Czytaj książkę: «Сдача с Апокалипсиса»
Глава 1. День сурка
Пятница пахла в Москве одинаково уже пятнадцать лет. Не дождем, не выхлопными газами Третьего транспортного кольца и даже не шаурмой из ларька на углу — всё это было лишь фоном, дешевым парфюмом мегаполиса. Настоящий запах пятницы для Регины Вильдановой был запахом остывающего растворимого кофе «Жокей» и талька от резиновых перчаток кассира супермаркета эконом-класса.
Регина стояла за кассой номер четыре, механически проводя сканером по штрихкодам: пакет гречки (акция), батон белого (вчерашний, скидка тридцать процентов), пачка маргарина. Пластиковый корпус сканера нагрелся до температуры тела. Бип. Следующий клиент. Лицо без лица, глаза, смотрящие в экран смартфона.
— Пакет нужен? — спросила Регина в восемь тысяч четыреста двадцать первый раз за этот месяц. Мужчина вздрогнул, словно забыл о существовании материального мира, кивнул, приложил карту к терминалу. Пик. Сдачи ноль. Он ушел, оставив после себя слабый аромат дорогого одеколона, который казался здесь оскорблением.
Регина посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках пальцев стала пергаментной еще лет пять назад, хотя ей всего сорок семь. Или уже сорок восемь? Она поймала свое отражение в темном экране выключенного монитора соседней кассы. Усталые глаза цвета жженой умбры, морщинки-лучики у внешних уголков, которые когда-то называли смешливыми, а теперь они просто были сеткой трещин на высохшей глине. Седая прядь у левого виска, которую она перестала закрашивать три года назад — какая разница, если краска смывается потом через неделю, а волосы все равно растут пепельными?
Ее жизнь была идеальным метрономом. Тиканье этого механизма началось в Ташкенте, в промозглом феврале 1977 года, когда повитуха приняла ее, синюю и орущую, прямо на полу старой махаллинской квартиры с облупившимися фресками на потолке. Отец — инженер-гидротехник, мать — библиотекарь. Тихая, интеллигентная семья советской Средней Азии, где книги пахли пылью и солнцем сильнее, чем улицы.
Она поступила на филологический факультет ТашГУ легко, играючи. Узбекский, русский, латынь, старославянский — языки ложились в ее голову, как ровные стопки белья в шкаф. Но слова мертвых поэтов быстро потеряли вкус. Ей хотелось копать глубже, буквально под землю. На третьем курсе филфака она параллельно, почти тайком от родителей, перевелась на исторический. Археология манила ее песками Хорезма, скифскими курганами и загадками исчезнувших цивилизаций. Она спала по четыре часа, глотала пыль в институтских архивах и мечтала найти затерянный город. Почти закончила оба. Ключевое слово — почти. Диплом историка так и остался грудой неразобранных полевых дневников, потому что девяностые годы ударили по семье тяжелым камнем. Работы не было. Будущего не было.
В девяносто восьмом она собрала один старый фибровый чемодан и купила билет в плацкарт до Москвы. Ехала на заработки, мыть полы в подъездах и раскладывать товар на рынках, чтобы выжить. А нашла Захара Вершинина.
Захар был похож на героя плохого советского кино про геологов — широкоплечий, громкий, с вечно обветренным лицом и руками, которые могли согнуть гвоздь. Он увидел ее, продрогшую, пытающуюся продать банку соленых огурцов собственного приготовления у метро «Текстильщики», купил сразу десять банок, накормил горячим беляшом и сказал: «Замерзнешь же, чудо. Поехали ко мне, я тут недалеко, в Бибирево».
Его квартира оказалась полуподвалом, но там было тепло. Через полгода они расписались. Регина думала, что вот оно, спасение. Твердая почва вместо зыбучих песков эмиграции. Она бросила попытки доучиться, устроилась продавцом в продуктовый. Жизнь вошла в колею. Густую, вязкую, как тот самый маргарин, который она пробивает сейчас на кассе.
А потом, ровно пятнадцать лет назад, Захар пропал.
