наискось, вгрызлось туда, где кольчуга оставляла тело открытым. Он ещё держался на ногах, когда второе вошло в спину, а удар древком под колени швырнул его наземь. Мёрзлый дёрн жёстко встретил лицо.

Вокруг орали. Лошади ржали надсадно, с присвистом. Железо визжало о железо. Звуки долетали сквозь водяную толщу — глухие, искажённые, потерявшие резкость. Он лежал на боку, прижимаясь щекой к снегу, и смотрел, как чужие сапоги месят красный наст. Своя кровь, чужая — всё перемешалось.

Где-то далеко, за пеленой подступающей темноты, билась мысль. Не о себе. О ней.

Милава. Он не успел. Опоздал на целую жизнь.

Совсем ещё юный воин — считай, мальчишка — склонился над ним, занося меч для последнего удара. Лицо у парня выбелило до костей, рот перекосило. Страх держал его даже сейчас, когда враг уже лежал распластанным на земле.

Удар плашмя по голове обрушил сознание в черноту.

Тишина.

Земля отдавала прелью и чем-то кислым. Темнота сгустилась такая плотная, что её можно было трогать, — и она трогала в ответ. Холодная. Влажная. Обволакивающая.

Он разомкнул веки. Взгляд не поймал ни проблеска — только мрак, только тяжесть со всех сторон: сверху, снизу, справа, слева. Земля. Тело покоилось в земле.

Пальцы загребли горсть сухого крошева. Труха. Листья? Истлевший саван? Похороны стёрлись из памяти. Между последним ударом и этим пробуждением зиял провал. Сколько минуло — день? неделя? — неизвестно.

Воздуха не осталось. Задохнуться не получалось.

Руки задвигались сами — сперва в стороны, потом вверх. Пальцы скребли, ломали ногти, разгребали слежавшийся грунт. Он рыл. Без мыслей. Без страха. Одно глухое, животное: вверх.

Когда первый глоток морозного воздуха прорвался в лёгкие, облегчения не пришло. Только холод. Только острая, режущая ясность ночного неба — чужого, равнодушного, засыпанного звёздами.

Сел среди развороченной могилы и долго разглядывал свои руки. Землю под ногтями. Бледную, неестественно белую кожу.

Что-то было не так.

Дышалось без нужды — по привычке. Сердце билось редко, глухо, с долгими провалами, будто забывало о своей работе. Холод земли, из которой он только что выбрался, не ощущался. Совсем.

Поднялся. Замер. Могила виднелась одна — отдельная, не братская. Кто-то похоронил его. Свои? Дружина? Те, кто выжил?

Память молчала.

Пошёл. Ноги несли сами — через лес, через овраги, вдоль замёрзшего ручья. Дороги он не знал, но знал другое: надо идти.

Деревня вывернулась из-за холма вся сразу — полтора десятка дворов, церквушка с покосившимся крестом, дым из труб. Зоран замер на опушке. В голове стоял глухой, далёкий звон, будто после сильного удара. Как добрался — память утаила. Сколько шёл — тоже. Лес, поле, снова лес — всё слиплось в бесконечную серую ленту.

У околицы возились ребятишки — лепили снежную бабу. Баба выходила кривая: угольные глаза, нос-сучок. Мальчишка лет семи катал ком, пыхтел, падал в сугроб, вскакивал, снова катил. Девочка поменьше прилаживала руки-ветки. Беглеца не замечали.

Стоило шагнуть из-под деревьев — мальчишка вскинул голову, хотел крикнуть и осёкся. Ком выпал из рук.

— Дядька… ты чей?

Зоран разлепил губы. Голос не слушался. Выдавил хрипло:

— Пить.

Девчушка метнулась к ближней избе, заколотила в дверь. Мальчишка застыл столбом, разглядывая изодранную одежду, бурые пятна, землю в волосах и пробитую в нескольких местах кольчугу.

Дверь распахнулась. На пороге встала грузная женщина в тёмном платке, рукава закатаны по локоть.

— Батюшки… да на тебе ж лица нет!

Подхватила под локоть — крепко, по-хозяйски — и втащила в избу. Сопротивления он не оказал.

Внутри пахло печным дымом, сушёными травами и кислым молоком. Хозяйка усадила гостя на лавку, сунула в руки кружку. Тот выпил. Вода отдавала колодезной стылостью.

— Ты чей будешь-то? — Она разглядывала пришельца. — Воин? Вижу, кольчуга. Откуда?

— Воевода. Зоран. Княжьей дружины.

Женщина замерла. Медленно перекрестилась.

— Зоран… Да мы ж тебя уж отпели. Ратко сказывал — убили. До смерти. Всех созывали, хоронили…

Он поднял глаза. Взгляд тяжёлый, усталый до дна.

— Значит, не до смерти.

Она перекрестилась ещё раз и отошла к печи. Гремела горшками, резала хлеб, двигала к нему миску с дымящейся кашей. Пар поднимался густой, пахло пшеном и маслом.

— Ешь. Набирайся сил.

Воевода взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту. Замер. Запах был — хлебный, тёплый, маслянистый. Во рту — ничего. Песок пополам с золой. Прожевал с трудом, попытался проглотить — желудок сжался, выталкивая обратно. Закашлялся, зажал рот рукой.

— Что? — обернулась хозяйка. — Не по нраву?

— Живот скрутило. С дороги.

Женщина покачала головой, забрала миску.

— Ну, бывает. Ты тогда хоть хлеба пожуй. Хлеб завсегда идёт.

Взял ломоть. Откусил. Всё та же безвкусная масса. Держал во рту, пока женщина не отвернулась к печи, и незаметно выплюнул в ладонь. Сунул в карман.

Через час изба набилась людьми. Весть о воскресшем воеводе облетела деревню быстрее пожара. Приходили мужики, бабы, старики. Смотрели. Качали головами. Кто-то крестился, кто-то лез обниматься. Зоран терпел. Отвечал коротко, не глядя в глаза.

— Как выжил-то?

— Сам не понял.

— А мёртвый был?

— Был.

— А теперь?

— Стою.

К вечеру изба опустела. Добрава ушла к соседке — дать гостю покой. Он остался один. Сидел, привалившись спиной к тёплой печи, и смотрел в оконце. Снаружи наливалось чернотой. Где-то далеко выли волки.

Стянув рубаху — ту, что дала хозяйка, чистую, пахнущую сундуком, — Зоран осмотрел себя. Грудь. Живот. Рёбра. Ни шрамов. Ни ран. Ни синяков.

Память сохранила всё: как вошло копьё, лицо того мальчишки, само падение. Боль — такой силы, что мир выцвел до белизны. Теперь не болело ничего.

Поднял руку, провёл пальцем по запястью. Пульс присутствовал. Редкий, глухой, с долгими провалами. Между ударами проходило столько времени, что он успевал сделать несколько вдохов.

Одевшись, он лёг. Сна не шло. Лежал с открытыми глазами и слушал, как скрипят половицы, потрескивает печь, шуршит снегом ветер. В голове крутилось одно: «Почему я жив? Кто меня вернул? Зачем?»

---

Наутро вышел во двор. Солнце только поднималось — зимнее, неяркое. Подставил лицо лучам, и кожу обожгло, будто крапивой провели. Поморщившись, шагнул в тень.

Раньше дневное светило не жгло. Прежде он любил стоять на утреннем ветру, подставив лицо небу.

У колодца судачили бабы. Увидели — примолкли. Зоран кивнул и прошёл мимо. За спиной возобновился шёпот: быстрый, взволнованный, неразборчивый. Тон без враждебности. Скорее изумлённый. «Ты глянь, живой…»

Обошёл деревню по краю, держась теневой стороны. У околицы вчерашний мальчишка снова катал снежный ком. Увидел — не испугался. Подбежал.

— Дядька-воевода! А правда, что тебя убили?

— Правда.

— А как ты тогда живой?

Воевода помолчал. Мальчишка смотрел снизу вверх — любопытно, без страха.

— Я ещё сам не понял.

Тот кивнул — будто ответ его вполне устроил.

— Я тоже воином буду. Как вырасту.

— Воин — это хорошо. Только не умирай.

Мальчишка рассмеялся. Шутки он не понял.

---

К полудню прискакал Ратко.

Зоран услышал стук копыт издалека и вышел за околицу. Из-за леса вылетели пятеро всадников. Впереди — старый, седоусый, с перебинтованным плечом. Конь под ним всхрапывал, усталый после долгой скачки.

Ратко осадил скакуна, спешился. Шёл медленно, тяжело. Остановился в двух шагах. Смотрел долго. На лицо. На чистую, без единой царапины кожу. На одежду, под которой не осталось ран.

— Я своими руками заворачивал тебя в саван. Видел рану от копья. Видел, как ты не дышал. Два дня мы везли тебя. Два дня ты был мёртв. А теперь стоишь тут.

— Стою. Здрав будь, Ратко.

Старый воин шагнул вперёд и сгрёб его в объятия — крепко, до хруста, по-медвежьи. Пахло от него конским потом, дымом и кожей доспехов. Зоран ответил, и в груди что-то дрогнуло. Сердце? Нет, оно теперь билось слишком редко. Что-то иное. Может, память о том, каково это — быть живым.

— Как? — спросил Ратко, отстраняясь. — Как ты выбрался?

— Выкопался. Очнулся в земле — и выкопался. Сам не знаю, почему живой. Может, Бог отвёл.

Ратко перекрестился. Взгляд, однако, остался цепким — как всегда у старого воина перед битвой.

— Потом расскажешь. А пока — поехали. Дружина ждёт. Твои люди. Они должны увидеть тебя.

---

Стан встретил тишиной.

Два десятка воинов — измотанных, залатанных, но живых — стояли у шатров. Никто не кричал, не бежал обниматься. Воины — не бабы. Они просто встали, когда он въехал, и молча смотрели.

Зоран спешился. Обвёл их взглядом. Гордей — здоровенный, с вечно сломанным носом. Мирко — юнец, которого воевода учил держать меч. Добромир — молчаливый, угрюмый, с седыми прядями в тёмной бороде.

— Воевода, — сказал Гордей и шагнул вперёд. — Вернулся.

— Вернулся.

И всё. Обступили, хлопали по плечам, по спине, ощупывали — живой, настоящий. Кто-то сунул в руки меч — его собственный, тот самый, с которым он пал.

— Сохранили, — сказал Мирко. — Ждали.

Зоран взял оружие. Рукоять легла в ладонь как родная. Провёл пальцем по лезвию — на коже осталась тонкая алая полоска. Кровь. Он смотрел, как она выступает, и не чувствовал боли. Только холод.

— Воевода, ты порезался! — Мирко схватил его за руку, потянул к свету. — Надо перевязать, сейчас я…

Осёкся. Уставился на палец. Кровь уже остановилась. Ранка на глазах стягивалась, бледнела, исчезала. Через несколько редких ударов сердца не осталось и следа.

Мирко поднял глаза. В них стояло непонимание.

— Ты… как это?

Зоран отдёрнул руку.

— Царапина. Показалось.

Развернулся и пошёл к шатру. За спиной молчали. Спиной он чувствовал взгляды — долгие, тяжёлые, — но не оборачивался.

Внутри оказалось темно. Сел на лежанку, вытянул ноги, закрыл глаза. Пореза не было. Потрогал палец — ничего.

---

Вечером жгли костёр. Вспоминали павших. Пили мёд.

Зоран сидел в кругу, плечом к плечу, как раньше. Ему тоже налили. Принял кружку, сделал глоток. Мёд удался хороший — густой, терпкий, душистый. Вкуса не оказалось. Совсем. Вода. Пустота. Отставил питьё и больше к нему не притрагивался.

Разговоры текли своим чередом. Всплыло имя Милавы. Кто-то из молодых, уже хмельной, выкрикнул:

— А помните, как она воеводу перед тем походом провожала? До ворот шла, за стремя держалась...

Зоран поднял голову. Гомон смолк. Все смотрели на него — кто с сочувствием, кто с неловкостью. Ратко опустил взгляд.

Воевода ничего не сказал. Повертел в пальцах пустую кружку.

Пьяный ещё что-то хотел добавить, но осёкся под чужим локтем.

Тишина стояла долгая. Потом Ратко, не поднимая глаз, проговорил глухо:

— Он за неё сполна взял.

Зоран поставил кружку на землю, поднялся и отошёл от костра — туда, где свет уже не доставал.

---

Ночью, когда стан заснул, он вышел в лес.

Ноги несли сами. Луна светила ярко, снег хрустел под сапогами. Остановился у замёрзшего ручья.

Жажда. В горле пересохло так, будто он не пил несколько дней. Наклонился, зачерпнул воды, выпил. Легче не стало. Сухость лишь усилилась, потянула изнутри.

Шорох. Олень. Молодой, с бархатными рогами. Стоял на том берегу и смотрел.

Жажда внутри взревела. В глазах потемнело.

Как бросился — не помнил. Как перемахнул через ручей — тоже. Помнил только удар — тело в тело, — потом горячую кровь на губах, на языке, на горле. И как жажда наконец отступает, сменяясь сытостью. Первой за всё время.

Когда пришёл в себя, олень был мёртв. Горло разорвано. Вокруг — лужа, чёрная в лунном свете. Зоран сидел над тушей, перепачканный, и разглядывал собственные руки. На пальцах — длинные, тёмные, почти чёрные когти. Они медленно втягивались обратно, исчезая под кожей. Дыхание — рваное, неровное. Попытался вдохнуть глубже — воздух застревал где-то в горле.

Отполз. Прислонился спиной к дереву. Закрыл глаза. Просидел так до рассвета. Когда небо на востоке порозовело, поднялся, отёр лицо снегом и пошёл обратно в стан.

Никто не должен был узнать.

Люди, однако, замечали.

Сперва мелочи. Бабы в деревне судачили: воевода-то не ест ничего, а жив. Добромир, ходивший с ним в дозор, рассказал кому-то, что Зоран всю ночь просидел у костра, не смыкая глаз, а наутро оставался бодр, будто выспался. Мирко — тот, что видел исчезнувшую рану, — помалкивал, однако взгляд его сделался другим: осторожным, изучающим.

Ратко спросил однажды вечером, когда они остались вдвоём:

— Ты не ешь. Совсем. Я следил.

Зоран промолчал.

— И не спишь. Я по ночам встаю — ты лежишь с открытыми глазами. — Он запнулся. — Ты что-то скрываешь. Я не знаю, что. Но я вижу. Все видят. Просто молчат. Пока.

— Я сам не понимаю. Я умер. А теперь жив. Только иначе. Еда не идёт. Сон не берёт. Раны заживают мгновенно. А ночью… — он осёкся, — ночью меня тянет в лес. Я не знаю, кем стал.

Ратко долго молчал. Потом выговорил:

— Ты всё ещё ты. Наш воевода. И пока ты не навредил никому из своих — я с тобой.

Зоран кивнул. Легче не сделалось.

---

Слухи ползли.

Бабы у колодца уже не просто шептались — спорили. Одни твердили: «Чудо, Бог отвёл». Другие: «Не бывает таких чудес, что-то тут нечисто». Мужики вспоминали, как он умирал, — все видели раны. Теперь — ни шрама.

Священник пришёл на десятый день. Старый, сухой, с бегающими глазами. Долго говорил с Ратко, потом с другими воинами. Зорана избегал. Однако однажды вечером подошёл к костру и сел напротив.

— Бог отвёл тебя от смерти. Однако человек не возвращается из могилы просто так. Ты знаешь, почему жив?

— Нет.

— И я не знаю. Зато знаю другое: если бы Господь воскресил тебя, ты остался бы прежним. А ты другой. Люди говорят. Я слушаю.

Слова «бес» он не произнёс. Оно уже висело в воздухе.

Зоран ничего не ответил. Священник посидел ещё немного, поднялся и ушёл.

---

Через две ночи Ратко нашёл его перед рассветом у кромки леса, куда Зоран уходил всё чаще. Старый воин выступил из темноты один, без факела, без меча. Лицо серое, будто земля.

— Зоран. Мы должны понять. Ты ещё человек?

За спиной Ратко, в отдалении, стояли остальные. Гордей. Мирко. Добромир. С топорами, с крестами. Со взглядами, полными страха и решимости.

— Я не знаю, — ответил Зоран.

— Мы нашли оленя. У ручья. Горло разорвано. Кровь выпита.

Он смотрел на них. На Гордея, учившего рубить с двух рук. На Мирко, хранившего его меч. На Добромира — вместе попадали в первую засаду. И на Ратко. Старый Ратко, заворачивавший его в саван и плакавший.

Можно было сказать: «Я никому из вас не сделал зла. Я всё ещё тот, кого вы знали». Это ничего бы не изменило. Они уже решили. Страх решил за них.

— Уходи, — вымолвил Ратко. Голос сорвался. — Уходи сейчас. Пока мы не совершили того, чего себе не простим.

Зоран развернулся и пошёл.

За спиной молчали. Кто-то всхлипнул. Кто-то выронил топор. Никто не окликнул, никто не бросился следом. Только тишина — страшнее любого крика.

Шёл через лес, через поле, через овраги. Кожа горела — солнце уже поднималось, а он слишком долго пробыл на свету. Боль, впрочем, держалась где-то далеко, почти неощутимой. Внутри разрасталось другое. Пустота. Холод. И глухое понимание: всё потеряно. Снова.

Люди узнавали.

Не сразу. Не в первый день и не во второй. Но неизбежно.

Он поселился в глухой деревне, затерянной в распадке между холмов. Представился бывшим воином, ищущим покоя. Ему поверили — тогда ещё верили. Дали избу на отшибе, позволили охотиться в общих угодьях. Помогал чем мог: крыл крыши, рубил дрова, чинил телеги. Работал молча, брал плату едой, которую потом украдкой закапывал в лесу или скармливал бродячей собаке.

Всё ещё надеялся, что сумеет жить среди людей. Что еда когда-нибудь обретёт вкус. Что сердце когда-нибудь забьётся чаще. Что солнце перестанет жечь.

Не перестало.

Первой заметила знахарка — сухонькая старуха с цепкими, выцветшими глазами. Пришла лечить простуду и ушла, не проронив ни слова. А наутро вся деревня уже знала: у него нет жара, нет озноба, нет даже обычного румянца. Кожа холодная, как у покойника. Сердце бьётся так редко, что не сосчитать.

Ушёл оттуда сам, не дожидаясь, пока за ним придут.

Вторая деревня встретила настороженно. Третья — с открытой враждебностью. В четвёртой попытался устроиться иначе: не скрывался, нанялся в ночную стражу, работал только в темноте. Люди всё равно замечали. Всегда находился кто-то, кто видел слишком много. Кто слышал, как он уходит в лес и возвращается с кровью на рукаве. Кто подмечал, что за десять лет Зоран не постарел ни на день.

Больше не пытался жить среди людей. Они всё равно встречались. Редко. Случайно. В лесу, на дорогах, у перевалов.

Один раз набрёл на телегу, застрявшую в снегу. Возница — пожилой, седобородый — ругался на лошадь, та не шла. Зоран молча упёрся плечом в борт, вытолкнул повозку из сугроба. Возница благодарил, предлагал ночлег. Он отказался. Однако наутро, когда проходил мимо той деревни, его уже ждали. Возница рассказал соседям: «Приходил какой-то, телегу вытолкнул одной рукой, а глаза — тёмные, будто звериные». Не гнали. Смотрели так, что ушёл сам.

