Czytaj książkę: «Спичка»
Глава 1. Пятиэтажки и кроссовки.
Пролог.
В 2004 году литр бензина стоил десять рублей пятьдесят копеек. Нам понадобилось два литра и коробок спичек за рубль.
Итого — двадцать два рубля. Именно столько стоило превратить в пепел нашу обиду и поджечь чужую собственность.
Мы шли в школу раньше обычного и молча смотрели, как примерно в километре от нас в утреннее небо поднимается густой столб черного дыма. Там догорала наша «Империя» — старый гараж, который мы наивно попытались сделать своей базой. Тот самый гараж, из-за которого нас жестоко втаптывали в землю пацаны постарше, пока мы корчились от ударов по ребрам и глотали пыль, понимая, что в этой битве нам не победить.
Мои друзья шагали рядом, и, наверное, в этот момент они чувствовали мрачный триумф. То, что совершили мы, припишут другим, и месть свершится чужими руками. Наши обидчики получат по полной. Все по-честному, так ведь? Око за око.
Но я не чувствовал победы. Внутри стремительно разрасталось отвратительное чувство, которое потом еще долго заставляло меня часами пялиться в потолок по ночам. Робкий голос где-то в глубине души отчаянно пытался оправдать содеянное: «Мы лишь защищали себя! Мы отомстили за несправедливость!»
Именно тогда, глядя на этот черный столб дыма, я впервые осознал, что у меня, кажется, все-таки есть совесть. И она будет раз за разом задавать один и тот же вопрос: где проходит та грань, за которой обычные пацаны, пытающиеся восстановить справедливость, превращаются в тех, с кем сами же боролись?
Но чтобы понять, как мы докатились до поджогов, краденых со стройки инструментов и собственных искаженных законов чести, нужно отмотать время немного назад.
В те дни, когда все казалось гораздо проще, а нашим самым рискованным приключением был забег по канализационным трубам...
Глава 1. Пятиэтажки и кроссовки.
Наш двор по периметру был окружен четырьмя пятиэтажками, и в нашем городе я больше не встречал подобных архитектурных решений. Вероятно, причиной тому являлось расположение домов между двумя улицами, а не по двум сторонам одной дороги, как это часто бывает. Именно это и дало возможность построить две панельки перпендикулярно проходящим улицам. Дома эти остались нам от только-только прекратившей свое существование великой державы: в 80-х их строили рабочие завода, располагавшегося по соседству, по так называемому «хозяйственному способу строительства жилья».
Помимо самих пятиэтажек со старых времен нам достались бетонные верблюды, служившие качелями, заасфальтированная, но уже обветшавшая футбольная площадка, россыпь различных турников, брусьев и железных лесенок, а также огромное количество деревьев: клены, дубы, тополя, яблони, рябины. С торца одного из домов была огромная песочница, а вернее — кучи песка, в которых кошки постоянно закапывали свои грязные дела.
Все это было очень похоже на замкнутую экосистему: здесь циркулировали свои запахи, свои звуки, свои законы. Чужаки сюда почти не заходили — двор был проходным лишь формально. Его пересекали только те, кто жил здесь, остальные же старались обойти его по внешнему периметру.
Жизнь кипела в этом тесном мирке: на веревках между столбами, оставшимися от прежней эпохи, женщины вывешивали сушиться белье, а на голубятне за одним из домов разгорались горячие споры между птицами и людьми. Футбольные баталии заканчивались лишь с наступлением абсолютной темноты, а из открытых окон часто звучала музыка: «Ласковый май» сменялся «Сектором Газа», а на него уже накладывался «Наутилус», который, кажется, тогда любили больше всего. В девяностых здесь верили, что жизнь наладится. Не завтра, так через год, не через год, так к двухтысячному.
Семьи здесь жили разные: заводчан было большинство, но новая страна ввела понятие «свободный рынок», и квартиры начали переходить из рук в руки, доставаясь новым хозяевам по наследству, за деньги или в результате различных «мутных» дел.