Он работал тогда снабженцем на стройке, мотался по области. Выехал из Мытищ во вторник утром на своей ржавой «Ниве» и исчез. Ни звонка, ни следов аварии на трассе, ни заявления от партнеров по бизнесу. Менты покрутили пальцем у виска: долгов нет, врагов вроде тоже, может, загулял мужик? Поищем для порядку пару недель.
Две недели превратились в месяцы, месяцы — в годы. Родня Захара, живущая где-то под Рязанью, сделала круглые глаза: знать его не знаем, мало ли кого наша фамилия притягивает. Своя родня Регины осталась в Ташкенте, связи оборвались еще в нулевые. Так она осталась одна в той самой квартире в Бибирево, которая со временем приватизировалась, обзавелась пластиковыми окнами и хорошим ремонтом, но внутри осталась склепом.
Никаких близких. Никаких подруг. Коллеги с работы испарялись из ее жизни быстрее, чем выдохшийся углекислый газ из открытой бутылки минералки. О чем говорить с двадцатилетними девчонками-кассирами, обсуждающими новых блогеров? О чем говорить с пятидесятилетними женщинами, чьи разговоры сводились к болезням детей и ценам на дачные теплицы?
Ее день выглядел так: 06:30 — звонит будильник с советским гимном, скачанный на кнопочный телефон. 07:00 — овсянка на воде, чай без сахара. 08:00 — автобус №274, давка, чужие локти в ребрах. 09:00 — 22:00 — супермаркет. Бип-пакет-нужен-бип. 23:00 — пустая квартира. Ужин из того, что удалось вынести из списания (сегодня будет вчерашний творог). 23:30 — телевизор. Старые советские комедии или дешевые детективы, где убийца всегда садовник. 00:00 — сон. Без сновидений.
День сурка. Год сурка. Пятнадцатилетний цикл грызуна, грызущего собственную хвостовую кость.
Иногда, глядя на жирное пятно от супа на старых бумажных обоях в кухне, Регина ловила себя на мысли, что если завтра она просто не выйдет из дома, мир этого не заметит. Кассиршу заменят другой. Автобус поедет полупустым. Супермаркет сэкономит на фонде оплаты труда. Она была функциональной единицей, призраком, обслуживающим других живых людей.
Именно в такие моменты, обычно на третьей неделе февраля, когда московская серость становилась физически невыносимой, ей начинал сниться песок. Раскаленный, хрустящий на зубах воздух Хорезма. И мысль о побеге оформлялась в конкретный план.
Не в Турцию, не в Таиланд. В деревню. Очень отдаленную. Где-нибудь в Костромской области или под Архангельском, куда ведет разбитый лесовозный зимник, существующий только три месяца в году. Купить развалившуюся избу, поставить печь, выкопать сортир. Стать отшельницей-затворницей.
У нее были сбережения. Небольшие, скопленные отказом от новой обуви и врачей, но их хватило бы на старую избу и год тишины.
План спасения имел прикладную цель. Регина давно поняла, что единственный способ не сойти с ума в этой рутине — создать свою собственную вселенную. Ту самую книгу мечты, которую она вынашивала годами. Рабочее название крутилось в голове: «Археология невозможного». Это должен был быть не роман, а плотный, документальный, пропитанный ужасом и восторгом трактат. О мистике, о тайнах, о непознанном в обычных археологических постройках. Почему Стоунхендж стоит именно там? Кто на самом деле вырезал лица на горе Немрут-Даг? Куда ведут нижние уровни пирамиды Джосера, замурованные бетоном египетского правительства? Она собирала эти факты годами, записывая их огрызком карандаша на полях чеков из магазина.
Она знала структуру всех глав. Знала, какими источниками подтвердить каждую безумную теорию. Ей не хватало только одного — первобытного, животного страха перед настоящим неизведанным, чтобы книга ожила. Живя в бетонной коробке, бояться можно только повышения цен на ЖКХ.
Сегодняшняя смена тянулась особенно долго. Голова гудела от гула ламп дневного света. Регина отсчитывала минуты до закрытия. Двадцать минут. Десять. Пять.