Другой раз — через много лет, в другом месте — заночевал на постоялом дворе. Хозяин, толстый и добродушный, налил похлёбки. Зная, что еда не пойдёт, Зоран сослался на пост. Хозяин кивнул, однако дочь его, девочка лет двенадцати, весь вечер не сводила с гостя глаз. А перед сном спросила громким шёпотом: «Папа, а почему у этого дяди совсем холодные руки? Я случайно коснулась». Ушёл затемно, не дожидаясь рассвета.

Третий случай — в горном селении, где удалось помочь отбиться от волков. Волки ушли, люди выжили. Его благодарили, жали руки, ставили выпивку. Через три дня он услышал, как те же люди шепчутся за спиной: «Он же мёртвый был, а теперь живой. Так не бывает. Это не к добру». И снова — косые взгляды, перекрестия за спиной, закрытые ставни. Ушёл и оттуда.

Он не винил их. Они не могли понять. Он сам не понимал.

Так шли годы. Десятилетия. Века. Кочуя от одного края к другому, нигде не задерживаясь подолгу, Зоран всюду наблюдал одно и то же: сперва — любопытство или благодарность, потом — недоумение, потом — страх. Научился уходить раньше, чем страх перерастал во вражду. Научился не привязываться. Научился не надеяться.

Северные лесистые гряды выбрал просто потому, что там почти не было людей. Старая крепость на отдельном отроге стояла пустой уже давно. Крыша провалилась, ворота висели на одной петле, во дворе выросли деревья. Вошёл, прошёлся по залам, вдохнул запах пыли и заброшенности. И остался.

Здесь его никто не боялся. Потому что здесь никого не было.

Глава первая

Зима на лесистых грядах стояла лютая. Снег лежал глубоко, а в заносах у склонов и в оврагах поднимался в рост человека и выше. В такую пору зверьё уходило ниже, к долинам, и Зорану приходилось забираться далеко от крепости, чтобы найти добычу. Он шёл по следу оленя — старого, хромого, отбившегося от стада, — когда ветер переменился.

Запах ударил в ноздри — слабый, едва различимый. Человеческий. Живой. И ещё — страх. Густой, вязкий, смешанный с холодом.

Зоран остановился. Олень уходил на восток, но думал он уже не о нём. Развернулся и пошёл на запах. Снег скрипел под сапогами. Ветви елей, отяжелевшие от снега, задевали плечи, осыпая ледяной крупой. Он не замечал. Шёл, ведомый чутьём, которое за долгие века сделалось острее человеческого. Страх. Запах страха. Горелый миндаль — таким он чуялся ему теперь. Так пахли все, кто боялся.

Мальчишка лежал под старой сосной. Скорченный. Закоченевший. В рваном тулупчике не по размеру — рукава закатаны, подол до колен, — и босой. Один сапог валялся рядом, второй отсутствовал вовсе. Руки он сунул в рукава крест-накрест, колени подтянул к подбородку, но всё равно замёрз так, что губы посинели, а ресницы покрылись инеем. Лет семь. Может, восемь. Худой — ключицы торчат, запястья тонкие, как ветки.

Зоран опустился на корточки. Прислушался. Сердце билось — слабо, неровно, однако билось. С таким сердцем не живут долго. С таким сердцем умирают в снегу, под сосной, в полусотне шагов от случайной звериной тропы.

Стянул с себя плащ — тяжёлый, подбитый мехом, — и укутал найдёныша. Тот не пошевелился. Даже не вздрогнул. Зоран поднял его на руки. Лёгкий. Почти невесомый. Такой, что страшно сжать сильнее — вдруг сломается.

До крепости добрался быстро, не чувствуя ни холода, ни тяжести. Толкнул дверь плечом, вошёл в тёмный зал. В камине ещё теплились угли с прошлого вечера. Опустил мальчишку на лежанку у огня, раздул пламя, подбросил дров. Стянул с него мокрый тулупчик. Растёр закоченевшие руки и ноги — осторожно, стараясь не повредить обмороженную кожу. Мальчишка не просыпался. Дышал часто, поверхностно, но дышал.

Зоран принёс воды, нагрел на огне, смочил тряпицу и приложил ко лбу. Жар уже поднимался. Он видел это по тому, как розовели щёки, как учащалось дыхание. Знал, что будет дальше: горячка, бред, метания. Видел такое не раз. Иногда выживали. Чаще — нет.

Сидел у лежанки всю ночь. Менял тряпицу. Слушал дыхание. Когда мальчишка начинал метаться и стонать, придерживал его за плечи и ждал, пока приступ пройдёт. Он не молился. Давно разучился. Просто сидел и ждал.

Под утро больной затих. Жар спал — не совсем, но достаточно. Дыхание выровнялось. Зоран поднялся, размял затёкшие плечи и пошёл к двери. У порога обернулся. Мальчишка спал. Живой.

Вышел во двор. Снег перестал. Небо на востоке розовело, обещая ясный день. Постоял у колодца, глядя на лесистые гряды, потом вернулся в крепость.

Мальчишка очнулся через два дня. Зоран как раз менял тряпицу у него на лбу — жар ещё держался, хотя уже не такой сильный. Тот открыл глаза. Серые. Ясные. Совсем не детские. Уставился на хозяина крепости — долго, молча.

— Пить, — прошептал он.

Зоран поднёс кружку к его губам. Мальчишка пил — жадно, захлёбываясь, — и не сводил с него глаз. Напился, отдышался и спросил:

— Где я?

— В замке, — ответил Зоран. — Я тебя в лесу нашёл. Ты замерзал.

Мальчишка помолчал, переваривая. Потом спросил:

— Ты кто?

Зоран не ответил сразу. Ждал. Сейчас. Вот сейчас мальчишка поймёт. Увидит что-то в его лице, в глазах, в том, как он двигается. И испугается. Как все.

Мальчишка не испугался. Он смотрел — спокойно, серьёзно, — и ждал ответа.

— Зоран, — сказал он наконец. — Хозяин этого замка.

— Ты меня спас?

— Нашёл.

Мальчишка кивнул — так, будто это всё объясняло. Потом перевёл взгляд на камин, на дрова, на кружку с водой.

— Есть хочется, — сказал он.

Зоран принёс хлеба и сыра. Мальчишка сел — с трудом, держась за край лежанки, — и начал есть. Медленно. Аккуратно. Крошки собирал с одеяла и клал в рот. Зоран стоял у окна и смотрел. Сам он не ел — уже много веков не ел, — но смотреть на то, как ест другой, было странно. Почти болезненно. Почти приятно.

Когда мальчишка доел, снова поднял глаза.

— Тут ещё кто-то есть? Кроме тебя?

— Нет. Только я.

— А где все?

— Нет никого. Замок пустой.

Мальчишка обдумал это. Потом спросил:

— А почему ты живёшь один? Ты не любишь людей?

Зоран промолчал. Он не знал, как ответить. Правду? «Я чудовище, и люди боятся меня»? Слишком сложно. Слишком рано.

— Привык, — сказал он коротко.

Мальчишка кивнул. И больше не спрашивал.

---

Он остался.

Зоран не гнал его. Сказал: «Оставайся, если хочешь. Или уходи. Не держу». Мальчишка выслушал, кивнул и пошёл осматривать замок. Через час уже знал, где кухня, где кладовая, где колодец. Через день — помогал носить дрова. Через седмицу — сам топил камин в главном зале.

Звали его Тихон.

Странный ребёнок. Молчаливый. Спокойный. Не по годам серьёзный. Он не боялся темноты, не боялся высоты, не боялся Зорана. Даже когда однажды ночью, столкнувшись с ним в коридоре, увидел его глаза — чёрные, без белка, без зрачка, — не закричал. Не побежал. Только замер на мгновение, а потом сказал:

— У тебя глаза странные.

— Знаю, — ответил Зоран.

— Это навсегда?

— Да.

Тихон помолчал. Потом кивнул — так же, как в первый раз: будто всё понял и принял. И пошёл дальше по коридору. Спать.

Зоран долго стоял в темноте и смотрел ему вслед.

---

Шли годы. Тихон рос. Из худого мальчишки превратился в невысокого, но крепкого юношу с сухими, точными движениями и спокойным, внимательным взглядом. Взял на себя хозяйство — то, что имелось в замке. Счета. Припасы. Дрова. Инструменты. Зоран не просил. Тихон делал сам.

Он оставался единственным, кто не боялся. Единственным, кто говорил с Зораном как с человеком. Не как с господином — хотя со временем стал называть его так, — но без дрожи, заискивания или подобострастия. Однажды Зоран спросил:

— Ты не хочешь уйти? В деревню, к людям? Там жизнь. Там девушки. Здесь — только я и леса.

Тихон подумал.

— Может, когда-нибудь, — ответил он. — Но пока — здесь. Ты меня спас. Я помню.

Зоран ничего не сказал. Однако в тот вечер ушёл в лес и вернулся с двумя кабанами вместо одного. Тихон, увидев добычу, только хмыкнул и пошёл точить ножи.

---

Ей сравнялось лет шестнадцать, когда Тихон привёл её в замок. Худая, глазастая, в рваном платке. Пальцы в муке — пекла на кого-то, пока могла. Теперь печь стало не для кого. Деревня, откуда она родом, вымерла от мора. Осталась одна.

Тихон увидел её на торгу в соседнем селе — продавала последнее, что имелось: глиняный горшок и две деревянные ложки. Он купил у неё ложки. Потом заговорил и привёл.

— Это Божена, — сказал он Зорану, когда они стояли в главном зале — он, она и хозяин замка. — Ей некуда идти. Я сказал, что у нас есть место.

Зоран посмотрел на неё. Худая. Глаза затравленные. Пальцы теребят край платка. Однако стоит прямо. Не прячется за спину Тихона. Ждёт.

— Пусть живёт, — сказал он.

Божена выдохнула — шумно, с облегчением. И тут же спросила:

— Где тут у вас кухня?

Тихон улыбнулся одними глазами. Зоран молча указал направление. Божена кивнула и пошла. В тот же вечер из кухни впервые за много лет потянуло печным дымом и свежим хлебом.

Она взялась за хозяйство с той же спокойной, уверенной хваткой, с какой Тихон когда-то взялся за счета. Кухня ожила. Кладовая наполнилась припасами. По вечерам в главном зале горел камин, и у огня сидели двое — Тихон и Божена. Иногда к ним присоединялся Зоран. Не ел, не пил, просто сидел в кресле и слушал, как они разговаривают.

Спелись. Два одиночества. Две похожие судьбы. Оба — сироты, оба — пережившие потерю, оба — нашедшие дом там, где дома не должно было быть.

Примерно через пять лет Тихон подошёл к Зорану после ужина. Божена гремела посудой на кухне. Тихон мялся — непривычно для себя, — потом сказал:

— Мы с Боженой... того. Жениться хотим.

Зоран посмотрел на него. На сухое, серьёзное лицо. На то, как он сжимает и разжимает пальцы, ожидая ответа. И кивнул.

— Хорошо.

Больше никто ничего не сказал. Вечером Божена поставила на стол перед Зораном миску с горячим супом — как ставила всегда, каждую трапезу. Он, как обычно, не притронулся. Однако в этот раз поднял кружку с водой и сделал глоток. Просто чтобы сделать что-то и разделить с ними этот вечер.

Тихон улыбнулся в усы. Божена громыхала посудой чуть тише обычного.

Через год после свадьбы Вера родилась в метель — такую, что стены замка дрожали от ветра, а снег забивался в щели ставен и лежал на подоконниках белыми горками. Божена рожала тяжело, двое суток. Тихон не отходил от двери. Зоран ушёл в лес, потому что не мог сидеть сложа руки. Вернулся с оленем, бросил тушу у порога кухни и молча встал у окна. Ждал. Когда из-за двери донёсся первый крик — тонкий, требовательный, — Тихон выдохнул и сполз спиной по стене. Зоран не обернулся, однако плечи его чуть опустились. Через час Божена, бледная, уставшая, но счастливая, позвала их. Тихон вошёл первым. Зоран остался в дверях. Девочка лежала у матери на руках — крошечная, краснолицая, с тёмным пушком на макушке. Она не плакала. Смотрела.

Вера росла при замке и не знала другого дома. Первые шаги сделала по каменным плитам главного зала. Первые слова — «папа», «мама», «дядя». «Дядей» она назвала Зорана, когда ей минуло два года. Тихон поправил: «Это господин, дочка». Однако Вера уже не слушала. Бежала к Зорану, хваталась за его сапог и требовала, чтобы он поднял её к окну — смотреть на гряды. Он поднимал. Молча. Бережно. Ставил на подоконник и стоял рядом, пока она прижималась носом к холодному стеклу и разглядывала заснеженные склоны.

Когда ей исполнилось пять, она спросила:

— А почему ты никогда не ешь с нами?

— Не хочу, — ответил Зоран.

— А почему у тебя глаза иногда чёрные?

— Потому что я злюсь.

— На кого?

— На тех, кто приходит без спроса.

Вера подумала и кивнула. Её этот ответ устроил.

В семь научилась читать — Тихон учил её по старой книге, которую Зоран привёз из долины. В десять — стрелять из лука. В двенадцать — спорить с отцом так, что тот только разводил руками. В четырнадцать впервые топнула ногой перед Зораном и потребовала, чтобы он перестал сидеть в темноте и вышел к столу. Он не вышел. Но и не сердился.

Когда ей сравнялось шестнадцать, она увидела, как Зоран смывает кровь с рук у колодца. Кровь была звериной — он только что освежевал кабана. Вера подошла, заглянула в ведро и спросила:

— А ты правда чудовище? Как говорят в деревне?

Зоран выпрямился, вытер руки о рубаху и посмотрел на неё. Молчал долго.

— Наверное, — ответил он.

Вера хмыкнула и пошла обратно в замок. С того дня она окончательно перестала бояться. Если и было в нём что-то чудовищное — её это не касалось.

Злата она встретила через два года. В деревне у подножия гряды шёл Никольский зимний торг. Вера поехала с Тихоном: отец вёл коня под уздцы, дочь сидела в телеге, укутанная в медвежью шкуру. У прилавков толпились люди, пахло горячим мёдом и жареным мясом, играла дудка. Вера отошла купить ленту — и столкнулась с ним.

Он стоял у соседнего прилавка, рассматривал упряжь, а когда она задела его плечом, обернулся, открыл рот, чтобы что-то сказать, — и замер. Так и стоял с открытым ртом, глядя на неё. Вера фыркнула и пошла дальше. Он двинулся следом. Делая вид, что разглядывает товары. Однако Вера спиной чувствовала его взгляд. Обернулась — парень покраснел и уткнулся в какую-то корзину.

— Ты что ходишь за мной? — спросила она прямо.

— Я... это... — он мял шапку в руках. — Я не хожу. Я просто... Ты красивая.

— Знаю, — ответила Вера. — А ты кто?

— Злат. Я тут... в деревне живу. Коней объезжаю.

— Ну и объезжай, — сказала она и ушла.

Вечером, сидя в телеге по дороге в замок, Вера вдруг улыбнулась — сама не заметила.

Через седмицу Злат пришёл к замку. Долго топтался у ворот, не решаясь постучать. Потом всё-таки стукнул. Тихон, вышедший на стук, оглядел его с головы до ног — широкоплечий, простоватый, шапку мнёт. Сразу всё понял. Прогонять, однако, не стал.

— Чего надо?

— Я это... помочь могу. Дрова поколоть или там коней почистить. Вы только скажите.

Тихон помолчал. Потом кивнул на сарай:

— Конюшня грязная. Вилы в углу.

Злат просиял и побежал за вилами.

Работал он честно. Без хитрости. Без задней мысли. Приходил затемно, уходил затемно. Вере сперва не показывался на глаза — только краснел и отворачивался, когда она проходила мимо. Та делала вид, что не замечает. Но однажды, когда Злат тащил мешок с овсом в конюшню, вдруг сказала:

— Злат.

Он замер. Мешок чуть не выпал из рук.

— Ты каждый день сюда ходишь. Не надоело?

— Не-а, — ответил парень честно. — Мне тут нравится.

— Чем же?

Помолчал. Потом выговорил тихо.

— Тобой.

Вера не нашлась, что ответить. Впервые в жизни не нашлась. Развернулась и ушла. А вечером сидела у окна и смотрела на звёзды. На губах её теплилась улыбка.

Тихон наблюдал. Полгода наблюдал. Видел, как Злат работает — не ленится, не жалуется, не просит платы. Видел, как дочь смотрит на него — украдкой, но тепло. Видел, как они однажды вечером сидели на лавке у конюшни — молча, плечом к плечу, — и смотрели на закат. Ничего не говорил. Ждал. А потом, когда Божена накрывала на стол, сказал:

— Парень-то, кажется, надёжный.

Божена хмыкнула:

— Давно пора заметить. Я уж думала, ты до старости будешь присматриваться.

Тихон крякнул. И добро дал.

Теперь Злат числился конюхом при замке. Всё такой же простой, громкоголосый, грубоватый. Иногда забывал закрыть ворота, иногда путал сено с соломой, иногда выдавал нечто настолько нелепое, что Вера закатывала глаза и давала ему подзатыльник. Он её обожал. А она его — любила. Хоть и не говорила об этом лишний раз.

Ладу Божена нашла через пару лет после того, как Злат прижился в замке.

Ходила в деревню — отнести травы старой знахарке, обменять сушёную мяту на мёд. У церкви, на паперти, сидела девчонка. Худая, заплаканная, в рваном платке. Колени голые, башмаки дырявые, пальцы красные от холода. Милостыню она не просила. Просто сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Божена остановилась.

— Ты чья? — спросила она.

Девчонка вздрогнула, подняла глаза. Серые. Испуганные. Затравленные.

— Ничья, — ответила та. — Мамка померла. Отец ещё раньше. Я тут... сижу.

Божена поставила корзину на землю. Присела рядом, поправила платок на голове незнакомки, заглянула в лицо.

— Есть хочешь?

Та кивнула.

Из корзины появилась краюха хлеба и кусок сыра. Девчонка ела — быстро, жадно, давясь, — и слёзы текли по щекам, капали на хлеб. Божена не торопила. Сидела рядом и ждала, пока та доест.

— Как звать?

— Лада.

— Лада, — повторила Божена, будто пробуя имя на вкус. — Красивое. Слушай, Лада. У меня в замке места много. Еды хватит. Работа найдётся. Хочешь со мной?

Девчонка подняла на неё глаза. В них мелькнуло недоверие. Страх. Надежда. Всё вместе.

— А хозяин у вас... какой?

Божена хмыкнула.

— Хозяин у нас непростой. Однако зря не обидит. Идём. Замёрзнешь тут.

Взяла Ладу за руку — холодную, шершавую — и повела к крепости. Та шла, спотыкаясь, и всё оглядывалась на деревню, будто не верила, что уходит оттуда.

В замке их встретил Тихон. Увидел девчонку, перевёл взгляд на жену. Божена сказала просто:

— Будет у нас. Места хватит.

Тихон кивнул. Никогда не спорил, когда она говорила таким тоном.