Моя семья жила в одном из этих домов: папа, мама и я, тогда еще детсадовец. Отец работал посменно на заводе электриком (хотя сам он произносил это не иначе как «электромонтер»), а в свободное время изучал различную компьютерную технику, которая в те годы только появлялась в наших краях. Как правило, это была чужая аппаратура, которую приносили отцу на ремонт. Сами мы довольствовались подержанным ZX Spectrum, поскольку хорошие компьютеры стоили больших денег.
Мама работала на том же заводе в компрессорной, но чем именно она там занималась, я не знаю и по сей день. В свободное время (а было ли оно у нее?) она слушала песни Булановой, смотрела «Сто к одному» и читала детективы.
Семью нашу называли «приличной»: родители не бросали работу, несмотря на огромные задержки в выплате заработной платы («получки»), летом мы ездили на «фазенду» (шесть соток концентрированных страданий с небольшим сарайчиком) на верном зеленом «москвичонке», да и самогон у нас не гнали.
В соседнем подъезде жил мой друг Миша — достаточно крупный для своих лет, громкий и смешливый. Он рос с бабушкой и дедушкой, хорошими людьми, пусть и совершенно не готовыми к реалиям «нового времени». Мать Миши жила в Москве и «искала себя» — именно так, с особой интонацией, говорила его бабушка, и всем вокруг становилось ясно: ищет она уже давно и вряд ли найдет. Отец Миши приезжал раз в полгода на один денек. Бабушка с дедушкой, не скрывая, недолюбливали его, а я никогда не понимал за что: он всегда привозил Мише подарки, много шутил, обнимал сына и уезжал. Мой друг любил его, но не скучал. Он вообще не умел скучать.
На пятом этаже дома напротив жил Егор со своей мамой и бабушкой. Отца у него не было — и эта тема не обсуждалась. Мать работала на двух работах и возвращалась затемно, поэтому днем развитием ребенка занималась бабушка: она водила его в спортивные секции и на занятия на «Станции юных техников». Впрочем, спорт Егор любил гораздо больше, чем сборку самолетиков из бумажного листа и палочки от эскимо. Во дворе он не появлялся — не отпускали, да и сам он туда особо не рвался. Мы с Мишей неоднократно встречали его, идущего с бабушкой, но никогда не заговаривали, к тому же в детский сад он с нами не ходил. Но все изменилось чуть позже, уже в школе.
Была в одном из домов и квартира, в которой долгое время никто не задерживался: жильцы то переезжали в другой город, то попадали в больницу и уже не возвращались, а иногда помещение и вовсе использовали под склад. Никто не удивлялся, когда оттуда съезжали, и никто не поражался новым лицам. Это уже позже сюда переедет семья из Молдавии с мальчиком Ромой, и жилье наконец-то обретет постоянных хозяев. А пока квартира стояла пустой, и мы, пацаны, гадали: кто же въедет? Может, спортсмен? Или бандит?
Через пару дворов от нашего располагался старый кинотеатр «Спартак» — такой же памятник ушедшей эпохи, как и все вокруг. В нем показывали «Терминатора-2», «Человека-невидимку» и, конечно же, «Жандарма и инопланетян». Несмотря на скромный репертуар, зрителей всегда хватало, ведь других развлечений тогда было немного.
Сразу за кинотеатром, на стыке двух улиц, шумел стихийный рынок, который называли «пятачком» или просто «пятаком». Здесь уже можно было встретить «новую кровь» — тех, кто верил в торговлю, а не в честный рабочий труд, что резко контрастировало с нашим «староукладным» двором. И мы, дети, росли на стыке этих двух миров, сами того не замечая и впитывая отовсюду понемногу.