Она потянулась, чтобы снять табличку «Открыто» с двери, и задела локтем стойку с газетами. Старая районная пресса посыпалась на грязный ковролин. Чертыхнувшись, Регина начала подбирать листы.
И замерла.
На первой полосе газеты «Вестник Бибирево» от сегодняшнего числа, 28 августа 2026 года, красовалась огромная фотография. Мэр города открывал новую станцию метро. На заднем плане виднелась мозаика. Обычная советская мозаика с космонавтами, выложенная синей плиткой.
Но Регина точно помнила эту стену. Еще вчера вечером, когда она возвращалась домой, стена была облицована бежевым керамогранитом. Никакой мозаики там не было последние десять лет. Более того, станция называлась «Лианозово», а в газете черным по белому было написано: «Станция "Алтуфьево-Фестивальная"».
Сердце пропустило удар. Галлюцинация? От переутомления? Она схватила газету дрожащими пальцами. Бумага была настоящей, типографская краска чуть смазалась на сгибах. Дата — сегодняшняя. Тираж — сто тысяч экземпляров.
— Вильданова! — рявкнула администратор зала Зинаида Петровна, женщина-шкаф. — Ты закрываешься или решила тут заночевать? Инвентаризацию никто не отменял!
Регина вздрогнула, сунула газету в карман рабочего халата, заперла кассу и поплелась в подсобку считать коробки с консервированным горошком. Руки делали привычную работу, пересчитывая зеленые банки, а мозг лихорадочно пытался переварить увиденное. Газета. Мозаика. Название. Мелочь. Всего лишь деталь. Может, она сама перепутала? Переутомление.
Закончив с инвентаризацией, она вышла на улицу. Августовская ночь дышала бензиновым жаром. Регина пошла дворами, срезая путь к своему панельному гробу. Фонари мигали, издавая низкочастотный гул.
Возле третьего подъезда сидели местные алкоголики. Один из них, Лёлик, местный сумасшедший, которого подкармливали всем домом, вдруг перестал раскачиваться на скамейке. Он смотрел прямо на Регину. Его глаза в свете луны казались абсолютно черными, без белков.
— Госпожа… — просипел он, и голос его звучал так, будто говорил сквозь толщу воды. — Песок сыпется…
Регина ускорила шаг. Сердце колотилось уже не от усталости, а от липкого, иррационального ужаса. Лёлик никогда не разговаривал связно. Он мычал и просил мелочь.
Она влетела в квартиру, дважды провернула замок и прислонилась спиной к двери. В ушах шумело.
Нужно выпить валерьянки. Нужно спать. Завтра снова на смену. День сурка.
Регина прошла на кухню, щелкнула выключателем. Свет моргнул и загорелся. Она открыла холодильник, достала бутылку кефира. Потянулась за стаканом, висевшим на кронштейне.
Ее пальцы наткнулись на холодный тяжелый металл.
Она медленно опустила взгляд.
Стаканов на кронштейне не было уже лет пять. Она разбила последний во время ссоры с воображаемым Захаром и выбросила осколки. Сейчас на крючке висел старинный медный подстаканник с изображением Спасской башни, инкрустированный тусклым стеклом. Такие были в поездах дальнего следования в ее детстве.
За ее спиной раздался тихий, сухой треск. Словно сломали сухую ветку.
Регина резко обернулась. Никого. Только стол, табуретка, мойка.
Треск повторился, на этот раз ближе. Он шел от окна.
Она подошла к балконной двери, приоткрытой по случаю духоты. На широком пластиковом подоконнике лежало оно.
Чернильное перо. Огромное, вороньего крыла, металлическое, с изящной резьбой на колпачке. Оно светилось изнутри слабым фиолетовым светом. Рядом с ним не было никакой ручки, никакого держателя. Перо просто парило в миллиметре над пластиком, едва заметно вибрируя.
Регина узнала его мгновенно.
