Czytaj książkę: «Снедь Кощеева»

Глава 1: Княжнина доля

Последний осенний луч медленно сползал по расписной стене светлицы: яркие птицы и диковинные цветы в золотом свете казались словно живыми. Сумерки, густые и влажные, уже наползали из углов, забирались под лавки, липли к потолочным матицам.

Весняна Всеславна сидела у красного оконца, но не глядела на потухающий мир. На коленях ее лежала стопка сшитых между собой липовых цер, испещренных письменами из «Летописца Заповедных Случаев» – толстой кожаной книги в деревянных застежках, что хранилась в железном сундуке под её кроватью. Она водила подушечкой указательного пальца по строчкам, беззвучно шевеля губами.

«…и придоша Навьи тени къ Смородине-реке, и гласъ издаша тонокъ и жалостенъ, аки комариный пискъ в ночи…»

Она читала не для утехи - «Летописец» был её учебником, долгом и тяготой с тех пор, как волхв Квасимир признал в ней дар колдовской. Княжнам её рода строго полагалось знать три вещи: ткать лицевую и закладную ткань, вести счёт казне по счетным доскам и читать знамения в старых текстах. Третье было самым важным.

Она дочитала до красной строки и отложила цер. Тьму в светлице разгонял лишь слабый огонь очага. Да в углу, подле резного чура домового, теплилась лампадка перед медным складнем с ликом Богородицы. Эту чужую святыню, как и толстую книгу Ветхого Завета, когда-то привезла из дальних земель её мать — чужеземная царевна Мария, умершая в родах. Старая служанка Адаса, пока была жива, учила юную княжну грамоте по тем чужеродным свиткам. Христианская вера в девочке так и не прижилась — на их суровой земле не верить в Навь было прямой дорогой в лапы смерти. Сам князь строго-настрого запретил дочери молиться чужому Богу, но отнять вещи покойной жены, по которой тосковал до черных дней, так и не посмел — оставил дочке на память.

За дверью в сенях заскрипели половицы, Весняна сразу узнала эту тяжелую размеренную поступь, которую не спутать с лёгкой девичьей или торопливым топотом служивых. Весняна не шелохнулась, лишь прикрыла глаза.

В светлицу вошёл князь Всеслав Миронович, её батюшка. Весняна бросила взгляд на его плечи и внутренне подобралась: отец был при полном параде. Вместо привычной мягкой домашней рубахи на нём синела парадная свита из плотного привозного сукна — короткая, скроенная вольно, чтобы не стеснять шаг. Её туго перетягивал боевой кожаный пояс с золотыми бляхами. Поверх свиты князь набросил тяжелое корзно — багряный плащ, подбитый соболем.

Весняна знала, как батюшка не любил весь этот золочёный блеск и душные меха. Богатырская кровь грела его так, что он и в лютый мороз мог ходить нараспашку, презирая боярское щегольство. Но сейчас на его правом плече блестела массивная золотая фибула, удерживая складки плаща. Это означало одно: прибыли гости, перед которыми князь обязан был явить всю мощь своего стола.

Борода его, седая и густая, как старый мох, лежала на груди двумя плетенями. Лицо, когда-то, говорят, видное, теперь напоминало дубовый чурбан, изъеденный временем и заботами. Глаза — светлые, холодные, обвели светлицу и остановились на дочери.

— Вставай, дщерь, — сказал он, и голос его был глух, словно доносился из-под земли.

— Батюшка, — тихо отозвалась Весняна.

Обычай требовал встать и поклониться в пояс, но в её жилах застыла упрямая тяжесть — она еще злилась на отца за вчерашний несправедливый выговор и наказ три дня безвылазно читать летопись. Сглотнув горечь, Весняна медленно поднялась с лавки, но спины не согнула:

— Что повелишь, князь?

Князь не ответил сразу. Его взгляд скользнул по церам на лавке, по девичьему станку с недотканным полотном, по сундуку с приданым в углу. Всё было обычно, но взор его посуровел, помрачнел, и Весняне было не понять, отчего.

— Следуй за мной. Ягиня ждет, — бросил он коротко и развернулся, выходя в сени.

Сердце Весняны пропустило удар, а затем бешено заколотилось в самое горло. Ягиня. Живое воплощение Хозяйки Порубежья, плоть от плоти самой Нави. Они никогда не приходят в терема живых просто так. Если Яга прислала сюда свою добрую бабу, сотканную из навьего тумана, значит, случилась беда, которую не залить кровью и не исправить заговором.

Сдержав вопросы, Весняна лишь крикнула служке принести её парчовый опашень на куньем меху да кованный серебряный венец. Ей хотелось прибрать тяжелые волосы, в которых уже покалывала, просыпаясь, колдовская Ярь, но прятать косу под глухой чужеземный платок она не собиралась — не перед гостями Нави.

Вскоре они уже шли по длинным, тёмным переходам княжьего терема. Под ногами мягко поскрипывали сосновые половицы, пахнущие смолой и сыростью. Из-за дверей доносились обрывки разговоров, запахи жирного ужина, плач младенца из челядной. Обычная, мирная жизнь, но Весняна шла сквозь неё, как призрак. Неясный страх сжимал сердце, будто стальными тисками. «Быть беде», — только и билась в голове мысль.