Лада стояла в главном зале, вжав голову в плечи, и озиралась. Высокие своды. Каменные стены. Факел на стене. Пахло дымом, травами и чем-то ещё — старым, древним, как сам замок.

— А хозяин... — начала она.

— Позже увидишь, — ответила Божена. — Пойдём, покормлю.

Отвела на кухню, усадила за стол, налила горячей похлёбки. Лада ела, а Божена хлопотала рядом — гремела горшками, резала хлеб, — и в её движениях сквозило что-то успокаивающее, домашнее. Лада понемногу переставала дрожать.

Зорана она увидела на следующий день.

Он вернулся с охоты затемно — как всегда. Лада как раз несла ведро с водой из колодца, когда из леса вышел высокий, широкоплечий мужчина в тёмном плаще. На плече у него лежала туша кабана. Рубаха на груди потемнела от крови. Ладонь, которой он придерживал добычу, покрывали бурые пятна. Незнакомец поднял голову — и Лада увидела его глаза. Чёрные. Без белка. Без зрачка. Два провала.

Ведро выпало из рук. Вода разлилась по снегу. Лада попятилась, споткнулась, упала.

Зоран остановился. Посмотрел на неё — на побелевшее лицо, на дрожащие губы, на пальцы, вцепившиеся в снег. Ничего не сказал. Просто отвёл взгляд и прошёл мимо. В кухню. Сдавать добычу.

Позже Божена нашла его там за разделкой кабана.

— Ты видел это не от нас, — сказала она тихо. — Мы — другие. Мы — твои. И Лада станет своей, если дать ей время.

Зоран ничего не ответил. Продолжал работать.

Она не уходила. Стояла у печи, сложив руки на животе, и ждала.

— Тихон за неё тоже просил? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ещё нет. Но будет просить.

Зоран хмыкнул — коротко, без веселья.

— Твой муж любую бродяжку готов приютить.

— Как и ты когда-то, — ответила Божена.

Нож замер в его руке. Он поднял голову, посмотрел на неё через плечо. Она встретила его взгляд спокойно — так, как умела только она.

— Пусть остаётся, — сказал он наконец.

Божена выдохнула.

— Спасибо.

Зоран вернулся к работе.

Лезвие вошло в плоть, отделяя шкуру от мяса. Божена ещё постояла немного, потом развернулась и пошла к двери.

Лада ещё долго сидела в снегу, не в силах подняться. Сердце колотилось где-то в горле. Вот он какой. Хозяин. Тот, о ком в деревне шептались: «проклятый», «не человек», «ночной пёс». Думала — сказки. Оказалось — правда.

Вечером Вера зашла в людскую. Лада сидела на лавке, закутавшись в одеяло, и смотрела в одну точку.

— Ты чего? — спросила Вера.

— Я его видела, — прошептала Лада. — Хозяина. У него глаза... чёрные. Совсем. Я думала — помру от страха.

Вера села рядом, вздохнула.

— У него глаза чёрные, когда он злится или с охоты возвращается. Это пройдёт. Он не страшный.

— А если он меня... — Лада запнулась, — если он...

— Не тронет, — перебила Вера. — Он никого не трогает. Ты в замке живёшь, под его кровом. Он за тебя отвечает. Поняла?

Лада кивнула, однако страх никуда не ушёл. Засел глубоко, под сердцем, как заноза.

Шли дни. Лада работала — помогала Божене на кухне, носила воду, мыла полы, чистила печи и камин в главном зале. Делала всё молча, старательно, не поднимая глаз. С Верой постепенно сблизилась — та была громкой, дерзкой, ничего не боялась, и Лада тянулась к ней, как росток к свету. При виде Зорана, однако, по-прежнему замирала. Вжимала голову в плечи. Старалась стать незаметной. Если он проходил мимо — отступала к стене и ждала, пока шаги стихнут. Если заговаривал с ней — отвечала односложно, не поднимая глаз. Если просто смотрел в её сторону — пальцы начинали дрожать.

Однажды вечером, когда они с Верой сидели в людской и чинили бельё, Лада спросила тихо:

— А ты... ты совсем его не боишься? Совсем-совсем?

Вера отложила иголку. Задумалась.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я выросла здесь. Для меня он — часть дома. Как стены. Как лес. Я знаю, что он может убить. Видела, как охотится. Но знаю и другое: он никогда не делал мне больно. Никогда не делал больно маме или папе. Спас моего отца, когда тот был мальчишкой. Дал нам кров. Защищает замок. Можно ли бояться того, кто тебя защищает?

Лада молчала.

— Я тоже хочу так, — вымолвила она наконец. — Не бояться. Но не могу. Вижу его глаза — и всё. Ноги подкашиваются.

— Может, со временем пройдёт, — сказала Вера. — Просто привыкнешь.

Лада покачала головой. Она не верила, что к такому можно привыкнуть. Однако в глубине души ей очень хотелось, чтобы Вера оказалась права.

Глава вторая

Время в крепости текло медленно, как всегда зимой. Снег заметал двор, ветер выл в трубе, Божена гремела горшками на кухне, Тихон проверял счета и ворчал, что дров уходит больше обычного. Вера ссорилась со Златом и мирилась через час. Лада старалась не попадаться Зорану на глаза и украдкой наблюдала за Верой — как та смеётся, как командует, как ничего не боится.

А Зоран жил, как жил всегда. Охотился. Читал книги — те, что скопились за века. Иногда стоял у окна и смотрел на лесистые гряды. Иногда спускался в Норову Гору — редко, по необходимости. Люди привыкли к тому, что господин из крепости время от времени появляется в деревне, однако всё равно сторонились и крестились за спиной. Он не обращал внимания.

О разбойниках услышал возле соляного амбара, куда пришёл за солью.

Двое мужиков разговаривали за углом, ещё не заметив его.

— На зимнике опять обоз пропал.

— Третий уже.

— У Змеиного ручья сани нашли. Купцы там и остались. Лошадей нет, товара нет.

— Теперь до торга кто поедет? Дураков не сыщешь.

Зоран замедлил шаг.

— Говорят, следы к старому зимовью уходят.

Второй что-то ответил, но тут первый заметил Зорана и осёкся.

Оба замолчали. Один отвёл глаза, второй потянулся к верёвке на санях, будто только ею всё это время и занимался.

Зоран прошёл мимо.

За спиной разговор возобновился лишь тогда, когда он отошёл достаточно далеко.

На следующий день он вышел к зимнику.

Нашёл лагерь быстро. Шайка оказалась небольшой — пятеро. Разбили стан в распадке, прикрытом с трёх сторон густым ельником. Горел костёр. Пахло бараньим жиром и прокисшей крупой. Двое сидели у огня, передавали друг другу флягу. Ещё трое возились с добычей — взламывали сундук, вытряхивали тюки с тканью, перебирали мешки. Мёртвое тело лежало поодаль — купец с перерезанным горлом. Рядом — ещё одно, поменьше. Охранник или сын. Разбойников трупы не занимали.

Зоран стоял в тени деревьев и смотрел. Глаза уже залило чернотой. Когти прорезали кожу на пальцах — без боли, привычно.

В лагерь он вошёл беззвучно. Первого снял у костра — тот даже не понял, что произошло. Второго — когда бежал к лошадям. Третьего и четвёртого — у сундука. Пятый успел выхватить нож.

Не помогло.

Кровь хлынула на снег, задымилась на морозе. Лагерь затих.

Зоран стоял над телами, дыша глубоко, размеренно. Когти постепенно втягивались. Уже собирался уходить, когда услышал звук. Тихий. Почти неразличимый за треском костра.

Дыхание.

Человеческое. Живое.

Зоран развернулся.

Шатёр стоял в глубине лагеря — грязный, заплатанный, провисший под тяжестью снега. Полог был стянут верёвкой снаружи. Зоран перерезал её и вошёл.

Внутри оказалось темно. Пахло грязными тряпками, застарелым потом и страхом — тем самым, горелым миндалём. Он уже знал этот запах. Знал слишком хорошо.

Она сидела в углу, скорчившись, подтянув колени к груди. Совсем ещё девчонка. Лет пятнадцати. Босая. В рваном платье, которое когда-то, наверное, было синим, а теперь превратилось в серую тряпку. Руки и щиколотки стянуты верёвками. На запястьях — синяки. На разбитой губе — запёкшаяся кровь. Волосы — спутанные, тёмные — падали на лицо.

Увидев его, дёрнулась. Не закричала — не смогла. Глаза расширились, и она вжалась спиной в стену шатра, будто надеялась провалиться сквозь неё. Что именно видела через щель в пологе, Зоран не знал. Слышать должна была достаточно. И теперь он стоял перед ней — перепачканный чужой кровью, с ещё не втянувшимися до конца когтями и чёрными, без белка, глазами.

Пленница не сводила с него взгляда. Не моргала. Дышала часто, рвано, но глаз не отводила — как зверёк, загнанный в угол, который знает, что бежать некуда.

Зоран остановился у входа. Не шагнул ближе.

— Не трону, — сказал он.

Голос прозвучал глухо, хрипло. Она не поверила. Он видел это по тому, как она ещё сильнее вжалась в стену, как побелели костяшки пальцев.

Медленно опустился на корточки, чтобы не нависать сверху. Когти уже втянулись.

— Верёвки разрежу.

Девчонка смотрела на него.

Зоран достал нож и медленно потянулся к путам на её запястьях. Она дёрнулась, зажмурилась. Замерла. Ждала боли.

Боли не было.

Верёвки упали на землю. Потом — те, что стягивали щиколотки.

Зоран сразу отодвинулся. Стянул с себя плащ — тяжёлый, подбитый мехом, — и положил между ними.

Она открыла глаза. Посмотрела на плащ. На него. Снова на плащ.

— На улице мороз.

Медленно, недоверчиво взяла. Закуталась. Плащ оказался слишком велик — утонула в нём с головой, только глаза блестели из складок.

— Идти можешь? — спросил он.

Она не ответила.

Зоран поднялся.

— Можешь остаться здесь. Можешь пойти со мной. Заставлять не стану.

Он вышел из шатра.

Через несколько мгновений за спиной зашуршал полог.

Девчонка вышла сама.

Ноги дрожали. Пошатнулась, ухватилась за опорный столб, но удержалась.

Пошла за ним.

Шла следом — спотыкаясь, дрожа, кутаясь в его плащ. Через лагерь. Мимо костра. Мимо тел. Боялась. Но шла.

Конь ждал у ручья. Зоран сел в седло, протянул ей руку. Девчонка посмотрела на его ладонь — на тёмные пятна крови, на бледную кожу, — и замерла.

Мгновение.

Другое.

Потом вложила свою ладонь — холодную, дрожащую — в его.

Он поднял её легко, усадил позади себя.

— Держись.

За него она держаться не стала. Вцепилась в край седла. Когда конь тронулся, всё же прислонилась лбом к его спине, потому что силы кончились. Он чувствовал, как она дрожит. Чувствовал её страх — тот всё ещё пах горелым миндалём. Через несколько вёрст пальцы, державшиеся за седло, начали слабеть.

Зоран перехватил её руку.

Девчонка напряглась.

— Упадёшь.

Он положил её ладонь себе на пояс.

— Здесь держись.

Она послушалась.

В крепость вернулись глубокой ночью. Зоран спешился, подал ей руку, помог спуститься. Она едва стояла на ногах. Толкнул дверь плечом, пропустил её вперёд.

Божена, дремавшая у печи, вскинулась, увидела их — и молча бросилась греть воду. Вера, спустившаяся на шум, замерла в дверях.

— Кто это? — спросила она.

— Разбойники держали в лагере, — коротко ответил Зоран.

Девчонка стояла посреди кухни, закутанная в его плащ, и смотрела на женщин. На Божену, уже ставившую воду греться. На Веру, которая шагнула к ней, протянула ее руку.

— Ты как? — спросила Вера. — Сильно досталось?

Девчонка открыла рот — и не издала ни звука. Губы дрогнули. Попыталась ещё раз — и не смогла. Тогда просто покачала головой.

— Не говорит, — сказал Зоран. — Имени не знаю. Она боится меня. Я не буду заходить.

Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Божена и Вера переглянулись. Потом Божена вздохнула, подошла к девчонке и поправила сползший с плеча плащ.

— Пойдём, — сказала она мягко. — Обмоем. И поешь немного. Ты, поди, голодная.

Девчонка посмотрела на неё. На Веру. На воду.

И вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами, которые текли по грязным щекам и капали на пол. Ни звука. Плечи её тряслись, она закрыла лицо руками, и Божена обняла её — крепко, по-матерински, — и стояла так долго, пока дрожь не начала стихать.

— Всё, — шептала Божена. — Ты в тепле. Здесь тебя никто не тронет.

Девчонку обмыли, переодели в чистую рубаху. Божена дала ей горячей похлёбки — понемногу, по несколько ложек. Ела медленно, через силу — видно было, что мутит от каждого глотка.

— Хватит пока, — сказала Божена, забирая миску. — Остальное потом.

Ей показали лежанку в углу кухни — самую тёплую, у печи. Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза.

А к утру слегла.

Жар поднялся стремительно — ещё затемно Божена, проснувшаяся растопить печь, заметила, что девчонка мечется на лежанке, сбросила одеяло, дышит часто и хрипло. Лоб горел. Щёки пылали. Больная бредила — беззвучно, одними губами, — звала кого-то, кого не было.

Божена приложила ладонь к её лбу и охнула.

— Вера! — позвала она. — Воды. И травы — мяту, липовый цвет. Живо.

Вера метнулась к полкам, где сушились пучки трав. Тихон, заглянувший на шум, молча взял ведро и пошёл к колодцу. Божена склонилась над больной, поправила одеяло, смочила тряпицу в прохладной воде и приложила ко лбу. Девчонка заметалась, попыталась сбросить её, но сил не хватило.

— Простыла, — сказала Божена. — В лесу, в лагере ихнем. Босая, в рванье. Сколько она там пробыла — неизвестно. А мороз-то какой стоял...

Она не договорила.

Девчонка закашлялась — сухо, надрывно, — и затихла. Дышала тяжело, с присвистом.

Божена переглянулась с Верой.

— Горячка. Сильная. Надо выхаживать.

Шесть дней девчонка пролежала между жизнью и смертью. Божена поила её отварами — мятой, липовым цветом, зверобоем, — меняла влажный холст, растирала грудь и спину тёплым маслом. Вера дежурила по ночам, когда у Божены уже не оставалось сил. Тихон приносил дрова, воду, чистые тряпки. Даже Лада однажды подошла и молча поставила у лежанки кружку с тёплым молоком.

Зоран уходил затемно, возвращался глубокой ночью — а иногда не возвращался вовсе, оставаясь в лесу до следующего вечера. В крепости его отсутствия почти не замечали: Божена не отходила от больной, Тихон взял на себя хозяйские дела, Вера и Лада помогали чем могли. Жизнь сосредоточилась вокруг кухни, вокруг лежанки у печи, вокруг худенькой фигурки, что металась в бреду и звала кого-то беззвучными губами.

Он заглянул раз, другой, увидел, как девочка дёргается при звуке его шагов, как расширяются её глаза даже сквозь пелену жара, — и перестал заходить вовсе.

Незачем.

Его присутствие не лечило. Его присутствие пугало.

На шестой день жар немного отступил.

Ночь возле больной провела Вера. Она сидела у постели, поджав ноги, и смотрела, как девочка спит. Полотенце в руках давно остыло.

Лада жалась у стены. Пальцы теребили край передника, глаза не отрывались от лица больной.

Вера смочила тряпицу, отжала, приложила к горячему лбу.

Девочка вздрогнула, и веки её дрогнули. На секунду взгляд прояснился — мутный, затуманенный жаром, но осмысленный.

Она смотрела на Веру.

— Очнулась? — Вера склонилась ниже. — Ты только терпи, ладно? Ты в замке. Тебя господин нашёл, принёс. Никто не обидит.

Девочка моргнула. Губы шевельнулись беззвучно.

— Имя своё показать сможешь? — спросила Вера. — Как тебя звать?

Больная смотрела на неё. Потом перевела взгляд на Верину ладонь. Слабо, едва шевеля пальцами, потянулась.

Вера подставила руку.

Девочка коснулась горячим пальцем её ладони и медленно, с натугой, вывела четыре буквы.

С.А.Ш.А.

Палец дрогнул, сорвался, упал на одеяло.

— Саша, — прочла Вера вслух. Подняла глаза на Ладу. — Её Сашей звать.

Лада кивнула.

Вера поправила одеяло, убрала влажные волосы с горячего лба. Улыбнулась — одними уголками губ, но тепло.

— Хорошо, Саша. Отдыхай.

Девочка уже снова провалилась в сон. Дыхание её на миг сделалось ровнее.

---

На следующий день Зоран снова ушёл в лес.

Там было проще.

Снег лежал чистый, нетронутый, сияющий под тусклым зимним светом. Морозный воздух холодил лёгкие, однако он не чувствовал холода — давно уже не чувствовал. Шагал через сугробы легко, бесшумно, и думал. Вернее — пытался не думать. О девчонке, которую вытащил из разбойничьего шатра: как смотрела загнанно и всё равно пошла следом. О Ладе, что до сих пор вжимается в стену, стоит ему пройти мимо. О словах Божены: «Мы — твои. И она станет своей, если дать ей время».

Время, кажется, ничего не лечило. Только затягивало раны рубцами, а страх — привычкой.

К исходу дня он пересёк восточный распадок и вышел к деревне, которой больше не было.

Разбойники прошли здесь недавно. Головни ещё дымились под снегом, пробивая серыми струйками белый покров. Воздух пах гарью и мёртвой золой. Тележные колеи обрывались на полпути, избы чернели провалами окон, у колодца лежало тело собаки — уже припорошённое снегом. Люди ушли. Те, кто не успел, остались здесь.

Зоран прошёл между избами.

За крайним двором нашлись следы.

Несколько человек ушли в лес и разошлись в разные стороны.

Один след тянулся отдельно. Кто-то брёл, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Зоран двинулся за ним.

Она лежала под старой елью, у корней, где снег был не таким глубоким. Скорченная. Заледеневшая. В платье и короткой душегрее, поверх которых был наброшен драный чужой тулуп. Рядом валялся узелок — тряпица, из которой высыпались корешки, сушёные травы и небольшие свёртки. Пальцы сжимали пучок шалфея — вцепилась в него, будто трава могла согреть.

Он остановился.

Снег уже припорошил плечи и светло-русые волосы незнакомки. Лежала тихо, не двигаясь. Ресницы покрыты инеем. Губы посинели. Лицо мягкое, с округлыми чертами. На вид — лет двадцать пять.

Зоран опустился рядом. Прислушался.

Сердце.

Едва-едва, где-то глубоко, на самом пределе — билось.

Слабо, неровно, но билось.

Он уже делал это.

Тихон.

Потом девчонка из разбойничьего лагеря.

Теперь — эта.

Усмехнулся про себя — криво, без веселья. Стянул плащ, закутал незнакомку, поднял на руки. От неё пахло дымом, морозом и сушёными травами. Голова запрокинулась, светло-русые волосы рассыпались по его рукаву.

— Ну вот, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Ещё одна.