Скоро кинотеатр перестанет собирать даже случайных зрителей, и здание передадут под спортшколу, а «пятачок» облагородят и превратят в официальный мини-рынок, но это случится позже.
А пока я просто донашивал кроссовки за каким-то дальним родственником, разглядывал россыпи разноцветных брелоков на «пятачке» и мечтал, что когда вырасту и у меня будет много денег, я куплю их все. А из открытых окон доносились «Белые розы», «Я хочу быть с тобой» и даже «Highway to Hell». Важным тогда было лишь то, что Миша скоро доест свой обед и наконец выйдет во двор. Ведь именно отсюда и стартует наша история.
Глава 2. Брелоки и песни.
Стояла поздняя весна, уже даже начала появляться первая листва. Несмотря на выходной день, во дворе было пусто: люди, успевшие получить земельные участки от завода ещё до развала Союза, уехали на «картошку». Оставшиеся мужчины с самого утра побрели в гаражный кооператив заниматься своими делами, а у их жён были неотложные хлопоты по дому. Я и сам избежал трудовой повинности на «фазенде» лишь благодаря очередному компьютеру, который принесли отцу на ремонт.
— Да я тя уже заждался, толстяк! — обрадовался я, когда Миша наконец-то вышел во двор. — Ушли одновременно, а вернулся я гораздо быстрее!
— Бабушка говорит, что по тебе видно, что ты ничего не ешь! — ответил он совершенно без обиды, констатируя это так же спокойно, как врач на приеме.
— Ладно, толстый, я тебя прощаю, — не переставал улыбаться я.
— Кто обзывается, тот сам так называется! —заученной фразой отмахнулся он и тут же перешёл к делу: — Пошли до Пятачка носом поводим?
Вторую фразу он сказал гораздо тише: хоть мы и должны были пойти в школу уже в этом году, наша самостоятельность ещё не была признана на высшем уровне. Отходить далеко от двора запрещалось: в любой момент могли позвать, высунувшись из окна. И тогда — конец. Спалят. Больше не выпустят.
Я быстро прикинул риски. Родители заняты: отец с паяльником над чужим компьютером, мать на кухне с детективом. Если вернемся через час — никто не хватится. Время было.
— Пошли. Только быстро.
Мы выскользнули из нашего двора. Маршрут был известный: вдоль ателье, затем мимо детской поликлиники со страшными пластиковыми игрушками на подоконниках, мимо «Спартака», где афиша дискотеки «Кому за 30» уже выцвела на солнце до состояния призрака. И вот он, Пятачок.
«Развал» был чертовски шумным: сюда стекались люди со всего района, велась бойкая торговля. Вернее сказать, шёл жёсткий торг. Денег у людей было немного, поэтому торговаться они могли очень долго. Витринами здесь служили раскладные столики, капоты автомобилей и даже газеты, расстеленные прямо на земле. Два армянина продавали овощи прямо из кузова ЗИЛа.
Мы бродили между рядами. Ненадолго задержались около прилавка с яркими, но хрупкими игрушками, как всё, что привозили из Китая.
— Чего уставились? — спросил продавец. Это был мужик с золотым зубом и лицом человека, который не привык к тому, что дети просто смотрят. — Деньги есть, так бери. А нет, так не отпугивай покупателей.
Денег у нас не было, и мы отправились дальше. Следующую остановку мы сделали у капота «двойки». Он был укрыт покрывалом, точно такими же застилали наши кровати в детском саду, а на нём ровными рядами были выложены аудиокассеты.
— Так, пацаны, хотите смотреть — смотрите, но доверия к вам никакого, поэтому шаг назад и любуйтесь сколько пожелаете, — предупредил парень, который, судя по всему, был хозяином этой «торговой точки». Это было высшим проявлением клиентоориентированности того времени — только слова мы такого не знали, поэтому просто навесили на торговца кассетами ярлык «классный мужик».