Это было перо Ивана Карловича Штольца, ее любимого преподавателя истории древнего мира в ташкентском институте. Старик умер от сердечного приступа в две тысячи втором году. Перед смертью он подарил ей это перо — семейную реликвию, привезенную его дедом откуда-то из-под Самарканда, сказав: «Пока пишешь этим, Региночка, ты будешь помнить истину, какой бы страшной она ни была». После похорон перо бесследно исчезло из ее общежитской тумбочки. Она искала его неделями, решив, что кто-то украл единственную память о наставнике.
И вот оно здесь. Спустя тринадцать лет. Парит над подоконником в Бибирево.
Рука сама потянулась вперед. Логика кричала, что нужно вызвать скорую, проверить давление, сдать анализ на наркотики в водопроводной воде. Но другая часть Регины, та самая, что хотела уехать в лес писать книгу о мистике, знала: логика закончилась сегодня днем, вместе с несуществующей мозаикой на станции.
Едва ее пальцы коснулись холодного металла, как зрение изменилось. Квартира не изменилась, но она начала видеть слои. Сквозь обои проступила старая газета тридцатых годов. Сквозь линолеум — гнилые доски барака, построенного пленными немцами. А воздух… Воздух наполнился движением.
По углам кухни, цепляясь за ножки стола, поползли тени. Они не отбрасывались предметами, у них не было источника. Они были самодостаточны. Плотные, аспидно-черные, похожие на разлитую нефть. Одна такая тень отделилась от плинтуса и метнулась к ней.
Регина вскрикнула, отшатываясь. Перо в ее руке вспыхнуло ослепительно-белым светом. Тень, уже дотянувшаяся щупальцем до ее колена, зашипела, как сало на сковороде, и втянулась обратно под батарею.
Она тяжело дыша смотрела на перо. Истина. Иван Карлович предупреждал.
Снова треск. Теперь он раздавался от входной двери. Громкий, настойчивый, царапающий звук. Кто-то водил чем-то острым по металлу замка снаружи.
— Открой, Регина, — позвал из-за двери знакомый, родной голос. Хрипловатый баритон Захара. — Я вернулся, милая. Замерз жутко. Пусти погреться.
Регина вжалась в стену. Захар мертв. Или бросил ее. Или сгнил в лесу. Прошло пятнадцать лет.
— Я сменил замки, дорогой, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Проваливай.
Голос обиженно хмыкнул, и скрежет прекратился. Вместо него послышалось тяжелое, влажное дыхание зверя прямо за дверью.
Регина выставила руку с пером вперед. Свет резал глаза, заставляя слезы течь по щекам. Тени в панике заметались по кухне, сбивая табуретки. Они скользили по стенам вверх, к потолку, пытаясь спрятаться в люстре.
Скрежет возобновился, но теперь он шел сверху. С потолка. Какая-то тяжесть ворочалась на чердаке пятиэтажки, проламывая перекрытия. Посыпалась штукатурка.
Внезапно свет погас. Вся Москва погрузилась в темноту — отключился блуждающий рубильник, обычное дело для окраин.
Кухню освещало только фиолетовое сияние пера.
Из вентиляционного отверстия под потолком вниз головой спустилось существо. Оно напоминало человека, но суставы выгибались в обратную сторону, а кожа напоминала мокрый картон. Существо открыло рот — слишком широкий, полный тонких игл-зубов — и издало звук лопающегося пузыря.
Оно прыгнуло.
Регина не думала. Ее тело, тренированное годами выживания в агрессивной среде мегаполиса, сработало само. Она перехватила перо, как стилет, и вонзила его существу прямо туда, где у человека находится солнечное сплетение.
Раздался оглушительный визг, переходящий в ультразвук. Существо рассыпалось. Не упало трупом, не растаяло — именно рассыпалось горсткой жирной, вонючей черной земли, похожей на золу. Запахло озоном и древним склепом.
Наступила тишина. Такая густая, что звенело в ушах. Регина стояла посреди разгромленной кухни, прижимаясь спиной к холодильнику. В одной руке — перо, все еще пульсирующее успокаивающим теплом. Во второй — ничего. Земля впиталась в линолеум.
Она медленно сползла на пол. Ноги больше не держали.
День сурка закончился. Календарь порвался.