В крепость вернулся к вечеру.

Незнакомку отдали Божене. Та уложила её в комнате рядом с кухней, отогрела, обработала рану на виске и оставила спать.

Женщина не проснулась до утра.

---

Под утро жар у Саши снова поднялся.

Вера сидела у постели, поджав ноги, и смотрела, как девочка мечется в бреду. Лада была рядом, с шитьём на коленях.

Вера смочила тряпицу, отжала, приложила к горячему лбу. Саша вздрогнула.

— Потерпи. Сейчас полегче станет.

Веки приоткрылись, потом снова закрылись.

Вера потянулась к котелку — сменить воду, — когда дверь скрипнула.

На пороге стояла незнакомка.

Светло-русые волосы спутаны после сна, на плечах — чужая рубаха, великоватая, закатанная у запястий. На виске белела повязка. Зелёные глаза обвели комнату — цепко, быстро, ничего не упуская: больная на постели, две девушки, котелок, травы на столе, кувшин, тряпки.

Одной рукой женщина держалась за косяк.

Постояла несколько мгновений, перевела дыхание и шагнула внутрь.

— Ты кто? — Вера поднялась.

Незнакомка не ответила. Прошла к постели, опустилась рядом, приложила ладонь ко лбу Саши. Потом взяла её за запястье и замерла.

— Эй, — Вера шагнула ближе. — Я спросила...

— Горячая. — Голос прозвучал негромко, но так, что Вера остановилась. — Снова сильно.

Незнакомка поднялась, повернулась к столу. Пальцы пробежали по пучкам трав — мята, валериана, таволга. Задержались на стеблях малины. Поднесла один к лицу, принюхалась, кивнула.

— Ты вообще кто такая, чтобы тут... — начала Вера.

Незнакомка взяла ступку. Растёрла травы — быстро, скупыми, точными движениями, — ссыпала в котелок. Плеснула воды. Поднесла к огню, подержала, не давая закипеть. Отставила настояться.

Потом вернулась к Саше, осторожно приподняла её и дала несколько маленьких глотков воды.

Вера стояла рядом, сдвинув брови. Лада ещё глубже вжалась в угол.

— От одного мокрого холста толку мало, — сказала незнакомка, не оборачиваясь. — Пить ей надо часто. По чуть-чуть. И травы от жара осторожно.

Покосилась на Ладу — на то, как та вжалась в угол, как пальцы теребят край передника, — и прищурилась.

— Чай, неспроста ты в углу жмёшься. Боишься чего? — Хмыкнула, но без злобы. — Готовить умеешь? Коли да — марш мясной отвар варить, покрепче. Вашей птичке силы нужны, а то сгинет. Мало в ней своего здоровья. Надо помочь.

Лада вздрогнула. Бросила взгляд на Веру — та молчала. Потом на незнакомку. Потом на дверь. Поднялась, бочком двинулась к выходу.

И замерла.

В проёме стоял Зоран.

Плечи закрыли свет из коридора. Взгляд прошёл по комнате — Саша на постели, Вера у стола, Лада, вжавшая голову в плечи, — и остановился на женщине, которую он привёз накануне.

Та встретила его взгляд.

Не отвела глаз.

Не вздрогнула.

— И чего застыла? — бросила она Ладе через плечо. — Отвар сам себя не сварит. А ну марш, сказала.

Лада скользнула мимо господина, едва не задев плечом.

Незнакомка снова склонилась над Сашей. Приложила ладонь ко лбу. Задумалась.

Зоран молчал. Разглядывал её.

Ждал.

Сейчас — вот сейчас — проступит запах. Горелый миндаль, знакомый до тошноты. Страх, который он чуял почти от каждого, кто видел его впервые.

Запаха не было.

Она стояла у лежанки и смотрела на него спокойно. Зелёные глаза изучали его так же цепко, как он изучал её.

— Кто ты? — спросил он.

— Заряна. Травница. — Кивнула на Сашу. — Девочку осмотрела. Плоха. Но держится.

Он не ответил. Втянул воздух — едва заметно, машинально.

Ничего.

Только мята, валериана, дым. И что-то ещё — тёплое, травяное, живое.

— Ты не боишься меня, — проговорил он.

Это был не вопрос.

Заряна чуть склонила голову.

— А надо?

Пауза растянулась. Вера переводила взгляд с одного на другую. В печи треснуло полено.

— Слушай, хозяин, — сказала Заряна буднично, — крепкое хлебное вино есть?

Глава третья

— Значит, травница, — сказал он тише. — Я нашёл тебя в снегу. Думал — мёртвая. А теперь ты командуешь в моём замке.

Она пожала плечами.

— Была травницей. А теперь уж, поди, никто. Деревня сгорела, а я живая.

Пальцы её перебирали травы — быстро, уверенно. Бузина, душица, ещё что-то, чего он не знал. В печи потрескивал огонь. Выждала несколько ударов сердца и перевела на него зелёные глаза.

— А хлебное вино? Не просто так спросила. Растереть её надо хорошенько. Да раны, если где есть, промыть.

Зоран смотрел на неё долго. «А теперь уж, поди, никто». Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.

Уголок рта дрогнул — не улыбка, тень её. Развернулся к двери, бросил через плечо:

— Тихон.

Тот возник в проёме почти мгновенно — то ли проходил мимо, то ли услышал голос.

— Принеси хлебного вина из погреба. Бутыль. И чистое полотенце.

Тихон кивнул и исчез.

Зоран снова повернулся к Заряне. Смотрел на неё — на светло-русые волосы, размётанные по плечам, на зелёные глаза, встретившие его взгляд без дрожи.

С ним редко говорили так сразу — будто он был обычным человеком, с которым можно спорить и которого можно отправить за нужной вещью. Вера позволяла себе куда больше, но она выросла в крепости. Эта женщина увидела его впервые.

— Деревня сгорела, говоришь. — Помолчал. — Разбойники?

— Они самые.

Заряна скользнула пальцами по шее больной, коснулась мелких ссадин. Хмыкнула, ничего не сказав, и снова отошла к столу.

— Под вечер пришли. Я с остальными бежала. Травы рассыпались, пока через овраг перебиралась. Отстала. Потом ещё со склона навернулась. А дальше не помню.

Говорила — а руки готовили новый отвар, душистый, сложнее первого. С бузиной. Пальцы двигались быстро, без единого лишнего движения. От трав шёл запах — терпкий, глубокий.

— Я тебя под елью нашёл, — сказал Зоран. — Без сознания. Ещё немного — и не отогрели бы.

Заряна на мгновение остановилась, затем снова взялась за травы.

— А остальные?

— Следы были. Несколько. Разошлись по лесу.

Она медленно кивнула.

— Значит, кто-то выбрался.

— Возможно.

Пауза.

Зоран посмотрел на Сашу.

— У Змеиного ручья была шайка. Та, что обозы брала. Их больше нет.

Не стал уточнять, что именно с ними случилось.

Вернулся Тихон с бутылью. Поставил на стол, положил рядом чистое полотенце.

— Хлебное вино.

Зоран кивнул на Заряну.

Тихон, прежде чем выйти, задержал взгляд на незнакомке. Уже второй человек, которого господин принёс из леса за последние дни. Покачал головой и притворил дверь.

Заряна приняла бутыль, плеснула немного в миску.

— Если те же были, что деревню жгли, значит, поделом им.

Смочила полотенце и поставила миску возле лежанки. Потом посмотрела на Зорана и произнесла строго:

— Отвернись.

Зоран чуть приподнял бровь.

В собственном доме ему ещё нечасто приказывали отвернуться.

Открыл было рот, чтобы ответить, — и осёкся.

Заряна, не дожидаясь, уже откинула одеяло и взялась за завязки на Сашиной рубахе. Движения оставались точными, деловитыми. Зоран развернулся спиной к лежанке. Руки скрестил на груди. Молчал.

Заряна покосилась на Веру.

— А ты чего застыла, аки не родная? Иди помогай. Оботрём её, в сухое переоденем и укутаем. Потом девчонка с мясным отваром придёт. Если жар пойдёт на спад, через пару дней легче станет.

Вера заморгала.

— Хозяйничать, смотрю, ты быстро начала.

В голосе не было злобы. Скорее удивление пополам с желанием рассмеяться.

Заряна хмыкнула.

— Болеет ваша — чего б не помочь. А там хозяин ваш решит. Может, выгонит, поди, в чём мать родила, да и пойду дальше. А то ж вы её одним мокрым холстом ещё седмицу лечить будете.

Вера прыснула — не удержалась. Представила господина, выгоняющего травницу в чём мать родила, и прыснула снова, уже громче. Спохватилась, прикрыла рот ладонью, покосилась на Зорана — не гневается ли.

Тот не обернулся. Однако плечи его едва заметно дрогнули.

— Не выгонит, — пробормотала Вера. — Он только с виду страшный.

Она встрепенулась и метнулась к лежанке.

— Давай. Что делать?

Вместе они осторожно освободили Сашу от влажной рубахи. Заряна обтёрла шею, грудь и спину, осмотрела синяки, прислушалась к дыханию.

— Поверни её немного.

Вера поддержала Сашу под плечи.

Заряна приложила ухо к спине больной. Слушала долго, переходя с одной стороны на другую.

— Здесь тяжелее.

— Плохо? — сразу спросила Вера.

— Плохо. Но не всё потеряно.

Сухую рубаху натянули осторожно, стараясь лишний раз не тревожить больную. Потом укрыли одеялом.

Саша вздохнула во сне и сама повернула голову набок.

— Гляди-ка... — выдохнула Вера.

Заряна поправила край одеяла.

— Вот и хорошо.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась — Лада, запыхавшаяся, с подносом в руках. От миски пахло мясным отваром, густо и сытно, так, что у Веры забурчало в животе.

— Готово, — выдохнула Лада, не переступая порога. — Божена помогла. Как велели. Крепкий.

— Ну так и не стой. Садись, остужай потихоньку и пои маленькими ложечками. Только отваром пока. Гущу ей сейчас не надо.

Посмотрела на Веру.

— А ты б сама тоже поела. Видно же — голодная.

Лада, всё ещё не веря, что распоряжение обращено к ней, прошла к лежанке, поставила поднос на столик у изголовья и села рядом. Руки дрожали, но ложку держала крепко. Зачерпнула отвар, подула, поднесла к губам Саши.

Та глотнула. Раз. Другой.

Веки дрогнули, но не открылись. Дыхание, однако, сделалось чуть ровнее.

— Пьёт, — прошептала Лада.

Глаза у неё наполнились слезами. Она быстро моргнула и снова зачерпнула ложку, боясь расплескать отвар.

Вера стояла у печи, комкая в руках мокрое полотенце. Услышав про еду, моргнула. Потом кивнула.

— Пойду. Мама, поди, каши наварила.

У двери задержалась, обернулась к Заряне.

— Спасибо тебе. За неё.

Кивнула на Сашу и вышла.

В комнате остались Саша на лежанке, Лада с ложкой у её изголовья, Заряна и Зоран, всё ещё стоящий спиной.

— Уже можно, — сказала Заряна.

Он повернулся.

Подошёл к столу, взял бутыль с остатками хлебного вина и поставил ближе к ней.

— За помощь — спасибо.

Помолчал.

— Оставайся, пока не окрепнешь. Выгонять не стану, вреда тоже не причиню.

Заряна покачала головой.

— Да чего бояться-то? Убьёшь — ладно. Не убьёшь — тоже. Мог там оставить. Да не оставил.

Зоран медленно поставил бутыль на стол.

Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, от которого у Лады подкашивались ноги. Зелёные глаза встретили его спокойно.

— «Убьёшь — ладно, не убьёшь — тоже», — повторил он. — Ты в своём уме?

— Пока вроде да.

— Не похоже.

Заряна усмехнулась.

— А ты ли тут чудовище? Или тебя таким сделали...

Шагнула к столу, проходя мимо него, и добавила:

— Тут как посмотреть.

Прошла дальше и принялась разбирать травы.

Зоран замер.

Слова повисли в воздухе.

Братья не спрашивали — они знали его до смерти. Милава не застала его таким. Остальные чаще успевали испугаться раньше, чем задавали вопросы.

А эта чужая травница сказала это между делом и уже снова разбирала пучки мяты, будто ничего особенного не произошло.

Он медленно повернулся к ней.

— И как тебе смотрится?

Заряна подняла глаза.

— А это уже зависит только от тебя.

В дверях возник Тихон — пришёл проверить, не нужно ли чего. Замер на пороге. Увидел господина посреди комнаты. Увидел травницу, спокойно перебирающую пучки трав.

Перевёл взгляд на Ладу.

Та лишь плечами пожала, не отрываясь от миски.

Тихон бесшумно притворил дверь.

Зоран ничего не ответил Заряне. Просто стоял и смотрел, как её пальцы разбирают травы — ловко, привычно, без суеты.

Сзади скрипнула половица.

Лада, всё ещё с ложкой в руке, тихо проговорила:

— Она... она шевелится.

Саша приоткрыла глаза — мутные, непонимающие, но живые. Губы дрогнули.

Лада сразу отставила миску и взяла кружку с водой.

— Пить хочешь?

Саша едва заметно моргнула.

Лада поднесла кружку к губам, дала несколько маленьких глотков.

Зоран остался возле края лежанки, не приближаясь вплотную. Саша ещё не посмотрела в его сторону.

— Жива, — проговорил он глухо.

— Жива, — подтвердила Заряна. — Но ночь всё равно будет тяжёлая. Поить часто. Отвар давать понемногу. Если дыхание станет хуже — будите меня.

Зоран кивнул.

— Слышала? — спросил он Ладу.

Та быстро кивнула.

— Слышала.

Заряна потянулась за травами, но движение вышло слишком резким. Она ухватилась за край стола и на несколько мгновений замерла.

Зоран заметил.

— Тебе самой лечь надо.

— Успею.

— Ты вчера в снегу лежала.

— А сегодня не лежу.

— Пока.

Она бросила на него взгляд.

— Это ты сейчас заботишься или выгоняешь?

— Говорю, что вижу.

Заряна хмыкнула.

— Тогда вижу и я: девочка сегодня одна не останется. А после лягу.

Зоран спорить не стал.

Помолчал, потом сказал:

— Ты говорила — деревня сгорела. Идти тебе некуда. Пока оставайся. Комната есть. Что понадобится для Саши — скажешь Тихону.

Заряна посмотрела на него.

— Да только вылечится она — и куда мне потом?

Зоран помолчал.

— Травница в крепости не помешает. Люди болеют. А ты своё дело знаешь.

Немного помолчал и добавил.

— Захочешь остаться — Тихон определит жалованье и припасы. Будешь лечить, травы держать. Не захочешь — уйдёшь. Я не держу.

Заряна склонила голову.

— И всё?

— А что ещё?

Она улыбнулась.

— Ничего. Просто думала, хозяева крепостей подлиннее речи толкают.

— Зря думала.

— Уже поняла.

Зоран посмотрел на Сашу.

— Ты ей помогла. Я в травах не силён.

Потом снова на Заряну.

— Оставайся.

Она чуть прищурилась.

— А говорил — чудовище. Какое ж чудовище о жалованье думает?

Зоран коротко хмыкнул.

— Любопытная.

— Я предупреждаю сразу. Могу сильно докучать.

— Переживу.

— А не пожалеешь?

— Если пожалею — скажу.

Заряна рассмеялась.

В печи догорали поленья. За окном по-прежнему валил снег. Лада поила Сашу с ложечки и делала вид, что не слушает. Уши у неё горели алым — от любопытства.

Заряна помолчала. Прошлась по комнате задумчиво, остановилась у окна, прижала ладонь к холодному стеклу. За ним кружил снег, заметая лес и весь мир за стенами крепости. Тот мир, где у неё больше ничего не осталось.

— Деревня моя — пепел, — проговорила она негромко. — Травы по оврагу раскидала, пока бежала. Половину собирала, пока силы были. Потом уж не до них стало.

Убрала ладонь со стекла, повернулась к Зорану.

— Идти мне и правда некуда. Ремесло моё — вот оно, всё при мне. Руки помнят. Нос помнит. Глаза помнят. А крепость у тебя большая. Так что...

Усмехнулась — легко, без горечи.

— Остаюсь. Только кое-что понадобится.

Зоран приподнял бровь.

— Травы. Я поглядела на здешние запасы. Мята, липа, таволга, валериана. Хорошо, но мало. Что-то можно будет купить, что-то весной собрать. И место мне нужно сухое. Полки поставить, травы развешивать, чтобы не прели. Если есть комната с печью и хорошей тягой — совсем хорошо.

Скрестила руки на груди и посмотрела на него.

— Ну что, хозяин? По рукам?

Зоран смотрел на неё. На растрёпанные светло-русые волосы. На зелёные глаза, не отводившие взгляда. На пальцы в травяной пыли, сложенные на груди.

— По рукам.

Кивнул — скупо, без лишних слов.

— Вот и ладно.

Развернулся к двери, но у порога задержался. Обернулся через плечо — к Ладе:

— Если Саше станет хуже — сразу зови Божену или Заряну. Ежели что понадобится — через Тихона.

Лада кивнула.

— Да, господин.

Зоран вышел.

Шаги стихли в коридоре.

Лада выдохнула и перевела взгляд на Заряну.

— Ты... ты его совсем не боишься.

— А должна?

— Я боюсь.

Заряна пожала плечами.

— Значит, боишься. Что ж теперь.

Лада опустила глаза в миску.

— Он же... ну, ты видела. Глаза чёрные. Руки в крови. Молва по деревням — одна страшней другой.

Помолчала.

— А ты ему прямо сказала: «А ты ли тут чудовище?» Я думала — всё. Сейчас разозлится.

— Не разозлился же.

— Не разозлился.

Лада перевела взгляд на дверь.

— Ответил.

Заряна снова перебрала травы.

— Вот и запомни. Молва говорит много, а знает мало. Смотреть надо, что человек делает.

Лада молчала.

Потом кивнула — медленно, задумчиво.

— Поступки...

— Они самые.

Лада поставила миску на столик, поправила одеяло на Саше.

— Можно... можно я завтра приду? Помогу тебе с травами? Я у Божены на кухне многому научилась. Мяту от полыни отличу, душицу от зверобоя. Может, и ещё чему научусь.

Запнулась и добавила совсем тихо:

— Я тоже хочу научиться не бояться всего подряд.

Заряна посмотрела на неё внимательнее.

— С травами помочь можешь. А страх... тут я тебе ничего не обещаю. Но коли хочешь понимать — учись смотреть сама.

Лада кивнула.

— Приду.

— Вот и приходи. А пока корми её. Потом Вера тебя сменит. Тебе тоже поесть надо и поспать.

— А ты?

— А я обмоюсь, если воды дадут. Потом поем и лягу.

Лада на мгновение замялась.

— Скажу Тихону. Он воды нагреет.

Поднялась, поправила платок и направилась к двери. У порога обернулась:

— Ты тоже поешь. Ты ж вчера сама чуть не замёрзла насмерть, а сегодня нами командуешь.

В голосе мелькнуло что-то похожее на заботу.

Заряна усмехнулась.

— Вот потому и поем.

Лада вышла.

Заряна осталась возле Саши.