Я читал надписи на кассетах: некоторые из них были в прозрачных пластиковых футлярах с картинками, другие же лежали в коробке, переложенные бумажками с подписями — как в библиотечной картотеке. Читать я научился достаточно рано: просто родителям надоели мои вечные просьбы почитать, и они меня научили. Теперь я легко разбирал названия. Миша же читал плохо, а картинок здесь было немного, поэтому ему быстро наскучило.
— Пойдём уже во двор, а то вдруг дед из гаража пойдёт, — сказал он.
И мы двинули обратно.
— Там на одной кассете было написано «Агата Кристи», — делился я с другом по дороге. — У нас дома книжка есть, на которой так же написано. Интересно, как это связано?
— Ну, может, там на кассете кто-то книжку вслух читает, — предположил Миша.
— Да ты чего? Зачем это надо кому-то, если можно самому сесть и почитать?
— Ну мне, например. Я вот читать не люблю, — ничуть не смутившись, ответил мой друг. — хотя и слушать мне это не хочется. Название не очень: «Кристи» — это, наверное, что-то про игру в карты. Никаких динозавров или инопланетян, — в конце фразы Миша кивнул на кинотеатр, мимо которого мы проходили.
Я не ответил, всё ещё думая о той кассете. «Агата Кристи». Если это не карты, то что? Может, какая-то женщина? И почему её имя написано на кассете так же, как на книжке? Странно. Но интересно.
— Слышь, Лёх, — Миша дёрнул меня за рукав, — а давай завтра опять сходим? Только с деньгами.
— Где ты деньги возьмёшь?
— У деда спрошу. Он добрый. Скажу — на жвачку.
— И он даст?
— Ну, если грустное лицо сделать — даст.
Я прикинул: дед у Миши действительно добрый. И если сделать грустное лицо, то шансы есть. Но на жвачку денег дадут ровно на жвачку. А на брелок уже нет. На кассету — тем более. Значит, нужен другой способ.
— Ладно, — сказал я. — Завтра решим.
Мы дошли до арки. Двор встретил нас тишиной. Никто не кричал из окон, никто не спалил. Я выдохнул: всё обошлось.
На лавочке у подъезда сидела соседка, тётя Зина, и лузгала семечки. Она посмотрела на нас с подозрением. Так она смотрела на всё, что двигалось.
— И где вас носило? — спросила она без особого интереса.
— У будки сидели, — не моргнув глазом соврал я. Кирпичная трансформаторная будка за соседним домом всегда было отличным алиби.
— Ну-ну, — она сплюнула шелуху. — Смотрите у меня. Будка — она для тока, а не для игр. Дёрнет — и нет пацанов.
— Не дёрнет, — сказал Миша. — Она гудит, но не дёргает.
— Гудит — значит, работает. А работает — значит, опасная. Всё, брысь отсюда.
Мы не стали спорить. Тётя Зина была вредной, но не злой. Просто ей было скучно. Взрослым вообще часто бывает скучно, я это уже начинал понимать.
За играми и короткими вылазками время пролетело незаметно, и через два месяца наступил наш выпускной из детского сада. Правда, официально это называлось «утренник», хоть и проводили его после обеда. Видимо, никто из взрослых не увидел общего корня со словом «утро». Взрослые вообще часто неверно истолковывают слова или применяют странные фразочки. Например, про людей, ведущих пустую беседу, они говорят «лясы точат». Я очень долго пытался найти у себя эти самые лясы, но в предполагаемом месте их нахождения, если верить рассказам родителей, в итоге обнаружились обычные скулы.
Но вернёмся к утреннику. После обеда мы порепетировали свои номера в группе, а затем нас отвели в зал для музыкальных занятий. Именно здесь мы много раз пели песню про мальчишек, что уходят в бой в солдатском строю. Песня эта мне очень нравилась: она была одной из немногих величественных вещей, окружавших нас в ту пору.