Они минули и парадную гридницу, и гостевой терем, спустившись вместо этого по крутой лестнице в подклет. Князь не повёл её к кладовым с припасами, а двинулся дальше, в самую глубь и сырость подполья, пока не остановился перед массивной дубовой дверью, окованной полосами железа. На потемневшем дереве было выжжено «Навье око» — переплетение трёх треугольников. Клеймо, которое её род использовал только для самого страшного.

Князь навалился плечом и отворил дверь; та поддалась со скрежетом, волочась по земляному полу.

Внутри уже ждали. Маленький покой встретил их тяжёлым духом: пахло сухими травами, старым воском и чем-то ещё — сладковатым, приторным запахом тлена. Эту удушливую волну не могли перебить даже дымящиеся в углу курильницы с полынью и зверобоем. От затхлой сырости и кадильного чада у Весняны мгновенно заломило виски. Сердце заколотилось ещё сильнее. В центре каморки стоял простой деревянный стол, а на нём — открытая коробья, окованная потемневшим серебром.

Рядом, на лавке, сидела баба в тёмном платье, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем борозды на весенней пашне. Весняна затаила дыхание, узнав её. Бабка Костяница. Старая знахарка, проводница душ и одна из немногих Ягинь, что годами безвылазно жили в Яви среди людей. Старуха что-то шелестела над глиняной чашкой с тлеющими углями, но умолкла, стоило им переступить порог. Её глаза, мутные, будто затянутые белёсой плёнкой, медленно уставились на княжну.

Князь подошёл к коробье.

Смотри, дщерь, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на усталую жалость. – Смотри и понимай.

Он достал из коробьи предмет, завёрнутый в кусок тонкой, пожелтевшей от времени холстины, развернул и положил что то на стол. Весняна приблизилась вглядываясь, и почти отшатнулась с ужасом – на столе лежала кукла, да непростая.

Она была сшита из потемневшего льна, набита, судя по запаху, сухой полынью и крапивой. Но лицо… Лицо было вышито с такой чудовищной, болезненной тщательностью, что Весняна узнала его сразу — не раз видела на парсунах предков. Тонкие, строгие брови, высокие скулы, знакомый изгиб губ и крошечная родинка над левым веком. Это было лицо прабабки Добронеги, второй княгини их рода и последней ткачихи с колдовским даром, что ушла за кромку ровно век назад, прожив до того больше сотни лет.

А платье… у нее, княжеской дочери, никогда не было кукол одетых так красиво. Маленькие роскошные одежды былых времен были точной копией настоящих — каждый орнамент, каждая жемчужинка аккуратно вышиты неизвестными мастерицами.

Нижняя сорочка была сшита из тончайшего, пожелтевшего от времени византийского шёлка, её широкие рукава перехватывали у запястий крошечные литые кольца наручей. Поверх сорочки красовался алый праздничный навершник из тяжелой парчи. Подол его был усыпан мелким речным жемчугом, а грудь закрывали богатые бармы. Тряпичные ножки украшали сапожки из мягкого червлёного сафьяна с тиснением, а прикрывала наряд искусная соболиная шубка.

Тонкие пряди настоящих волос куклы были сплетены в одну тугую косу, а голову венчала высокая коруна — девичьей венец, сплошь саженый жемчужными зёрнами, с которого к плечам спускались золотые рясны с крошечными колтами.

Залюбовавшись, Весняна на миг забылась, но вдруг поняла: наряд – точная копия того, в котором Добронегу похоронили, о чем сказано в «Летописце». Весняна особо тщательно помнила его от того как тогда удивлялась – почему вдову хоронили в девичьих одеждах невесты на выданье. Квасимир тогда от вопроса отмахнулся, мол, подрастешь — узнаешь.

Теперь эта кукла словно живая будто смотрела на нее своими глазами нитками. Но самое страшное другое — грудь тряпичной фигурки, в самое сердце, было воткнуто пять длинных, тонких игл. Они почернели от старости, но острия их блестели в свете лампады зловещим, живым блеском.

Знаешь, что это? – спросил князь.

Наветная кукла, – прошептала Весняна. Голос ей изменил. – На порчу и смерть.

Нет, – вмешалась Бабка Костяница, её скрипучий голос заполнил маленькую каморку. – Не на смерть, дитятко. На жизнь долгую-предолгую. Это – Снедь Кощеева.

Весняна вздрогнула и сердце словно ледяные тиски сжали. Только Яга да ее Ягини могли позвать Навьего Бога по имени и не накликать беду.

Каждая игла, – продолжала старуха, тыча костлявым пальцем в куклу, – это год жизни, что прабабка твоя Добронега отдавала супротив воли. Иглу втыкали чрез нее нить тянули из самой Яри и в клубок вплетали. Чтоб спал Бессмертный, не просыпался, а род твой – жил и земли этого удела, чья доля стать безжизненной ледяной пустыней, были плодородны и многолюдны. А она здесь, круглый год в терему пряла нить, в самую длинную ночь напитывала нить силою жизненной. И так сто годов. А Кощей сто годов клубок разматывает и пока держится цикл на землях княжества царит весна.

Князь взял куклу в руки. Казалось, тряпичное тело ещё хранило остатки тепла.

В Нави шевеление, дочка, – сказал он, и теперь в его голосе звучала неподдельная, звериная усталость. – Знаки все налицо: реки вспять пошли, иней на могилах в летнюю пору выступил, тени у погостов в полночь говорящими стали. Кощей просыпается – волхвы сказывают, после зимнего солнцестояния совсем очнется. Удержать его можно только одним – новым клубком. Новой Снедью.