Девочка тихо дышала на лежанке. Жар ещё держался, но дыхание стало спокойнее. За окном всё так же падал снег. Где-то дальше Божена гремела посудой, а из коридора донёсся голос Тихона — уже распоряжался насчёт горячей воды.

В печи потрескивали дрова. В кружке остывал остаток отвара.

Заряна постояла ещё немного, глядя на спящую Сашу. Поправила одеяло — машинально, по привычке, выработанной за годы хождения за больными.

Потом развернулась и вышла.

Комната, где она проснулась, была рядом. Дорогу Заряна запомнила.

Толкнула дверь, вошла и села на край постели. Одеяло ещё хранило тепло. В окне, затянутом морозным узором, мерцал снег.

Глава четвертая

Ночь за окном стояла глухая, беззвёздная. Снег всё валил — мягкий, невесомый, он ложился на подоконник белой пеной и гасил последние звуки. Крепость молчала.

Зоран сидел в кресле у камина, вытянув ноги к огню. Спать не шло — впрочем, как всегда. Смотрел в пламя и думал.

О девочке. О той, что лежала сейчас в комнате неподалёку от кухни и дышала чуть ровнее, чем прежде. Жар всё ещё держался. Травница велела часто поить её и следить за дыханием.

Разбойники. Он видел их лагерь, видел шатёр, видел, во что они превратили купеческий обоз. Девчонку держали там не первый день — синяки на руках, разбитая губа. Могли и хуже сделать. Не успели.

Зоран потёр переносицу.

Семья. Может, жива ещё. Может, не сгинула. Окрепнет — надо спросить. Не хотел бы он, чтобы её родные считали девчонку пропавшей, лежащей где-нибудь под снегом. Или того хуже — сгинувшей в разбойничьем логове, без следа, без могилы.

Он помнил, каково это — ждать. Милава ждала. Не дождалась.

Тряхнул головой, отгоняя воспоминания.

А травница... Эта странная женщина с зелёными глазами и руками, пахнущими мятой. Явилась из снега, из мёртвой деревни, — и уже к утру командовала в его крепости. «Отвернись». И он отвернулся. Велела принести хлебного вина — послал Тихона в погреб.

Не потому, что она говорила с ним почтительно. Как раз наоборот.

«А ты ли тут чудовище? Или тебя таким сделали...»

Он сам не знал ответа. Когда-то знал. Теперь — нет.

Зоран поднялся, подошёл к окну. Снег всё шёл. Лесистые гряды скрывались во мраке.

Усмехнулся — коротко, одними уголками губ — и вернулся в кресло. Огонь догорал. Ночь тянулась долго.

---

Комната встретила Заряну тишиной. В печи ещё держалось тепло — Божена, видно, заглядывала и подбросила дров. Медвежья шкура на постели хранила тепло. У стола — кувшин с водой, нетронутая краюха хлеба, крынка молока. Позаботились.

Заряна переступила порог — и впервые за этот бесконечный день осталась одна. Без больной, без хлопочущих вокруг женщин, без Зорана с его вопросами. Только печь, снег за окном и тишина.

Спустя полчаса в дверь негромко постучали.

Тихон вошёл с ведром горячей воды и стопкой чистых полотенец.

— Купальной кадки у нас нет, — проговорил он. — Но воду нагрели. Божена травы прислала — мяту, можжевельник. Сказала, тебе пригодятся. И ещё...

Поставил ведро у печи и вынул из-за пазухи свёрток. Развернул — внутри лежало платье. Тёмно-зелёное, из мягкой шерсти, с простой вышивкой по вороту.

— Господин велел подобрать тебе одежду. Сказал — негоже травнице в обносках ходить. Божена нашла платье, рубаху и накидку. Размер прикидывали на глаз, но, думаю, подойдёт.

Поклонился и вышел, не дожидаясь ответа.

Заряна проводила его взглядом, улыбнулась — тепло, благодарно. Потом оглядела свёрток, провела ладонью по зелёной шерсти. Мягкая. Пахнет сундуком и сухими травами.

Стянула с себя чужую рубаху — ту, в которой ходила весь день. Движения вышли осторожными: тело ныло. Опустила взгляд на плечи, на рёбра, на бёдра. Синяки расползались тёмными пятнами. Ссадины — на предплечьях, на коленях. Пальцы коснулись ребра — скривилась.

Побег она помнила обрывками.

Пламя. Чёрный дым над крышами. Лошадиное ржание — надсадное, с присвистом. Крики.

Люди рванули к лесу. Она вместе со всеми.

Узел с травами цеплялся за одежду, бил по боку. Потом развязался. Сушёные листья, корешки, свёртки посыпались в снег.

Она остановилась.

Всего на несколько мгновений.

Схватила то, до чего дотянулась, затянула ткань и побежала дальше.

Остальных уже почти не было видно.

Овраг. Крутой склон. Ноги скользили, снег осыпался из-под подошв. Она сорвалась, ударилась рёбрами, скатилась ниже. Дыхание вышибло напрочь.

Потом снова поднялась.

Дальше всё расплывалось.

Лес. Снег. Ель.

Тряхнула головой, возвращаясь в настоящее. Вода в ведре ещё дымилась. Пахло мятой и можжевельником.

Смочив полотенце, Заряна отжала его и принялась обтираться. Осторожно обходила синяки, морщилась, когда ткань задевала ссадины. Вода стекала по плечам, по спине, собиралась каплями на ключицах. В печи потрескивали дрова. За окном совсем стемнело. Ветер стих. Снег падал мягко, неторопливо. Надела чистую рубаху, потом платье. Тёмно-зелёная шерсть легла мягко, не задевая ссадины. Накидку отложила. Села на край постели, расчесала влажные светло-русые волосы пальцами, за неимением гребня.

В дверь снова постучали — деликатно, едва слышно.

— Это Вера. Я ненадолго. Просто... вот.

Дверь приоткрылась. Показалась рука, поставила на пол у порога поднос. На нём — миска каши с маслом, ломоть хлеба, кружка горячего взвара и маленькая глиняная плошка с мёдом.

— Матушка сказала — травница голодная, поди. И гребень ещё... — Вера положила рядом с подносом костяной гребень. — У нас один на двоих с Ладой, но ей он пока без надобности. А тебе — в самый раз. Волосы у тебя красивые.

И прикрыла дверь, не дожидаясь ответа.

Заряна взяла гребень. Провела по волосам — зубья легли мягко, почти не цепляя. Хороший гребень. Старый, костяной, с желтоватым отливом.

Причесалась. Сняла платье, оставшись в длинной рубахе. Легла на постель, потянулась — и сама не заметила, как уснула, даже не укрывшись. Медвежья шкура хранила тепло. В печи догорали дрова.

Утром Заряна проснулась от того, что кто-то тихо подкладывал дрова.

Божена — крепкая, в неизменном переднике — стояла на коленях у печи и ворошила угли. Увидев, что гостья открыла глаза, хмыкнула:

— Доброе утро, родимая. Не замёрзла? Спишь не укрывшись, а ночью-то мороз был — аж окна трещали. Я уж думала — одеялом накрою, да будить побоялась. Чай, намаялась вчера.

Выпрямилась, отряхнула руки.

— Там Тихон спрашивает — завтрак тебе сюда подать или вниз спустишься? И ещё... Саша наша глаза открывала. Слабая, правда, жар всё ещё держится. Вера при ней сидит. А господин велел передать — ежели тебе чего надобно, говори.

Заряна потянулась, разминая плечи.

— Спущусь, благодарствую. И господину спасибо передай. А ежели можно — добудь мне пару костей крупных. Лучше длинных, от зверя покрупнее.

Божена приподняла бровь, но кивнула.

— Кости? — Задумалась на мгновение. — Кабан имеется. Господин третьего дня приволок. Погляжу, что осталось. Найдём.

И, не дожидаясь ответа, двинулась к двери.

— Спускайся, дитятко. Завтрак на столе.

Вышла. Запах дыма и свежего хлеба ещё долго стоял в комнате.

Заряна оделась не спеша. Тёмно-зелёное платье село ладно. Накидку она отложила — в крепости было тепло. Провела гребнем по волосам, заплела косу до талии, перекинула на плечо. Умылась.

Сначала зашла к Саше.

Девочка лежала на постели — бледная, но с открытыми глазами. Вера пристроилась рядом, держа кружку с водой.

Заряна коснулась лба больной.

Жар был.

Не такой сильный, как накануне, но далеко не ушёл.

Она послушала дыхание, проверила пульс, приготовила свежий отвар и поставила возле лежанки.

— Поить часто. По чуть-чуть. Мясной отвар тоже давайте, если будет глотать.

Вера кивнула.

— А вставать?

— Даже не думай.

— Я и не думала.

— По лицу вижу.

Вера фыркнула.

Заряна поправила Саше одеяло и вышла.

Спустилась вниз. На кухне уже кипела работа. Божена гремела горшками, Тихон подбрасывал дрова в печь.

Заряна закатала рукава и принялась помогать.

Взяла нож — и Божена, раскладывавшая кашу по мискам, сперва не обратила внимания. Но когда гостья начала резать хлеб и солёные овощи — замерла. Лезвие ходило быстро, точно, без единого лишнего движения.

Заряна нахмурилась, проверяя заточку. Провела большим пальцем поперёк обуха, потом попробовала лезвие на краю овоща. Нашла точильный камень, смочила и принялась за работу.

Божена переглянулась с Тихоном.

Тот стоял с вязанкой дров, замерев на полпути.

Божена едва заметно пожала плечами: мол, господин велел не гонять, а расспрашивать — не наше дело.

Заряна ополоснула ножи, вытерла насухо, разложила по местам и села завтракать.

За столом, кроме неё, сидели только Божена и Тихон. Вера осталась возле Саши, Лада отсыпалась в людской. Злат возился в конюшне.

Тихон пододвинул Заряне плошку с мёдом и кружку горячего взвара.

— Господин просил передать: кости будут. Злат уже в ледник пошёл. Спрашивал ещё — может, стол нужен для работы? Или иное что понадобится?

Говорил буднично, но во взгляде читалось любопытство.

Заряна благодарно улыбнулась.

— Кости — это хорошо. Вчера Вера сказала, гребень-то у них один на двоих с Ладой. Не дело это. Вырежу пару-тройку новых. Дело не хитрое. И полезное.

Покосилась на мёд, понюхала. Терпкий, пчелиный, густой. Добавила немного во взвар и отпила.

Отломила хлеба, положила сверху солёный огурец и кусочек вяленого мяса — сперва Божене, потом Тихону. Себе взяла ещё ломоть и задумалась, вертя ложку в пальцах.

— Мне бы помощника сильного. Не хочется одной дерево тащить. Купальные кадки сколотить можно. Несколько. Четырёх хватит. Или двух, ежели по очереди.

Задумалась снова. Ложка замерла.

— Только воду всё равно таскать. Надо бы колодец посмотреть. А там и придумаю, можно ли облегчить.

Божена хмыкнула, принимая хлеб.

— Чтоб я ещё от гостей такое видела, — пробормотала она, но надкусила с видимым удовольствием. — Обычно-то гости ждут, пока им подадут. А эта — и ножи точит, и завтрак нам складывает. Чудно́.

Тихон посмотрел на свой ломоть, потом на Заряну.

— Вера — да, Вера. Та, что вчера с тобой дежурила. Помощника тебе сыщем. Злат — конюх, он парень крепкий. Дерево притащит, доски распилит. Колодец посмотреть — тоже можно. Я сам с тобой схожу. Старый он у нас, замшелый. Боязно — как бы кладка не поползла.

— Кадки... — протянула Божена, подливая Заряне взвара. — Вот бы добро было. А то бадью таскаем, воду вёдрами греем — спина трещит. А ежели купаться можно будет без этой возни, всем польза. И кости погреть не помешает.

Понизила голос, покосилась на Заряну.

— А ты, родимая, где ж так с ножами-то научилась? Ты не серчай на вопрос. Просто... не похожа ты на обычную травницу. Уж больно ловко клинок держишь.

Заряна отпила взвара и опустила кружку на стол.

— Отец научил. Плотник он был. В кузне ещё помогал, когда подворачивалось.

— Плотник? — Божена приподняла бровь. — А ты, стало быть, при нём вертелась?

— Вертелась. — Заряна усмехнулась. — Он, бывало, скажет: «Коли сама не сможешь — худо в жизни будет». Ну я и старалась. Доски таскала, гвозди подавала, в кузне мехи раздувала. Мужики, правда, косились — не бабье, мол, дело. Да только отец их не слушал.

Помолчала, повертела ложку в пальцах.

— А матушка что ж? — спросил Тихон негромко. — Тоже при деле была?

— Мать не помню. Отец про неё мало говорил. — Ложка замерла. — Он и сам-то... того. Лет десять назад не вернулся с охоты. Медведь задрал.

Божена перекрестилась — коротко, молча. Тихон опустил взгляд.

— Одна, стало быть, осталась, — проговорила Божена.

— Одна. — Заряна пожала плечами. — Дом надо было держать. Жить-то надо. Вот и делала. Училась. Гвоздь забить, печь поправить, нож наточить. — Кивнула на кухонный стол, где лежали выправленные ею лезвия. — Сперва криво выходило. Потом — ничего. Руки помнят.

— А травы? — Божена подлила взвара. — Это тоже отец?

— Нет. — Заряна покачала головой. — Травница одна. Знахарка. Жила на отшибе, людей сторонилась. Меня учила.

— Давно? — спросил Тихон.

— Ещё при отце. Потом и её не стало.

Божена покачала головой, помешала кашу в миске. Помолчали.

— А церковь-то, говоришь, косится? — подала она голос. — Это за что ж? За то, что сама хозяйство тянешь?

— За всё. — Заряна отломила кусок хлеба. — За ножи, за травы, за то, что не замужем. Не принято у нас, чтоб баба одна жила да ещё и руками работала. Сразу шепчутся: «Откуда знает? Не иначе научил кто... нехороший».

— А муж? — спросила Божена прямо. — Сватался кто?

Заряна фыркнула в кружку.

— Да кто ж такую возьмёт? — Обвела рукой себя. — Я ж девка с норовом. Каждый простак не подойдёт. А подойдёт — так будет потом в обиде ходить: жена, мол, всё обижает. А я терпеть не люблю.

Божена прыснула. Тихон спрятал улыбку в усы.

— Ну и правильно, — сказала Божена, вытирая руки о передник. — Лучше одной, чем с дураком.

Заряна подняла кружку — будто в шутливом тосте.

— Вот и я говорю: выжила. А остальное — приложится.

Божена поджала губы, кивнула — медленно, понимающе.

— Знаю, как это бывает. Сама смолоду чужая была. Ничего, прижилась. И ты приживёшься. Замок-то он такой: сперва пугает, а опосля — домом становится.

Заряна ничего не ответила. Только ложка в её пальцах снова завертелась — легко, привычно.

Тихон доел, вытер пальцы о полотенце и поднялся.

— Пойду Злата кликну. Он в конюшне как раз. Дерево какое надобно? У нас в сарае доски есть, брус лежит с прошлого лета. Дуб, кажись. Или сосна? Надо глянуть.

Задержался у двери и добавил:

— А господин спрашивал — будешь ли ты весь день в крепости? Хотел вечером поговорить. Не к спеху, сказал. Как время будет.

Заряна поднялась, убрала за собой миску, сполоснула руки.

— Да не гостья я нынче, а травница при господине. Что до дерева — я с ним схожу в лес. Рубить тоже обучена. Подберём подходящее. Да и на колодец гляну.

Тихон моргнул. Потом усмехнулся в усы — не то восхищённо, не то растерянно.

— Ну, как скажешь. Травница так травница. Только одна в лес не ходи. После того, что с нашей Сашей приключилось... — Осёкся, но быстро продолжил: — Злат с тобой сходит. Или сам господин. Он лес знает лучше любого.

Божена, слушавшая разговор, только головой покачала:

— И коса у тебя пушистая, и ножи точишь, и дерево рубить умеешь. Ну-ну. — Забрала у Заряны миску, которую та уже вымыла. — Иди ужо. Дела у тебя. А я пока обед поставлю. Сделаю побольше — нынче за столом народу прибавилось.

---

Заряна накинула накидку и вышла во двор. Морозный воздух обжёг щёки, снег скрипнул под сапогами. Остановилась на крыльце, задумалась.

Привыкнуть бы. Да только в здешних краях баба с топором — диво дивное. Ещё и травы знает, и ножи точит. Так и до беды недалече. Прознают люди — скажут: бесом научена. И прогонят. Хорошо, коли просто прогонят.

Поёжилась — не от холода, от мыслей. Тряхнула головой и пошла через двор.

Мимо колодца. Из конюшни доносилось фырканье лошадей и голос Злата — распекал кого-то из младших. Снег скрипел под ногами, морозный воздух прояснял голову.

У ворот остановилась. Лес темнел за оградой — тот самый, где накануне она едва не замёрзла.

— Заряна.

Голос раздался сзади.

Зоран стоял у чёрного хода — без плаща, в одной рубахе, будто мороз ему нипочём. Пар от дыхания почти не поднимался.

— Тихон сказал, ты в лес собралась. За деревом. — Подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. — Одна не ходи. Разбойников больше нет, но зверьё ещё бродит. Да и замёрзнешь опять. Я схожу с тобой. Заодно покажешь, какое дерево нужно.

Она обернулась. Кивнула задумчиво.

— Тогда, если надо срубить, — помогу. Думаю, пару стволов надо. На начало хватит.

Зоран окинул её взглядом.

— Топор в руках держала?

Без насмешки спросил. Скорее с любопытством.

Развернулся и двинулся к сараю. Вернулся с двумя топорами: тяжёлым для себя и вторым, поменьше. Протянул Заряне рукоятью вперёд.

— Держи. Покажешь, что умеешь.

Злат, вышедший из конюшни, замер у дверей. Увидел господина и травницу — оба с топорами, оба к воротам. Перекрестился и попятился обратно в тепло.

Не то чтобы боялся. За время при крепости попривык. Но господин есть господин. Глянет иной раз — и сразу ясно: не простой человек. С таким лишнего слова лучше не молвить.

Заряна прикинула топор в руках. Маловат, конечно. Но и таким можно.

Оглянулась на конюшню и решительно зашагала туда.

Внутри пахло сеном, конским потом и дёгтем. Злат как раз оглаживал гнедого — тот всхрапывал, перебирал ногами.

— Ты чего? — Злат обернулся, чуть не выронив скребницу. — Господин ждёт, а ты тут...

— Тряпка нужна, — сказала Заряна, оглядываясь. — Длинная, ненужная. И верёвка покрепче.

Злат поморгал.

— Тряпка? Верёвка? — Он поскрёб в затылке. — Дык... тряпки в углу, у седла. Там ветошь лежит, старая попона рваная — пойдёт? А верёвка — на гвозде, у двери. Ты бери, не жалко. Только... зачем тебе?

— Дерево тащить, — бросила она, уже роясь в ветоши. — Волокушу сделаю.

— Волокушу? Из тряпки?

Заряна выпрямилась, держа в руках длинный кусок плотной ткани и моток пеньковой верёвки. Глянула на Злата — тот стоял с открытым ртом.

— Из тряпки и верёвки. Не бойся, не порвётся. Я узлы крепкие вяжу.