В музыкальном зале пахло хлоркой и детсадовской столовой. Спустя тридцать лет хлорка куда-то исчезла, а вот этот густой столовский запах до сих пор пронизывает дошкольные учреждения. Родители сидели на расписанных хохломой детских стульчиках, расставленных в три ряда, и лица их были радостными. Увидеть улыбающимися сразу несколько взрослых в то время было редкой удачей.
Первым номером шёл танец девчонок, который они репетировали целых два месяца. За время репетиций все незамысловатые движения успели выучить и мальчишки, поэтому прямо со своего места Миша старательно повторял танец чуть ли не лучше самих маленьких танцовщиц. А учитывая его крупные габариты, внимания ему доставалось ничуть не меньше.
Затем мы читали стихи. Я рассказал тот, в котором призывал школу встречать «активиста, заводилу и артиста». Что такое «активист», я не знал, но слышал это от Шварценеггера в фильме про роботов, который однажды вечером крутили по телеку. Фильм мне безумно понравился. Там было вообще всё: и роботы, и драки, стрельба, взрывы. А ещё у главного героя в двенадцать лет уже был собственный мотоцикл! Мне стало казаться, что у меня он тоже скоро появится, осталось лишь подождать пяток лет. В общем, очень даже хорошо, что в тот день на улице поливал ливень и нас не пустили гулять во двор.
После всех заготовленных номеров одна из воспитательниц — никак не могу вспомнить её имя, кажется, Вера Петровна — произнесла напутственные слова. Она говорила о том, что мы сделали важный шаг в большую жизнь, впереди нас ждет яркая школьная пора, и теперь мы просто обязаны быть сильными, смелыми и не бояться трудностей.
— А сейчас у вас состоится небольшое чаепитие! — закончила она свою речь.
— Ура!!! — Миша вскочил со стула и побежал к бабушке. — Сейчас песни петь будем! — обрадовался он и немедленно затянул:
А мы ему по жопе чайником,
И научим танцевать!
Но тут же получил от бабули лёгкий подзатыльник и поспешил объясниться:
— Ну а что? Это народная! Я её по радио у деда слышал!
Я всё ещё сидел на своём месте и мечтал провалиться сквозь пол прямо в подвал, к трубам. Щекам было горячо от чужого стыда. А вот Мише стыдно не было, ему было весело. Он вообще редко разделял понятия «можно» и «нельзя».
После чаепития нам выдали подарки — одинаковые рюкзаки с зайцем, сделанные из материала, похожего на клеёнку, — и мы отправились по домам.
По телевизору вечером не показывали ничего интересного, крутили только тревожные новости про какие-то столкновения. Поэтому я просто покрутил в руках отцовскую бензиновую зажигалку с Лениным, полистал книжку и пошёл спать. Но заснуть долго не удавалось: до школы оставалось совсем мало времени, а я всё ещё не знал, кем хочу стать, когда вырасту. Как же я буду учиться, если не понимаю, что именно пригодится мне в будущей профессии?
Мише в этом плане было гораздо проще: он всегда твёрдо заявлял, что станет сварщиком. Дед по секрету сообщил ему, что «без толкового сварщика ничего в мире не делается». А для этого нужно научиться всего лишь читать чертежи, но и с этим проблем быть не должно — дед обещал научить, как только Миша немного подрастёт.
И в тот вечер я наконец принял решение. Мне отчаянно захотелось стать продавцом аудиокассет. Ну или на крайний случай брелоков. Но лучше всё-таки кассет — так можно будет каждый вечер приносить домой и слушать что-то новенькое.
Глава 3. Банты и рюкзаки.
Первого сентября я впервые в жизни проснулся по будильнику, которым меня учили пользоваться весь вчерашний вечер. Родители не смогли отпроситься с работы, поэтому в школу нас должна была отвести бабушка Миши.