Где-то в глубине квартиры, в зале, старые механические часы-кукушка, стоявшие без завода с двухтысячного года, внезапно дернули гирьками и прохрипели полночь. Раз, два, три… двенадцать раз.
Когда последний «ку-ку» утих, Регина заметила на столе то, чего там раньше не было. Толстая тетрадь в дерматиновой обложке. И рядом с ней — шариковая ручка. Самая обычная, синяя, копеечная.
Она взяла ручку. Пальцы слушались плохо. Открыла первую страницу.
Перед глазами все еще стояли черные капли существа, исчезающие в полу.
«Что это было?» — вывела она каллиграфическим почерком, которому учил ее отец. Буквы получились слишком ровными, готическими.
Как только точка была поставлена, буквы на бумаге начали стремительно бледнеть, пока не исчезли совсем, оставив девственно чистый лист.
Регина усмехнулась. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки впервые за долгие годы. Адреналин отступал, оставляя место звенящей ясности.
Иван Карлович оказался прав. Перо действительно помогало помнить истину. Но писательство требовало инструментов попроще. Если хочешь оставить след в этом сошедшем с ума мире, нельзя использовать магию. Магия исчезает. Нужны простые человеческие вещи. Шариковая паста. Бумага. И готовность принять тот факт, что твой мертвый муж оставляет тебе послания на песке, а соседи превращаются в нефть.
Она решительно встала, прошла в спальню и вытащила из-под кровати старый туристический рюкзак мужа. Тот самый, с которым он собирался в походы выходного дня. Кожаный, потертый, надежный.
Если реальность дала трещину, сидеть в эпицентре землетрясения глупо. План с деревней отменяется. Кажется, придется ехать туда, где трещины между мирами шире всего.
Она вспомнила статью, прочитанную в каком-то желтом журнале в очереди в поликлинике. Место силы. Геометрический центр аномалий. Египет. Пирамиды.
Регина открыла платяной шкаф. Нужно было собрать всё необходимое для выживания где угодно. Костюм Адама ей не подходил, значит, нужны прочные штаны, ботинки и минимум иллюзий. Суровая правда заключалась в том, что ее монотонная жизнь была лишь анестезией перед операцией. И операция началась сегодня в полночь.
Она посмотрела на кухонный стол. Перо лежало тихо. Но Регине показалось, что в темноте комнаты, среди мечущихся теней, которые теперь боялись высовываться из-под плинтуса, прошелестел одобрительный шепот: — Наконец-то... госпожа.
Глава 2. Первые странности
Утро началось не с будильника, а с запаха озона и застарелой пыли, въевшейся в ноздри. Регина Вильданова открыла глаза и уставилась в потолок. Желтоватое пятно от давнего затопления соседями сверху сегодня имело форму кляксы Роршаха — вчера это была просто бесформенная амеба. Она моргнула. Пятно осталось прежним.
Сердце, только-только успокоившееся после ночной вакханалии на кухне, снова пропустило удар. Галлюцинации? Отравление угарным газом? Белочка, которая приходит не к алкоголикам, а к кассирам супермаркетов на фоне хронического недосыпа?
Регина села на кровати. Старые пружины матраса скрипнули фальшивой нотой «ре». Раньше они всегда скрипели «ми». Это было настолько привычно, что она просыпалась именно от этого звука, как собака Павлова. А сейчас звук был другим. Чужим.
Она встала и прошлепала босыми ногами на кухню. Нужно было заземлиться. Чайник, вода, электричество — физика низких уровней обычно самая стабильная.
На кухонном столе царил порядок, который она не наводила. Тарелка стояла не слева от солонки, а справа. Деревянная лопатка лежала параллельно краю стола, хотя Регина всегда бросала ее перпендикулярно. Мелочи. Сущий вздор, игра расшалившегося подсознания или банальная лунатизм. Она могла встать ночью, чтобы попить воды, и машинально переложить вещи.
Но когда она открыла кран, оттуда потекла вода цвета разбавленного марганцовочного раствора. Густо-розовая, пахнущая железом и чем-то сладковатым, похожим на перезрелую вишню.