Злат закрыл рот. Потом снова открыл.

— Дык... оно конечно. Тебе виднее. — Покосился на дверь, за которой ждал господин. — Ты это... осторожней там. В лесу-то. Господин с тобой, он не обидит. Но всё ж поаккуратнее.

Осёкся, махнул рукой.

— Ладно, ступай. А я коней почищу пока.

Заряна усмехнулась, кивнула и вышла обратно на мороз.

— Готова, — сказала она Зорану.

Он увидел тряпку и верёвку. Бровь чуть приподнялась, но спрашивать не стал.

— Тогда идём.

Глава пятая

Лес встретил их тишиной. Снег лежал нетронутым, только цепочка старых следов — Зорановых, ночных — уходила в чащу. Свет был плоским, рассеянным.

Шли молча. Зоран впереди — широко, но не быстро, приноравливаясь к её шагу. Ветки, что попадались на пути, отводил и придерживал, пока она проходила. Когда Заряна поскользнулась на скрытом под снегом корне, он даже не обернулся — однако рука взметнулась и поймала её за локоть. Жёстко. Крепко. И тут же отпустил.

— Осторожнее. Тут овраг близко.

Через полчаса вышли к роще. Старые сосны вперемешку с елями, дальше среди деревьев попадался дуб. Зоран остановился, обвёл рукой пространство:

— Выбирай. Какие стволы нужны?

Заряна встала, оглядывая деревья. И сама не заметила, как начала рассуждать вслух — негромко, будто для себя:

— Дай-ка подумать... Хорошо бы дуб. Тяжёлый, сушить долго, зато прослужит добротно. — Перевела взгляд на сосны. — Сосна легче. Для начала можно её взять. Временную кадку сделать, а потом, когда хорошее сухое дерево будет, заменить.

Зоран слушал, не перебивая. Когда она замолчала, хмыкнул — коротко, почти беззвучно.

— Так ты ещё и плотник.

Оглядел рощу, прикидывая.

— Сосны здесь полно, сама видишь. Дуб дальше попадётся. — Помолчал. — Если сейчас нужна временная — берём сосну. Потом заменишь.

Подошёл к ближайшему прямому стволу, оглядел его снизу вверх.

— Этот?

Заряна подошла, провела ладонью по коре, обошла дерево кругом.

— Этот можно.

Потом выбрала второе, поменьше.

Зоран посмотрел на неё.

— Много ты знаешь для молодой травницы.

— Отец плотником был. Не только травы знаю.

— Вижу.

Заряна кивнула и приноровилась к топору.

Первый удар лёг в ствол чуть выше, чем ей хотелось. Второй — точнее.

Зоран смотрел, как она держит топор — правильно, двумя руками, с хорошим замахом. Медленнее крепкого мужика, но и сил у неё было меньше.

— Не прогонят, — сказал он наконец.

Заряна остановилась и посмотрела на него.

— Что?

— Ты вчера про это говорила.

Она чуть усмехнулась.

— Говорила.

— Здесь не прогонят.

И больше ничего не добавил.

Подошёл к своей сосне, взялся за топорище. Первый удар — глубокий, точный. Второй. Третий. Щепки полетели в снег.

Рубил молча, размеренно.

Когда дерево Заряны начало крениться, он отложил свой топор и подошёл.

— Отойди.

Дождался, пока она отступит, и нанёс последний удар под нужным углом. Ствол застонал, затрещал и рухнул в снег, взметнув облако белой пыли.

— Твой.

Перевёл взгляд на свою сосну.

— Теперь мой.

И вернулся к работе.

Заряна глянула на упавшее дерево. Потом — на него. Как он прорубает ствол мощными, сподручными ударами.

Засмотрелась.

— Дива какая силища. Завидую. Это ж как сподручно.

Улыбнулась восхищённо, покачала головой и пошла к своему дереву. Обрубала ветки, складывала в одну сторону. Порой вытирала пот со лба, останавливалась перевести дух. Давно она так не работала.

Зоран на мгновение замер с занесённым топором.

Завидую.

Обычно его сила вызывала совсем другие чувства.

Он ничего не ответил. Снова опустил топор.

Вскоре его сосна тоже затрещала и повалилась в снег.

Пока Заряна обрубала ветки, он подошёл и принялся за её дерево с другой стороны. Вдвоём управились быстрее. Ветки собрали в кучу, стволы подготовили к дороге.

— Передохни, — сказал он, когда работа была сделана.

Сам даже не запыхался, но на лбу у Заряны выступила испарина.

Достал из-за пояса флягу, протянул.

— Вода. Пей.

Она присела прямо на поваленный ствол, переводя дыхание. Глотнула и вернула флягу.

Зоран отошёл на пару шагов, глядя в лес.

— Часто так работала? До крепости.

Заряна подняла лицо к небу.

— Давно это было. Чай, в прошлой жизни уж. Отец плотником был. В кузне помогал ещё. Я при нём всему и училась. Доски таскала, гвозди подавала, мехи раздувала. Мужики косились — не бабье, мол, дело. А отец говорил: «Коли сама не сможешь — худо в жизни будет». Вот я и старалась.

Выдохнула облачко пара на морозе.

— Дом потом на мне остался. Жить-то надо. Вот и рубила, и строгала, и ножи сама правила. А люди... — Она усмехнулась. — Им не объяснишь. Увидят девку с топором — уже шепчутся. Чуть что не так — бесом научена.

Зоран повернулся к ней.

— Знаю.

Сказал просто.

Несколько мгновений молчал, потом добавил:

— Люди боятся того, чего не понимают.

Заряна посмотрела на него.

— Вот и я про то.

— В крепости за умения тебя никто не тронет.

— За это спасибо.

Она поднялась и потянулась.

— А что люди не спрашивают... так неудобно же. Ответишь — они неправы станут. А люд этого не любит.

Зоран коротко хмыкнул.

— Возможно.

Заряна взяла длинную тряпку, сложила втрое и расстелила на снегу. Потом подтянула один из очищенных стволов, прилаживая его к ткани.

Зоран некоторое время наблюдал.

— Что делаешь?

— Волокушу.

Она закатила брёвна на плотную ткань, стянула её верёвкой, связала крепкими узлами. Длинные ветки уложила по краям и тоже закрепила. Потом сделала две лямки и оглядела работу.

Зоран обошёл волокушу, проверил один из узлов.

— Хитро.

— Зато тащить легче.

Он ещё раз дёрнул верёвку.

— Держит.

Взялся за одну лямку и кивнул на вторую.

— Берись. Вдвоём быстрее.

Заряна усмехнулась и взялась.

— Конечно, вдвоём. Одна-то не дотащу. Я, может, и девка рукастая, но всё ж девка. Помереть от натуги — та ещё радость.

И умолкла.

Все силы уходили на то, чтобы тащить. Если бы была одна, взяла бы меньше и ходила несколько раз. А тут уже не до разговоров.

Зоран шёл молча, размеренно. Для него груз почти ничего не весил, но он не торопился. Подстраивался под её шаг. Когда дыхание Заряны начинало сбиваться, замедлялся, ничего не говоря.

К крепости вышли после полудня.

У ворот их встретил Злат — всплеснул руками, увидев волокушу, но, поймав взгляд господина, молча принял лямку у Заряны.

— Дотащи, — сказал Зоран. — До сарая. И посмотри, какие сухие доски у нас остались.

— Есть.

Злат потянул волокушу дальше.

Зоран повернулся к Заряне.

Та тяжело дышала, раскрасневшаяся, но на лице читалось удовлетворение.

— Дойдёшь?

Она не ответила — просто легла прямо в снег, раскинув руки.

Пар поднимался от разгорячённого тела, щёки раскраснелись, светло-русая коса выбилась из-под платка.

— Всё. Привал. Отдохну — и пойду.

Зоран посмотрел на неё сверху вниз.

Помедлил мгновение и опустился рядом, скрестив ноги. Положил топор на снег.

— Привал так привал.

Достал флягу и снова протянул ей.

— Пей. Только долго не лежи. Замёрзнешь.

Заряна взяла флягу.

— Вчера уже проверила.

— Вот именно.

Она сделала несколько глотков.

Зоран посмотрел на неё.

— Ты странно устроена.

Заряна открыла один глаз.

— Это ещё почему?

— Вчера под елью лежала без сознания. Сегодня лес валишь.

— А чего лежать? Я ж не болею. Болела бы — не вышла. По дому бы хлопотала, а так смысл?

Села, разминая шею.

— Да и шкурный интерес у меня. Страсть как хочу в горячей воде посидеть. Ведро — дело хорошее, но купальная кадка — другое.

Потянулась, хрустнула плечами. Потом глянула на него искоса, с хитринкой:

— Да и хозяин новый лукавый. Я ж видела: тебе почти не тяжело. Чего притворялся-то?

Зоран посмотрел на неё.

Потом тихо рассмеялся — коротко, будто и сам не ожидал.

— Раскусила.

— А то.

— Не тяжело.

Он не стал придумывать оправданий.

— Но ты сама хотела тащить.

— Хотела.

— Вот и тащила.

Заряна прищурилась.

— Удобно устроился.

— Жалоб не слышал.

— А я не жаловалась.

Зоран поднялся, отряхнул снег с колен и подал ей руку.

— Идём. Кадка сама себя не сколотит.

Заряна посмотрела на его ладонь и вдруг улыбнулась шире.

Вместо одной руки протянула ему обе.

— Ну коли так, то и неси меня сам. Расплата за притворство.

Зоран замер.

Несколько мгновений смотрел на неё.

— Расплата, значит?

— Именно.

Он покачал головой.

Потом наклонился, подхватил её — одну руку под колени, другую под спину — и легко выпрямился.

Заряна оказалась почти вровень с его лицом. Зелёные глаза сияли смехом.

— Довольна?

— Пока да.

Зоран понёс её к воротам.

Со стороны сарая донёсся грохот. Злат, обернувшийся на звук голосов, едва не выпустил из рук верёвку.

В окне кухни мелькнуло лицо Божены. Она задержалась на мгновение, потом скрылась.

Вера, вышедшая во двор с ведром, остановилась и медленно расплылась в улыбке.

Заряна заметила Злата и покосилась на него.

Зоран проследил за её взглядом.

Злат поспешно отвернулся к волокуше, делая вид, что занят верёвкой.

В коридоре он остановился.

— Куда?

— Сюда пока. Передохну немного, обмоюсь. Надо Сашу проведать. А потом дай мне комнату или сарай, чтоб не продувало. Дерево надо будет подготовить. Свежие стволы быстро не высушишь, но разобрать, что можно пустить в дело сейчас, а что оставить сохнуть, надо.

Зоран кивнул.

— Комнату найдём. В крепости пустых хватает. Выберешь — скажешь Тихону. Для дерева лучше хозяйственное помещение возле кухни. Там печь есть и сухо.

Остановился у двери её комнаты и опустил Заряну на ноги — осторожно, без спешки.

Отступил на шаг.

— Отдыхай. Потом Сашу посмотри.

Помолчал.

— А вечером поговорим. Если силы останутся.

— О чём?

— Вечером узнаешь.

Коротко кивнул и развернулся.

— Спасибо, — проговорила она ему в спину.

Зоран остановился на мгновение, но не обернулся.

Потом пошёл дальше.

Заряна скрылась в комнате. Вода в ведре остыла с утра — ну и ладно. После пота и работы сойдёт.

Обмылась быстро, растёрлась полотенцем и переоделась.

Глава шестая

В печи ещё теплились угли — Божена снова позаботилась. На спинке стула висела чистая рубаха, на кровати лежало второе платье — попроще, серое, для повседневной работы. Видно, Тихон распорядился.

В дверь тихо постучали.

— Это Вера. Не отвлекаю?

Дверь приоткрылась. Вера просунула голову и тут же расплылась в улыбке — той самой, что появилась у неё во дворе.

— Я спросить... тебе обед сюда принести или вниз спустишься? Матушка суп сварила, пахнет на всю крепость. И ещё... — Она замялась. — Лада спрашивает: можно ли ей к тебе в помощницы? После того как с Сашей отсидит. Говорит — травам хочет учиться.

— Травам — это хорошо. И она, и ты — обеим можно. Да только я сегодня распилкой заниматься буду. Это на любителя. Тяжёлый труд для девок. Там сила надобна, да и мозоли с занозами будут.

Вера на мгновение задумалась, потом упрямо вздёрнула подбородок:

— А ты сама-то не девка? Тоже ведь пилишь, рубишь, таскаешь. Если ты можешь — и мы сможем. — Помолчала и добавила мягче: — Да и не в первый раз нам. Мы не городские барышни. Дрова колоть, воду таскать — привыкли. А мозоли заживут.

Шагнула в комнату, прикрыла за собой дверь.

— Я, если честно, не только травы хочу. Ты вчера про дерево говорила, про кадки. Я тоже посмотреть хочу. Научиться чему-нибудь, чего раньше не умела.

Заряна рассмеялась — по-доброму, тепло. Шагнула к ней и дала лёгкий щелбан в лоб.

— Я ж не говорю, что не можете. Я говорю — тяжело это, и тут каждый сам выбирает. Умения эти силу требуют. Сильнее станете, тело окрепнет. И кожа на руках огрубеет немного. Это плата. Понимаешь? А девки такие не всем мужам нравятся.

Вера потёрла лоб, но не обиделась — наоборот, улыбнулась шире.

— А мне такой муж и не нужен, которому мои руки не понравятся. Злат вон — ему всё равно, что у меня пальцы в занозах. Он сам конюх, у него ладони — сплошные мозоли. — Фыркнула. — Так что плату эту я принимаю. Сильнее — значит, сильнее. Оно и к лучшему.

Шагнула к двери, но у порога обернулась:

— Ладе тоже скажу. Она сама вчера просила с травами помочь. Только сначала Сашу надо будет кому-нибудь передать.

И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Из коридора донёсся её удаляющийся голос:

— Обед через полчаса! Матушка велела передать: кто опоздает — тому холодный суп!

Заряна хмыкнула.

Расплела волосы, вымыла их в остывшей воде, потом заплела в тугую косу с хитрым плетением на голове — работа предстояла тяжёлая, волосы мешать не должны.

После выпросила старую рубаху, которую не жалко, и свободные штаны для работы. Остаток времени до обеда перешивала: у рубахи убрала длинные рукава, подогнула края, чтобы ткань не путалась в руках. Штаны тоже подогнала — ушила в талии.

Рабочая одежда была готова.

В ней и спустилась вниз к обеду. Открытые руки сразу сделали заметным то, о чём она говорила Вере: мягкой Заряна не выглядела. В руках чувствовалась сила, заработанная не упражнениями ради забавы, а годами тяжёлой работы.

В кухне на несколько мгновений воцарилась тишина.

Божена, помешивавшая суп, замерла с половником в воздухе. Тихон, раскладывавший ложки, приподнял бровь. Вера, сидевшая за столом, присвистнула.

— Ничего себе. — Она оглядела Заряну с ног до головы. — Так вот ты о чём говорила — «тело окрепнет». Руки у тебя будь здоров.

Божена вернулась к супу.

— Ты прости, конечно, — проговорила она, — но таких девок я ещё не видала. Что ж ты делала-то в своей деревне, что руки такие?

Вошла Лада — и замерла у двери, уставившись на Заряну. Потом робко улыбнулась и села за стол, стараясь не глазеть слишком явно.

В дальнем конце кухни, у двери чёрного хода, появился Зоран. Остановился. Окинул взглядом рабочую одежду травницы, задержался на крепких руках.

Вспомнился лес, топор, щепки на снегу.

«Дива какая силища. Завидую».

Он коротко хмыкнул и сел за стол.

Заряна прошла к столу, помогая накрывать.

— Да я ж говорила уже: отец плотником был, в кузне помогал. Я при нём всему и училась. А потом не стало его — вот и пришлось самой. Дом держать, хозяйство. Руки сами окрепли. — Чуть смутилась. — Да не схожа я с мужиками-то. Просто сильнее стала. Так всегда, ежели каждый день что-то делать.

Божена поставила на стол горшок с супом и, уперев руки в бока, оглядела Заряну.

— Это я понимаю. Сама одна осталась, пока Тихон меня сюда не привёл. А теперь вот — свой дом, свой муж. — Покосилась на Тихона, и в глазах её мелькнуло тепло. — Тихон у меня золото, а не мужик. Молчаливый, правда, но мне и не надо болтливого.

Тихон, разливавший суп по мискам, буркнул в усы:

— Столько лет вместе, а она всё меня нахваливает. При людях-то постыдилась бы.

— А чего мне стыдиться? — Божена упёрла руки в бока. — Хороший муж — гордость, а не стыд.

Зоран, молча сидевший за столом, едва заметно качнул головой.

Божена поставила миску перед Заряной.

— А руки у тебя хорошие. Рабочие. И нечего смущаться. В деревне, может, и косятся, а у нас дело ценят.

Вера, хлебавшая суп, подняла глаза на Заряну:

— Так ты и кузнечному делу обучена? Показать можешь? У нас в деревне кузнец был — девок к горну не подпускал. Говорил: не бабье это дело. — Хмыкнула. — Я б посмотрела, как он тебе такое сказал.

Заряна рассмеялась, усаживаясь за стол.

— Это они все горазды. Да только смотреть-то не запрещают. А значит — можно видеть, запоминать, потом самой пробовать. Я много чего так выучила.

Откусила огурец, прожевала.

— Но тяжело это, да. И пораниться можно. Это как с луком. Первое время тетиву толком не натянешь, руки болят. А чтобы сила появилась, надо изо дня в день работать. Долго. Иначе так ничего и не выйдет.

Вера слушала, забыв про суп.

— Вот терпения-то надо.

— Терпения и упрямства. — Заряна откусила ещё огурца. — Первые разы всегда самые трудные. Руки болят, пальцы не слушаются, всё валится. А потом — раз, и получается.

Зоран, молча сидевший за столом, вдруг подал голос:

— Это я понимаю.

Все обернулись.

Он смотрел в стол.

— Когда-то я не умел держать меч. Отец поставил меня против брата — я проиграл раз за разом. Руки дрожали, плечи болели. Но продолжал.

Поднял глаза на Заряну.

— Потом научился.

Она кивнула.

Быстро справилась с едой, поднялась, убрала за собой, вымыла посуду. Поблагодарила и вышла.

Вернулась через минуту — уже с платком в руках. И направилась к сараю.

---

Сарай встретил её запахом сухого дерева и старой трухи. Свет просачивался сквозь щели в досках — неяркий, но для работы хватало.

У стены лежали сухие доски из старых запасов, которые утром перебрал Злат. Ближе к дверям громоздились привезённые из леса стволы.

Свежую древесину Заряна оглядела первой.

Она ещё пригодится. Но не сегодня.

Сняла с одного ствола оставшиеся сучья, проверила кору, потом велела оставить оба под навесом. Позже можно будет распустить их на заготовки и сложить так, чтобы дерево сохло постепенно и его не повело.

Для первой кадки хватит старых сухих досок.

Заряна как раз прикидывала первый распил — проводила угольком линию по доске, — когда дверь скрипнула.

На пороге стоял Злат. Мял шапку в руках, переминался с ноги на ногу.