Я умылся, на скорую руку перекусил бутербродами с вареньем, запил их чаем и надел приготовленную мамой форму: белую рубашку с галстуком на резинке, чёрные брюки и пиджак. Затем ещё раз проверил, всё ли уложено в рюкзак. Это было вовсе не обязательно — накануне вечером я перепроверял его как минимум трижды, но всё же это был первый шаг во взрослую жизнь, и мне просто необходимо было убедиться, что всё на месте.
Я обулся в чёрные туфли с тупыми носомами, которые мы с родителями покупали пару недель назад на центральном рынке. Эта покупка мне хорошо запомнилась: торговались мы тогда куда дольше, чем выбирали и мерили. Окончательно собравшись, я взглянул в зеркало, пригладил волосы расчёской, взял ранец и вышел в подъезд, аккуратно заперев за собой замок — правильно, как учили.
Спустившись на один пролёт лестницы, я внезапно замер. Букет! Букет для учительницы, ради которого родители вчера специально ездили на фазенду, так и остался стоять в вазе на кухне.
Пришлось подниматься обратно, снова возиться с ключами, проходить в квартиру прямо в обуви (вряд ли туфли успели сильно испачкаться в подъезде) и забирать цветы. «Всё, теперь уже точно ничего не забыто», — думал я, окончательно запирая квартиру и спускаясь во двор, где меня уже ждали Миша со своей бабушкой.
— Ну наконец-то, я уже подумал, что ты ушёл один! Без нас! — вместо приветствия заорал Мишка на весь двор.
Он был одет в похожую форму, разве что пиджак на нём был застёгнут всего на одну пуговицу, которой приходилось явно туго, да и рубашка под ним была обычная, в крупную клетку.
— Здравствуйте! Спасибо, что отведёте нас в школу, — обратился я к бабушке Миши, Нине Ивановне.
— Здравствуй, Лёша. Какой вежливый мальчик, — улыбнулась она в ответ. — Миша, учись.
— Да я тоже вежливый. Даже вежливее, просто ты не замечаешь. У тебя просто глаз запенился.
— Не запенился, а замылился, — поправила она внука. — Ладно, вежливые, пошли.
На улице было прохладно, несмотря на безоблачную солнечную погоду. Мы прошли мимо соседнего дома, затем мимо развалин, спустились к железным палаткам, в которых торговали продуктами, срезали через ещё один двор — и вот она, школа!
В школьном дворе шумела толпа, но особенно выделялись три красиво одетые женщины с табличками «А», «Б» и «В» в руках. Они стояли словно маяки, вокруг которых кружили лодки-первоклашки.
— Так, мальчишки, вам вон к той женщине с буквой «Б», — скомандовала Нина Ивановна. — Её зовут Мария Петровна. Запомнили?
— Да канеш! — согласился Миша, но я был уверен, что он даже не пытался запомнить. — Пойдём, Лёх!
Мы подошли к нашей первой учительнице и поздоровались.
— Здравствуйте, Мария Петровна! — сказал я.
— Здрасть! — громко гаркнул Миша.
— Здравствуйте, ребята! — улыбнулась она в ответ. — Далеко от меня не отходите, скоро будем выстраиваться на линейку.
Что такое линейка, мы уже знали: подобное практиковалось и в детском саду. Среди первоклассников мелькало много знакомых лиц. Рядом с нами стоял мальчишка, которого мы неоднократно встречали в нашем дворе: он вечно ходил на какие-то занятия со своей бабушкой, но на площадке никогда не появлялся, поэтому знакомы мы не были.
Тех, кто ходил со мной в одну группу, я вычислял скорее по одинаковым клеёнчатым рюкзакам с зайцем, чем по лицам. А вот у Коли Фомина и Ани Мельничук почему-то были новые, пижонские портфели: у Коли — зелёный с «Черепашками-ниндзя», а у Ани — жёлто-розовый с Барби. Эти двое попали в класс «А». Они нас заметили и явно порывались перекинуться парой слов, но им, как и нам, строго-настрого велели стоять на месте.
Сама линейка ничем особенным не запомнилась. Директор — старый невысокий мужчина с пышными усами — говорил долго: про знания, которые помогут нам построить великое будущее, и про то, что школа — это наш второй дом. Я тогда подумал, что он, наверное, просто не знает про существование детского сада. Ведь именно садик был нашим вторым домом. А школа, получается, стала уже третьим.
После речи директора высокий одиннадцатиклассник пронёс на плече мимо наших рядов Аню Мельничук, которая рьяно звонила в позолоченный колокольчик, — и линейка официально завершилась. Мария Петровна велела строиться парами.
— Мальчик с девочкой, мальчик с девочкой! Как в детском саду.
Миша немедленно схватил за руку ближайшую девочку — худенькую, с двумя огромными жёлтыми бантами, похожими на одуванчики.
— Меня Миша зовут, — сразу представился он. — А тебя как?
— Я Саша, — тихо ответила девочка. — Саша Йадчук.
Я сразу понял, что она картавит, и на самом деле её фамилия Радчук. Сам я тоже не всегда выговаривал букву «р», но последние полгода у меня получалось всё лучше и лучше.
— Очень приятно, — важно ответил Миша, и я искренне пожалел, что его бабушка уже ушла домой и не увидела, каким джентльменом может быть её внук.
Я встал в пару с другой девочкой, Олей, которая всю дорогу до класса увлечённо рассказывала мне про свою кошку и новорождённых котят, одного из которых назвали в честь её папы — Сергеем. Я слушал её вполуха и думал: «Интересно, а мне удастся уговорить родителей взять котёнка? Я всё же уже взрослый, в школу вот хожу, смогу сам за ним ухаживать».
В классе нас начали рассаживать, при этом наша с Мишей попытка занять одну парту была пресечена на корню.
Мария Петровна то и дело наводила порядок в хаосе, устроенном первоклассниками.
— Так, мальчики! Лёша остаётся на второй парте у окна, а Миша садится за ним на третью!
Рядом с Мишей оказалась уже знакомая ему Саша Радчук, а вот Олю ко мне не посадили: учительница строго объявила, что дети в очках должны сидеть исключительно на первой парте. В итоге моим соседом — точнее, соседкой — стала Вера Круглова. Она почему-то сразу показалась мне жуткой воображалой: села с идеально прямой спиной, аккуратно сложила руки на парте и смотрела строго перед собой, демонстративно не замечая меня.
За четвёртой партой, прямо за Мишей, устроился тот самый мальчик из нашего двора и Юля Семакина, ходившая с нами в садик. Во время переклички я наконец узнал его имя и фамилию — Егор Сеченов.
Я обернулся, чтобы рассмотреть его получше. Егор заметил мой взгляд и не отвернулся. Мы смотрели друг на друга секунды три. Потом он коротко кивнул, и я кивнул в ответ. На этом наше знакомство состоялось.
— Так, Тихомиров, — услышал я свою фамилию от Марии Петровны, и следом прозвучала фамилия Миши. — Отвернись от Барабанова и слушайте внимательно!
Она рассказала нам про то, как будет проходить обучение, какие предметы нас ждут и что наша главная задача — прилежно впитывать знания и выполнять домашнюю работу.
— Мария Петровна, а если мне вдруг в туалет надо будет, мне что делать? — подал голос Миша.
— Во время уроков тебе прежде всего нужно поднять руку, а затем уже задавать вопрос, — пояснила учительница. — Давай попробуем. Задай вопрос ещё раз.
— Что мне делать, если захочется выйти в туалет? — не теряя ни секунды, повторил Миша.
Класс дружно рассмеялся.
— Барабанов, ты сейчас мгновенно забыл всё, о чём я говорила, — улыбнулась Мария Петровна. — Давай ещё раз. Подними руку.