— Это... господин велел спросить: помощь нужна? Я, это самое... могу подержать, подать, оттащить. Ежели что тяжёлое — так я мигом.

За его спиной маячила Вера — в переднике, с засученными рукавами.

— И я, — сказала она просто. — Ты говорила — тяжело, мозоли, занозы. Я согласна. Показывай, что делать.

Шагнула в сарай, оглядела инструменты, стволы, доски. Потом посмотрела на Заряну и улыбнулась — бойко, по-своему.

— Ты ж сама сказала: каждый сам выбирает. Я выбрала. Учи.

Заряна кивнула.

Взяла одну из сухих досок и показала торец.

— Глядите сюда. Сосна. Видите кольца? Чем плотнее древесина, тем она крепче. Но для первой кадки этой хватит. Доски сухие, давно лежат.

Кивнула на свежие стволы у входа.

— А эти пока не трогаем для самой кадки. Сырую древесину сразу пустишь в дело — потом поведёт, щели пойдут. Пусть сохнет.

Злат поскрёб в затылке.

— Так мы их зря, что ли, из лесу волокли?

— Не зря. Дерево никогда зря не лежит. Высохнет — пойдёт на следующую работу.

Вера подошла ближе к размеченной доске.

— И что, я смогу? Сама?

— Сможешь. — Заряна протянула ей пилу. — Держи. Двумя руками. Не дави со всей силы. Сначала ровно заведи полотно, потом пойдёт легче.

Вера взялась.

Первый проход — пила взвизгнула и застряла. Вера чертыхнулась, потянула сильнее — полотно качнулось.

— Не тяни, — поправила Заряна, придерживая доску. — Плавно. Пусть зубья делают работу, а ты только веди. Поняла?

Вера закусила губу.

Второй проход вышел ровнее.

Третий — ещё лучше.

Опилки посыпались на пол.

— Гляди-ка! — выдохнула она. — Получается!

— Получается, — подтвердила Заряна. — Теперь ты, Злат. С тех стволов сучья дочистить надо. Бери топор.

Злат поплевал на ладони, взялся за топорище.

— Эт я мигом. Я ж конюх, мне не привыкать.

Размахнулся.

— Погоди.

Заряна подошла, поправила положение рук.

— Хват пошире. И одним плечом не бей. Всем корпусом работай, а то к вечеру рука отвалится.

Злат попробовал по-новому.

Сук отлетел с одного удара — чисто, ровно.

— И правда, — пробормотал он, разглядывая срез. — Легче. И плечо так не тянет.

Работа пошла.

Через час Злат уже слушал Заряну без лишних вопросов.

— Подержи здесь.

Держал.

— Подвинь туда.

Двигал.

— Не спеши. Ровнее.

Исправлялся.

Вера, раскрасневшаяся, с занозой в пальце, но довольная, складывала готовые детали у стены и возвращалась за новыми.

Когда запыхалась особенно сильно, Заряна кивнула ей на чурбан:

— Посиди. Отдохни.

Злат, тащивший в охапке сразу несколько досок, проворчал:

— Это что ж получается: мне — работай, а Вере — отдыхай? Где справедливость?

Заряна, не отрываясь от разметки, бросила через плечо:

— Справедливость в том, что у тебя ещё конюшня. А Вера завтра опять сюда заявится.

Помолчала и добавила с хитринкой:

— Или ты б молча смотрел, как она тяжёлое тащит, и бровью не повёл? А я-то думала — ты её защитник.

Злат побагровел.

Вера, сидевшая на чурбане с кружкой воды, прыснула так, что едва не подавилась.

— Я... да я... — Злат сгрёб доски и почти бегом понёс их к стене. — Да чтоб я — и смотрел! Да я ж за неё...

— Вот и славно, — отрезала Заряна и вернулась к разметке. — Тогда не ворчи.

Вера отсмеялась, вытерла рот рукавом и поднялась с чурбана.

— Злат, — позвала она, всё ещё улыбаясь. — Ты это... не серчай. Она ж тебя просто так, для порядку.

Злат ответил неразборчивым ворчанием.

Заряна хмыкнула.

Работа кипела до самого вечера.

Заряна двигалась от доски к доске — и в каждом движении чувствовалась привычка к работе. Она не только показывала — делала сама. Бралась за пилу, когда Вера уставала. Перехватывала топор, когда Злат начинал спешить. Проверяла края, снова размечала, заставляла переделывать то, что уходило криво.

Свежие стволы очистили от ветвей и убрали под навес. Сухие доски перебрали и подготовили для дальнейшей работы.

К вечеру в дверях сарая возник Зоран.

Прислонился плечом к косяку и смотрел молча, как Заряна вымеряет очередную доску, как Вера подносит инструменты, как Злат ворчит себе под нос и всё равно делает ровно так, как ему сказали.

В сарае пахло деревом, стружкой и потом.

Запахом работы.

— Я зашёл спросить, — проговорил Зоран наконец, — ужинать ты сегодня будешь? Или так и останешься здесь до ночи?

Заряна оглядела остаток досок.

— Ну, коли поможешь, закончим до ужина. А потом можно и поговорить, как хотел.

Вытерла пот со лба.

— Свежие стволы пусть пока сохнут. А из этих досок завтра уже можно начинать собирать первую кадку.

Зоран снял плащ, повесил у двери, закатал рукава.

— Что делать?

---

Через полчаса закончили.

Последние доски сложили у стены, инструменты убрали. Свежую древесину оставили под навесом, проложив между заготовками рейки, чтобы проходил воздух.

Злат, получив короткое «хватит на сегодня», ушёл, уводя с собой Веру. Та ещё держалась бодро, но пальцы уже подрагивали от усталости.

Зоран и Заряна остались в сарае вдвоём.

Он поднял с пола оставшийся обрезок, положил к остальным и посмотрел на неё.

Лицо у Заряны было усталым. Коса растрепалась, на виске прилипла выбившаяся прядь.

— Ты обещала разговор, — напомнил он. — Но сперва ужин. Божена обидится, если пропустишь. Она старалась.

Помолчал, потом добавил чуть тише:

— И я ждал этого разговора. Пойдём?

Глава седьмая

Заряна отряхнула ладони от опилок, потянулась до хруста и первой шагнула к двери.

— Идём. Обещание надо держать.

По дороге к крепости она остановилась у колодца. Зачерпнула воды, умыла лицо, шею и руки, смывая пот и древесную пыль. Холод обжёг кожу. Заряна фыркнула, провела мокрыми ладонями по волосам и поспешила внутрь.

Зоран стоял поодаль и смотрел. Ничего не сказал.

Уже в крепости Заряна прежде, чем идти на кухню, свернула к комнате Саши.

Девочка полусидела на постели, откинувшись на подушки. Щёки уже не пылали так сильно, дыхание стало спокойнее, а главное — глаза были ясными. При виде Заряны она слабо улыбнулась.

— Ну, здравствуй, птенчик. — Заряна присела на край постели, коснулась лба. — Лучше. Жар ещё есть, но меньше. Пить хочешь?

Саша кивнула. Напилась из кружки — жадно, но уже не захлёбываясь. Потом потянулась к тумбочке, где лежал уголёк и обрывок бересты, оставленный Верой. Написала коряво, но разборчиво: «Спасибо».

— На здоровье.

Заряна помолчала, потом спросила мягче:

— Слушай, я спросить хочу. Ты не бойся. Семья у тебя жива?

Саша замерла.

Потом быстро закивала — да, жива.

Пальцы дрогнули. Она схватила уголёк и принялась писать по бересте. Заряна читала из-за её плеча.

«Мать. Отец. Брат маленький. Деревня наша — Ольховка. У реки. Я за хворостом пошла, мать не велела вечером ходить, а я не послушалась. Они из леса вышли. Схватили. Рот зажали. Я даже крикнуть не успела».

Уголёк сломался.

Саша всхлипнула — беззвучно, одними плечами.

Заряна положила ладонь поверх её пальцев.

— Тихо. Всё. Те, кто тебя схватил, больше не придут.

Помолчала.

— Про семью Тихону скажем. Пусть весточку передаст, что ты жива. А там, как окрепнешь, решим, как домой тебя доставить. Хочешь?

Саша закивала часто-часто, и слёзы потекли по щекам.

Заряна поднялась, поправила одеяло.

— Вот и ладно. А теперь отдыхай. Вставать пока даже не думай.

У двери обернулась:

— Завтра ещё загляну. Пить не забывай.

Саша проводила её взглядом. Когда дверь закрылась, прижала бересту к груди и закрыла глаза.

---

В коридоре Заряна столкнулась с Тихоном. Тот нёс охапку дров.

— Тихон, погоди. Дело есть.

Он остановился, вопросительно подняв бровь.

— Саша сказала: семья у неё жива. Деревня Ольховка, у реки. Мать, отец, брат маленький. Разбойники схватили её, когда она за хворостом ходила. Я сказала, что весточку передадим.

Тихон помолчал.

— Ольховку знаю.

— Сходить сможешь?

— Господину доложу. Если дорога позволит — завтра съезжу.

— А как окрепнет?

— Домой отвезём.

Заряна кивнула.

— Вот и славно. Спасибо.

И пошла вниз, к ужину.

На кухне уже собирались за столом. Заряна пришла в том же тёмно-зелёном платье, только посвежевшая после умывания. Коса снова лежала на плече, несколько прядей выбились у висков.

— Ну наконец-то, — проворчала Божена, ставя на стол горшок с тушёным мясом. — А то я уж думала — с голоду помрёте, пока доски свои пилите. Ешьте давайте.

Лада, сидевшая рядом с Верой, тихо спросила:

— А правда, что господин сам помогал?

Заряна улыбнулась, помогая накрывать на стол и разминая уставшие плечи.

— Помогал. Доски-то на дело хорошее. Значит, всем поработать пришлось.

Глянула на Верины руки.

— Занозы вытащи сегодня, до завтра не тяни. Потом руки в тёплой воде подержи и смажь чем-нибудь заживляющим. Иначе завтра пальцы вспомнят всё, что ты сегодня с ними делала.

Вера подняла ладони — покрасневшие, с парой тёмных заноз под кожей — и вздохнула.

— Уже чуют.

Божена, не оборачиваясь, сказала:

— Мазь дам. Есть у меня с воском да прополисом.

Повернулась к Заряне и прищурилась:

— Ты, часом, не ведьма?

Повисла короткая пауза.

Тихон перестал жевать. Лада замерла с ложкой в руке. Вера бросила на Заряну быстрый взгляд.

Зоран, сидевший с краю, поднял глаза на Божену, но промолчал.

Заряна широко улыбнулась.

— А чего ж нет-то? Ведьма.

Для порядка помолчала, обвела всех взглядом и добавила:

— Ведаю много — отчего ж и ведьмой не быть?

Божена неожиданно рассмеялась — низко, от души.

— Ну, ведьма так ведьма. У нас тут и не такие водятся.

Покосилась на Зорана и тут же вернулась к горшку.

— Лишь бы дело знала да людям вреда не делала.

Вера подалась вперёд:

— Ты серьёзно? Ведьма? Настоящая?

Заряна дала ей лёгкий щелбан в лоб.

— Дурёха. Не та ведьма, что по воздуху летает. Ведаю кое-что — вот и вся моя премудрость.

Вера потёрла лоб и фыркнула:

— Опять.

— Будешь меньше глупостей спрашивать.

— Не буду.

— Врёшь.

Вера рассмеялась.

Лада слушала молча. Потом всё же подала голос:

— А меня... научишь? Знать больше? Я не ведьмой хочу быть. Травы понимать. Лечить. Я уже мяту от полыни отличаю, душицу, зверобой, липу. Немного. Но запоминаю быстро.

Говорила тихо, по-прежнему осторожно, но глаза не опустила.

Заряна посмотрела на неё.

— Хотеть знать всё — дело пустое. Всего никто не знает. Ты подумай, чему именно хочешь научиться и зачем.

Лада задумалась.

— Чтобы... если кому плохо, не стоять и не бояться, что ничего не умею.

Заряна чуть прищурилась.

— Вот это уже понятнее.

— Значит, научишь?

— Начну. А дальше посмотрим, как учиться будешь.

Лада кивнула. На губах мелькнула робкая улыбка.

Вера легонько пихнула её локтем.

— Вот видишь.

Зоран, до сих пор молча сидевший с краю, поднялся. Взглянул на Заряну:

— Разговор всё ещё в силе?

Она кивнула.

— Да. Можно. Ты ещё кости обещал мне.

— Злат принёс. Лежат возле кухни.

— Тогда заберу.

Зоран помедлил.

— Пойдём ко мне. Там тихо.

Развернулся и пошёл к лестнице, шагнув чуть медленнее обычного, чтобы Заряна шла рядом.

---

Комната встретила их теплом. В камине горел огонь. Медвежья шкура лежала перед очагом, кресло стояло рядом.

Заряна принесла с собой две крупные кости, которые Злат оставил для неё. Устроилась у огня, достала нож, взяла первую и принялась работать. Дело шло медленно: сперва надо было снять всё лишнее, выровнять поверхность, прикинуть форму.

Зоран опустился в кресло напротив.

Некоторое время смотрел на её руки.

— Я хотел спросить.

— Спрашивай.

— Не о травах. И не о кадках.

Заряна подняла на него глаза.

— Тогда даже любопытно.

Он помолчал.

— Ты меня не боишься. Почему?

— А мне надобно?

— Большинство боится.

— Я не большинство.

— Это я уже заметил.

Она хмыкнула и снова взялась за кость.

Зоран смотрел в огонь.

— Я чую страх. По запаху. От деревенских, от чужих. От Лады. От Саши. От тебя — нет.

Заряна пожала плечами.

— Так ты ж с умом. Говоришь, слушаешь, думаешь. Зверем тебя назвать трудно.

— Я не человек.

— А я и не сказала, что человек.

Он перевёл взгляд на неё.

Заряна спокойно продолжала строгать кость.

— Ты меня видел всего ничего, — сказал он.

— И ты меня.

— Именно.

— Так чего тогда заранее решать, кто из нас кто?

Зоран коротко хмыкнул.

Некоторое время слышался только скребущий звук ножа.

— Я кровь пью, — сказал он наконец.

Заряна не остановилась.

— Ты сейчас меня есть собираешься?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

— Ну и чего мне дёргаться?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Кровь нужна мне, — продолжил он после паузы. — Не ради забавы. Без неё слабею. Обычно беру зверя.

— А людей?

Зоран помолчал.

— Бывало.

Нож в руках Заряны замедлился.

— Просто так?

— Нет.

— За что?

— Разное было. Война. Разбойники. Те, кто приходил с оружием.

Опустил взгляд.

— Иногда месть.

Заряна отложила нож.

— За кого?

Ответ последовал не сразу.

— За женщину, которую любил.

Она не стала расспрашивать.

Только кивнула.

— Ну вот скажи. Муж, убивший того, кто сгубил его жену, — чудовище?

Зоран посмотрел на огонь.

— Не знаю.

— А я знаю. По одному этому — нет.

Он поднял глаза.

— Так просто?

— Не просто. Человека по одному поступку вообще редко разберёшь. Смотреть надо, что он делает снова и снова. Что выбирает, когда может выбрать.

Она взяла нож обратно.

— Ты Сашу вытащил. Меня из снега вытащил. Ладу не трогаешь, хоть она от тебя шарахается. С людьми в крепости живёшь годами. Вот это я вижу. Остальное пока не знаю.

Зоран молчал.

— Потому и не боишься?

— Потому и не вижу причины.

Он откинулся на спинку кресла.

— Понятно.

Заряна усмехнулась:

— Видишь? А ты думал, ведьмин секрет.

— Не исключал.

Она рассмеялась.

Несколько минут они молчали.

Заряна работала дальше. Нож скользил по кости, снимая тонкую стружку.

— А сама ты? — спросил Зоран. — Чего хочешь?

— Сейчас?

— Вообще.

Она фыркнула.

— Кадку.

— Кроме кадки.

— Много требуешь.

— Я терпеливый.

Заряна опустила кость и некоторое время смотрела в огонь.

— Не знаю.

Он не перебил.

— Раньше всё время надо было что-то делать. Новое учить. Дом держать. Работать. Никто не сделает, ежели не сама. А потом как-то привыкла. Цели... может, и были. Только я их уже не помню.

Зоран кивнул.

— Бывает.

Она посмотрела на него.

— Откуда тебе знать?

— Живу долго.

— Весомый довод.

Он хмыкнул.

Заряна снова взялась за гребень.

— Иногда просто обидно, — сказала она спустя некоторое время. — По-бабьи.

Зоран поднял глаза.

— Это как?

Она провела пальцем по заготовке.

— Кому-то помогают. Отец крышу подлатает. Брат дров нарубит. Муж тяжёлое подхватит. А ты сама. И дрова, и крыша, и всё остальное.

Пожала плечами.

— Я умею. И горжусь, что умею. Но иногда всё равно думаешь: хорошо бы хоть раз кто-нибудь сам заметил, что тяжело. Не потому что попросила.

Зоран слушал.

— Ты не просишь.

— Не умею.

— Совсем?

— Почти.

— Плохо.

Заряна вскинула брови.

— Спасибо.

— Это не похвала.

— Я заметила.

Он чуть подался вперёд, опираясь локтями на колени.

— Если понадобится помощь — скажи.

Заряна покачала головой.

— Вот видишь. Опять «скажи».

Зоран замолчал.

Посмотрел на неё внимательнее.

— Значит, надо заметить самому.

Рука Заряны на мгновение остановилась.

Потом снова двинулась.

— Вот. Уже ближе.

— Не обещаю, что получится.

— А я и не прошу обещать.

— Хорошо.

Пауза.

— Гребень красивый выходит.

Она посмотрела на заготовку.

— Ещё кривой.

— Всё равно видно.

— Спасибо.

Первый гребень постепенно обрёл форму. Заряна провела пальцем по зубцам, проверяя расстояние.

Потом взялась за вторую кость.

Зоран сидел молча.

Через некоторое время сказал:

— Мать моя тоже всё делала сама.

Заряна подняла голову.

— Правда?

— Пряла. Ткала. Лечить кое-что умела. Просить не любила.

— Упрямая, значит.

— Очень.

— В кого-то ты всё-таки пошёл.

Он едва заметно улыбнулся.

— Возможно.

Заряна снова принялась за работу.

Когда второй гребень был почти готов, она поднялась, собрала стружку и подбросила её в огонь. Потом села ближе к камину и начала шлифовать обе заготовки, чтобы крошка не разлеталась по комнате.

Закончив, подула на гребни и положила рядом.

— Теперь пропитать надо.

— Чем?

— Жиром с маслом. Чтоб кость не сохла и поверхность гладкая была.

Она вышла и вскоре вернулась с небольшой миской.

Зоран ничего не сказал, пока Заряна растапливала жир с маслом у огня, потом осторожно опускала в тёплую смесь гребни. Работала не торопясь, следя, чтобы смесь не перегрелась.

Когда гребни были готовы, вынула их на ткань и оставила впитываться.

— Всё, — сказала она, разминая затёкшие пальцы. — До завтра пусть лежат.

Зоран посмотрел на неё.

— Хорошо, что осталась.

Заряна подняла глаза.

Он не продолжил.

Не объяснил, зачем сказал.

Она тоже не стала спрашивать.

— Мне пока тоже здесь неплохо.

Зоран кивнул.

За окном усилился ветер. В комнате было тихо и тепло.

Заряна зевнула и потянулась.

— Уже поздно.

— Проводить?

— Тут идти-то всего ничего. А вот дверь открой — руки заняты.

Она взяла миску и гребни.

Зоран поднялся и открыл дверь.

У порога Заряна остановилась.

— Ты говорил, мать у тебя всё сама делала.

— Да.

— Значит, сильная женщина была.

Зоран помолчал.

— Была.

Заряна кивнула и вышла.

Он проводил её взглядом до поворота коридора и закрыл дверь.

В своей комнате Заряна оставила гребни на столе, миску поставила рядом. Сняла платье, осталась в одной рубахе и легла.

Косу расплетать уже не было сил.

Уснула почти сразу.

Глава восьмая

Утро встретило крепость тишиной и мягким снегом за окнами. Метель улеглась, и солнце впервые за много дней пробилось сквозь тучи, заливая коридоры бледным зимним светом.

Заряна проснулась от того, что в дверь тихо, но настойчиво скреблись.

На пороге стояла Лада с подносом. Увидев, что травница уже открыла глаза, робко шагнула внутрь.

— Я только... я ж грамоте не обучена. А Саша на бересте пишет. Стою, смотрю — и ничего не понимаю. Пришлось Веру звать. Та прочла. А я... — Лада запнулась. — Стыдно. Вроде взрослая девка, а буквицы разобрать не могу.

Заряна посмотрела на неё.

— Научишься. Было б желание.

Лада поставила еду на стол — рядом с высохшими за ночь гребнями — и покосилась на них с любопытством.

— Это те самые? Красивые...

Заряна села, кутаясь в одеяло, сонная. Поглядела на работу, зевнула.

— Спасибо. Да. Один забери вам с Верой. Второй Саше отнесёшь. А старый мне оставишь. Можно уже пользоваться.

Взяла с подноса краюху хлеба, принялась есть.

Лада бережно подняла один из гребней и замерла, разглядывая. Простая кость, а рисунок тонкий, плавный.

— Спасибо, — выдохнула она. — Я Вере отнесу. И... я подумала. Над твоими словами. Зачем хочу учиться. Не просто лечить. Я хочу... — запнулась, подбирая слова, — не бояться больше. И не делать глупостей со страху. Хочу понимать. Чтобы думать, а не дрожать. Вот.

Подняла глаза.

— Это годится? Как цель?

И уже попятилась к двери.

Заряна успела ухватить её за край рукава.

— Не беги. Сказала — дослушай.

Лада остановилась.

— Страх сам по себе не дурость, — продолжила Заряна. — Иногда он первым предупреждает, что дело плохо. Беда начинается, когда ты уже ничего, кроме него, не слышишь. Так что одной силой тут не отделаешься. Надо и голову учить, и тело.

Лада слушала внимательно.

— Сильнее стать я всё равно хочу, — сказала она после паузы. — Чтобы чуть что — не стоять и не ждать, пока кто-нибудь другой спасёт.

— Вот это дело.

Заряна отложила хлеб.

— Тогда первое правило. Прежде чем решать, спроси себя: кто перед тобой? Что он делает? Что ты знаешь наверняка? И что тебе надо сделать сейчас? Не додумывай за человека того, чего не видела.

Лада медленно повторила:

— Кто передо мной. Что делает. Что знаю наверняка. Что надо сделать сейчас.

— Именно.

— А тело?

Заряна оглядела её худенькую фигуру.

— Тоже понемногу. С утра начнёшь ходить быстрым шагом по двору. Когда дыхание привыкнет — добавишь бег. Не до обморока. Сила не за один день растёт.

Лада кивнула.

— Буду.

Уже взялась за ручку двери, но задержалась.

— Заряна... можно ещё спросить? Ты сама когда-нибудь боялась? Так же, как я? Или всегда была такая?

Та улыбнулась.

— Боюсь, конечно. Только коли понимаешь, чего именно боишься и что можешь сделать, страх уже не так тобой командует.

Лада долго смотрела на неё. Потом губы дрогнули в слабой улыбке.

— Значит, ты тоже боишься.

— Я живая. С чего бы мне не бояться?

Лада кивнула.

— Я запомню.

Выскользнула за дверь, но через мгновение просунула голову обратно:

— Гребень Саше отнесу.

— Неси.

И исчезла.

---

Чуть позже Заряна зашла к Саше.

Девочка лежала, приподнятая на подушках. Жар ещё держался, но слабее прежнего. Возле неё сидела Вера, а на одеяле лежали уголёк и кусок бересты.

Саша быстро заскребла по ней.

Вера склонилась, шевеля губами.

— «Спасибо. Тебе». — Подняла глаза на Заряну. — Это она тебе.

Заряна улыбнулась.

— На здоровье. Поправляйся.

Лада принесла второй гребень. Саша долго рассматривала его, потом прижала к груди и снова взялась за уголёк.

На этот раз написала одно слово:

«Мой?»

— Твой, — ответила Заряна. — А то у вас тут один гребень на полкрепости.

Вера фыркнула.

Саша улыбнулась.

Тихон уехал в Ольховку ещё на рассвете.

Вернулся только к исходу следующего дня.

К тому времени жар у Саши почти ушёл. Она всё ещё быстро уставала, кашляла и больше лежала, чем сидела, но взгляд стал яснее, а мясной отвар и воду принимала уже без уговоров.

Когда во дворе заскрипели полозья, Вера первая выглянула в окно.

— Тихон.

Заряна подошла ближе.

Следом за Тихоном из саней выбрался мужчина — коренастый, в серой свитке, с обветренным лицом. Даже не отряхнул снег с плеч. Только огляделся и почти бегом направился к двери.

Через несколько мгновений он уже стоял на пороге комнаты.

Шапка выпала из рук.

— Сашка...

Девочка уставилась на него.

Потом всхлипнула — беззвучно, всем телом.

— Жива... — прохрипел мужчина. — Жива, доченька...

Он оказался рядом в два шага, опустился возле лежанки и обнял её.

Саша вцепилась пальцами в его свитку, уткнулась лицом в плечо. Мужчина гладил дочь по волосам и что-то шептал — быстро, сбивчиво, уже не разбирая слов.

Вера отвернулась, вытирая глаза.

Лада замерла у стены.

Заряна молча отступила, давая им место.

Зоран появился в дверях чуть позже. Остановился, увидев отца возле Сашиной постели, и внутрь не вошёл.

Мужчина поднял голову.

Обвёл взглядом комнату, увидел Тихона, женщин — и высокого хозяина крепости у двери.

Поднялся.

— Кто её спас? — спросил хрипло.

Тихон кивнул в сторону Зорана.

— Господин. Из разбойничьего лагеря вывез.

Мужчина посмотрел на него.

На мгновение в лице мелькнула настороженность — слишком хорошо он, видно, знал деревенские разговоры.

Но потом снова взглянул на дочь.

Подошёл к Зорану и поклонился низко, в пояс.

— Спасибо тебе, господин. За дочь. Век не забуду.

Зоран помолчал.

— Она сама выжила. Я только привёз.

Перевёл взгляд на Заряну.

— Домой ей можно?

Отец тоже обернулся к ней.

Заряна подошла к Саше, снова потрогала лоб, послушала дыхание.

— Жара почти нет. Но слабая ещё. Пешком даже по двору не пущу.

— У меня сани, — быстро сказал отец. — Шкуры взял. Одеяла. Лошадь добрая.

Заряна задумалась.

— Тогда можно. Только укутать как следует и не гнать. Если кашель усилится или снова жар пойдёт — сразу в тепло.

Мужчина закивал.

— Сделаю.

Саша уже тянулась к бересте.

Написала несколько слов и показала Вере.

— Домой хочет, — прочла та и улыбнулась сквозь слёзы.

— Ещё бы, — сказала Заряна.

Перед дорогой отцу пришлось поднять Сашу на руки — сама она до двери не дошла бы.

Но прежде девочка потянулась к Заряне.

Та наклонилась, и Саша обняла её за шею.

— Приезжай, птенчик, — сказала Заряна. — Как совсем окрепнешь.

Саша кивнула.

Потом протянула руки к Вере.

Та обняла её осторожно, стараясь не сдавить.

— Приезжай, слышишь? И писать не забывай. Я тебе ещё бересты дам.

Саша улыбнулась.

Лада стояла чуть поодаль.

Саша посмотрела на неё и протянула руку.

Лада подошла.

Девочка обняла её тоже.

— Я за тебя молилась, — прошептала Лада. — Ты живи. И приезжай.

Саша отстранилась, взяла у Веры дощечку и быстро написала.

Вера прочла:

— «Ты добрая».

Лада прижала ладонь к губам.

Отец крепче перехватил дочь.

Тихон отворил дверь.

У порога мужчина обернулся и поклонился ещё раз — уже всем.

— Храни вас Бог.

Зоран коротко кивнул.

Дверь закрылась.

Через окно было видно, как Сашу уложили в сани, укутали шкурами и одеялами. Отец сел рядом, придерживая дочь. Тихон поправил постромки, ещё что-то сказал вознице.

Сани тронулись.

Заряна стояла у окна, пока они не скрылись за воротами.

Рядом остановилась Вера.

Лада подошла следом.

— Уехала, — проговорила Вера негромко.

— Домой, — отозвалась Заряна. — Так и должно быть.

---

На следующее утро за столом было непривычно тихо.

Божена первой не выдержала:

— Ну, хватит лица кислые держать. Девка к родным вернулась — радоваться надо.

Поставила перед Заряной миску каши.

— Ешь.

Та села. Между делом покрутила шеей — вправо, влево, до лёгкого хруста. Потом машинально размяла запястья: сжала пальцы, разжала, провернула кисти.

Зоран сидел напротив со своей кружкой воды и заметил.

Ничего не сказал.

Только чуть сдвинул брови.

— Ты сегодня-то хоть передохнёшь? — спросила Божена. — А то гляжу: лес, доски, гребни. Ты ж не железная.

— Сегодня пилить не пойду, — ответила Заряна, пододвигая к себе кашу. — Тело просит передышки. Да и подвал ваш глянуть надобно. Что там, как там. Можно ль что дельное устроить.

Божена прищурилась.

— Подвал? А чего тебе в подвале-то?

— Вот и погляжу.

— Там хлама — до весны разгребать.

— Значит, будет чем заняться.

Божена открыла было рот.

Заряна попробовала кашу.

— Хорошая.

Та хмыкнула.

— Думаешь, меня кашей отвлечёшь?

— Уже отвлекла.

Вера рассмеялась.

— А можно я с тобой? В подвал.

— Можно.

— И я, — тихо сказала Лада.

Заряна посмотрела на неё.

— Утреннюю ходьбу сделала?

— Сделала.

— Тогда идём.

Тихон поднял глаза от хлеба.

— Фонарь возьмите. И дверь там заедает. Я открою.

---

Заряна спустилась в подвал.

Тихон выдал фонарь, помог отворить заевшую дверь и ушёл по своим делам.

Подвал оказался просторным, с низким сводчатым потолком и земляным полом. У одной стены громоздились старые бочки, у другой — рассохшаяся кадушка и груда какого-то хлама. Пахло сыростью, плесенью и временем.

Вера с Ладой едва заглянули внутрь.

Из дальнего угла метнулась крыса.

Обе разом отступили.

Заряна посмотрела на них.

— Ну?

Вера кашлянула.

— Я вообще-то матушке обещала с бельём помочь.

— Конечно.

Лада переступила с ноги на ногу.

— А мне...

— Только не говори, что бегать.

Та покраснела.

— Не скажу.

Заряна рассмеялась.

— Идите уже. Всё равно сначала разгрести надо.

Вера облегчённо выдохнула.

Лада задержалась на мгновение.

— Я потом вернусь.

— Возвращайся.

Обе скрылись наверху.

Заряна закатала рукава.

Первым делом — осмотреться.

Потом принялась разгребать пространство.

Старую труху и солому вынесла. Рассохшуюся кадушку оттащила к стене. Освободила середину подвала и четыре места по углам будущей сушильни.

Работы было много.

Когда помещение расчистилось, Заряна взялась за лопату.

В четырёх местах вырыла ямы — до плотного, твёрдого грунта. Землю выносила вёдрами наверх.

Потом добралась до старых железных бочек, стоявших у дальней стены.

Одну за другой откатила к ямам.

С первой пришлось повозиться — тяжёлая, ржавая, цеплялась краем за землю.

Заряна упёрлась ногой, толкнула.

— Чтоб тебя...

Бочка наконец подалась.

Каждую она опустила в отдельную яму и плотно обложила грунтом, оставив открытым верх.

Отошла на несколько шагов, оглядела.

Четыре точки жара.

Так будет лучше.

В бочки накидала сухих веток и щепы, оставшихся после работы с соснами.

Развела огонь.

Пламя поднялось внутри железа, нагревая стенки. Грунт вокруг удерживал жар и не давал огню разойтись по помещению.

Заряна постояла, наблюдая.

Дыма становилось многовато.

Она отыскала под потолком старую продуху, расчистила её и приоткрыла.

Потянуло.

— Вот теперь живи.

Через некоторое время подвал начал прогреваться.

Тепло шло сразу с четырёх сторон.

Воздух постепенно становился суше.

Заряна тем временем взялась за брусья и рейки.

В землю вбила четыре толстые стойки, вымеряя расстояние шагами. Поперёк закрепила перекладины. На них, оставляя между рейками небольшие промежутки, уложила настил.

Получилось широкое приподнятое ложе.

Воздух сможет проходить и снизу, и сверху.

Рядом устроила второй ярус — уже уже, для трав и небольших заготовок.

Отошла.

Оглядела.

Кивнула себе.

— Годится.

К тому времени в помещении стало жарко.

От четырёх бочек волнами шло сухое тепло. В продуху тянуло влажный воздух.

Заряна сняла верхнее платье и осталась в рабочей рубахе и штанах. Закатала рукава выше локтей, подвязала выбившиеся волосы и снова взялась за дело.

Свежие стволы, привезённые из леса, она сюда не потащила.

Те должны были сохнуть постепенно.

А вот часть уже подготовленных досок и небольших заготовок можно было прогреть и досушить.

Их Заряна переносила по нескольку штук, раскладывая на реечном настиле с промежутками, чтобы горячий воздух проходил между ними.

Некоторые предварительно покрывала тонким слоем тёплой смеси масла и жира — не все подряд, а те, что собиралась пустить в работу в первую очередь.

Пламя в бочках прогорало быстро.

Заряна то и дело подбрасывала ветки и щепу.

Огонь вспыхивал с новой силой.

Жар накатывал.

Через некоторое время она выпрямилась и провела предплечьем по мокрому лбу.

— Вот теперь точно сушильня.

На лестнице послышались шаги.

Зоран спустился на несколько ступеней и остановился.

Оглядел открывшуюся картину.

Четыре железные бочки, утопленные в грунт.

Огонь внутри каждой.

Реечный настил.

Доски.

Открытая продуха.

Заряна, растрёпанная, в рабочей рубахе, с руками в древесной пыли и масле.

Он хмыкнул.

— Вот что ты затеяла.

Она не обернулась.

— А ты думал, я крыс считать пришла?

Он спустился ниже.

Подошёл к ближайшей бочке, оглядел земляную обкладку.

— Четыре сразу.

— Чтобы жар со всех сторон шёл.

— Дым?

— Продуха тянет. Видишь?

Зоран поднял голову.

Тонкая дымная струя уходила к отверстию под сводом.

— Вижу.

Помолчал.

— Умно.

Заряна выпрямилась и потёрла поясницу.

— Травы здесь сушить можно будет. Дерево тоже. Только свежее насквозь сюда сразу тащить не стану. А заготовки досушивать — самое оно.

Зоран посмотрел на настил.

— Помочь?

Она оглядела оставшиеся доски.

— Если не занят — помоги. Я так скоро сварюсь.

Он снял плащ, оставил на лестнице и закатал рукава.

— Что делать?

— Эти наверх. Между ними зазор оставляй. И к бочкам близко не клади.

Он взял сразу несколько досок.

Заряна покосилась.

— Конечно.

— Что?

— Ничего. Завидую молча.

Уголок его рта дрогнул.

Следующие полчаса работали почти без разговоров.

Зоран переносил тяжёлое, Заряна раскладывала и проверяла расстояние. Потом вместе подняли ещё одну поперечину и закрепили её над первым ярусом.

Пламя в бочках гудело.

Жар стоял такой, что воздух дрожал.

Когда Заряна в очередной раз наклонилась за доской, задержалась чуть дольше и выпрямилась уже медленнее.

Зоран заметил.

— Хватит.

— Чего?

— На сегодня.

— Ещё несколько.

— Завтра.

— Жар уже есть. Сейчас и надо.

Он посмотрел на неё.

— Ты сама говорила, что сваришься.

— Это образно.

— По тебе не скажешь.

Заряна взяла кружку с водой и выпила.

— Не сложусь.

— После рубки в снегу тоже лежала добровольно.

— Удобно было.

Зоран покачал головой.

Она снова потянулась за доской.

Он перехватил её первым.

— Куда?

Заряна показала.

— Туда, — она поправила край. — Теперь ровно.

Он уложил.

— Ещё две. — Зоран оглядел оставшиеся заготовки.

— Четыре.

— Две.

— Три.

Он посмотрел на неё.

— Хорошо.

— Вот и договорились.

Уложили ещё три.

Заряна отошла, проверила расстояние между досками и наконец кивнула.

— Всё. На сегодня хватит.

— Наконец-то.

— Не ворчи.

— Я не ворчу.

— Конечно.

Она подошла к дальней бочке и подбросила немного топлива.

Пламя поднялось.

Потом ко второй.

Зоран пошёл за ней и сделал то же с оставшимися двумя.

Через несколько мгновений все четыре горели ровно.

— Теперь держится, — сказала Заряна.

— Надолго?

— Прогорит — подкинуть надо. Первое время присматривать придётся.

Зоран кивнул.

— Я посмотрю.

Она повернула голову.

— Сам?

— Ты наверх идёшь.

— Я могу ещё...

— Заряна.

Она замолчала.

Он смотрел спокойно.

— Иди. Я понял, как устроено.

— Не дай огню упасть совсем.

— Не дам.

— И если дым назад пойдёт...

— Открою продуху шире.

Заряна прищурилась.

— Быстро учишься.

— Иногда.

Она вытерла лоб предплечьем.

— Ладно. Тогда доверю.

Подхватила фонарь и направилась к лестнице.

На первой ступени остановилась и обернулась:

— Только слишком много сразу не подкидывай. Нам жар нужен, не пожар.

— Заряна.

— Всё, молчу.

Усмехнулась и поднялась наверх.

Зоран остался один.

Постоял посреди сушильни, оглядывая четыре бочки, реечный настил, ровные ряды досок.

Ещё утром здесь был сырой захламлённый подвал.

Теперь у помещения появилось назначение.

Он подошёл к ближайшей бочке, проверил пламя.

Потом к продухе.

Тяга держалась.

Зоран коротко хмыкнул.

— Ведьма.

И подбросил в огонь ещё одну сухую ветку.