Миша послушно вытянул руку вверх на всю длину.
— Хорошо, я вижу твою руку. Киваю тебе, и теперь ты можешь говорить.
— Что мне делать, если захочется выйти в туалет?
— Всё то же самое, что ты проделал сейчас: поднимаешь руку, я это замечаю, и ты спрашиваешь, можно ли выйти. Говорить, куда именно тебе нужно, не обязательно. Всё понял? — всё так же улыбаясь, объяснила учительница.
— Да, понял, — подтвердил Миша и тут же вновь вскинул руку.
— Что такое? — удивилась Мария Петровна.
— Можно выйти в туалет? — спросил Миша, и класс зашёлся звонким детским смехом.
— Иди уже, Барабанов, иди. Над формулировками мы с тобой ещё поработаем.
Миша выбрался из-за парты и неторопливо пошёл к двери с видом человека, который только что выиграл важнейшие переговоры и теперь может позволить себе красивую паузу.
Мария Петровна проводила его взглядом и продолжила урок. Она предупредила, что каждый день у нас будет по четыре урока, без сменной обуви в школу не пустят, а первый звонок звенит ровно в восемь двадцать утра.
Миша вернулся через пять минут — довольный, будто только что совершил кругосветное путешествие.
— Ну что там? — шёпотом спросила его Саша Радчук.
— Туалет как туалет. Плитка зелёная. Накурено сильно, как в подъезде.
— А зачем ты ходил? Ты же не хотел.
— Для тренировки. Надо же с чего-то начинать.
Вскоре прозвенел звонок, и учительница разрешила нам отдохнуть десять минут.
Мы с Мишей вышли в коридор и встали возле подоконника. Все остальные первоклашки тоже жались к стенам или кучковались у окон, а мимо с криками проносились старшеклассники.
— Ну как тебе? — спросил Миша.
— Нормально. Учительница вроде хорошая. А зачем ты всё-таки в туалет пошёл?
— Да я попросился для проверки системы. Система работает: руку поднял — вышел. Всё честно, без дураков.
— Ну хорошо, что тебе всё понятно.
— Не-а, но это неважно. Важно, что я теперь знаю, как выходить. А то вдруг приспичит — а я не умею. Это же риск.
В этот момент из класса вышел Егор. Он не спеша прошёл мимо нас, остановился у соседнего подоконника и выглянул в окно. Руки в карманах, смотрит в одну точку, будто нас и нет вовсе.
— Слышь, Егор, — окликнул его Миша. — Ты чё один? Иди к нам.
Егор обернулся, посмотрел на Мишу, потом на меня, а затем просто пожал плечами:
— Можно.
Он подошёл и встал рядом. Мы замолчали, разглядывая улицу сквозь мутноватое стекло. На мгновение повисла та самая неловкая тишина, которая всегда бывает, когда совершенно разные люди впервые пытаются найти что-то общее.
— А ты ведь в сто шестом доме живёшь, так? — спросил я, не выдержав молчания.
— Так, — коротко ответил Егор.
— А мы напротив, в двадцать пятом. А чего ты во двор не выходишь гулять?
— Бабушка говорит, что во дворе делать нечего, да и всё время на секции уходит.
Прозвенел звонок, и мы вернулись в класс. На втором уроке мы рисовали животных, потому что в первый день, по словам Марии Петровны, перетруждаться было нельзя. И сразу после этого нас отпустили домой.
Мы вышли из школы втроём — я, Миша и Егор. Это вышло как-то само собой, без всякого уговора. Миша всю дорогу увлечённо рассказывал про зелёную плитку в туалете, которая «как в больнице, только веселее», и про то, что завтра он планирует попроситься выйти ещё раз — «для закрепления навыка». Егор молчал, но не убегал вперёд и не отставал. Он шёл с нами. Похоже, он ещё не решил, остаётся ли в нашей компании насовсем, но первый день определённо прошёл удачно.