— Этого не может быть, — вслух сказала Регина своему отражению в темном окне. — В Москве розовая вода бывает только в день ВДВ, и то исключительно из носа.
Она закрыла кран. Открыла снова. Вода текла прозрачная, хлорированная, скучная. Розовое видение длилось ровно три секунды.
Регина оперлась ледяными руками о столешницу. Если мир сошел с ума, нужно искать точку опоры. Ту самую константу, которую нельзя подделать.
Ее взгляд упал на подоконник. Чернильное перо Ивана Карловича Штольца исчезло. Вместо него там лежал обычный граненый стакан, на треть наполненный мутной водой, где плавали чаинки.
Регина медленно подошла ближе. Она точно помнила: перед сном она спрятала перо в жестяную коробку из-под леденцов и убрала ее на верхнюю полку антресоли над холодильником. Чтобы не искушало. Чтобы пальцы сами не тянулись писать истину посреди ночи.
Она осторожно коснулась стакана. Стекло было холодным, запотевшим изнутри. Обычная физика. Но едва подушечка пальца оказалась в миллиметре от края, пространство вокруг дрогнуло, словно изображение на старом телевизоре при плохом сигнале. Граненая ножка стакана пошла рябью. Мутная вода на секунду стала густым, иссиня-черным золотом, в котором вспыхивали созвездия. И вот уже вместо стакана на подоконнике лежит оно. Тяжелое металлическое перо. На его острие дрожит капля чернил, которые светятся в утреннем полумраке фиолетовым.
Как только Регина осознала что видит, иллюзия рухнула. Стакан с чаинками вернулся на место. Но память осталась.
Иван Карлович говорил ей тогда, в душном ташкентском кабинете девяносто шестого года, протягивая этот артефакт: — Люди живут во сне, Региночка. Они смотрят на стену пещеры и думают, что видят реальность. Большинство так и умирают, считая тени реальностью. Но есть предметы… катализаторы. Они работают как дефибриллятор для сознания. Пока ты пишешь этим пером, твой мозг отказывается принимать ложные синапсы. Ты будешь видеть матрицу кода. Помнить истинное положение вещей. Но будь осторожна. Тот, кто начинает отличать сон от яви, становится видимым для тех, кто этот сон населяет.
Тогда она посмеялась над старым чудаком, любителем Блаватской и запрещенного Кастанеды. Теперь шутки закончились.
Регина взяла перо. Металл обжег кожу приятным, бодрящим холодом. Она прошла в комнату, включила телевизор. Старенький «Рубин» прогрелся долго, экран сначала покрылся мелкой сеткой помех, а затем выдал заставку новостей Первого канала. Дикторша с идеальной укладкой рассказывала об открытии новой ветки метро.
— …станция «Бабушкинская-Парк», — улыбалась дикторша, демонстрируя инфографику. — Названа в честь первого московского космонавта Василия Бабушкина, совершившего суборбитальный прыжок в одна тысяча девятьсот сорок девятом году…
Регина замеряла дыхание. Она знала историю Москвы лучше, чем таблицу умножения. Не было никакого космонавта Василия Бабушкина. Станция называлась просто «Бабушкинская», в честь полярного исследователя. И никакой «Парк» к ней никогда не лепили.
Она переключила канал. На втором шел прогноз погоды. Симпатичный мужчина в костюме указывал на карту России. — А вот здесь, уважаемые телезрители, образовался уникальный атмосферный фронт! Над Кольским полуостровом зависли идеальные геометрические облака в форме правильного октаэдра. Местные жители называют их «Небесными игральными костями». Ученые разводят руками!
Регина выключила телевизор пультом. Экран погас, но динамик еще секунду продолжал вещать тихий белый шум, прежде чем окончательно затихнуть.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Из глубины зазеркалья на нее смотрела женщина с абсолютно белыми глазами. Зрачков не было, радужки не было — сплошное молочное бельмо. Через две секунды наваждение схлынуло. Обычные, покрасневшие от бессонницы карие глаза.
— Так, — сказала Регина своему отражению. — Спокойно. По порядку. Вариант первый: я схожу с ума. Классическая параноидальная шизофрения, отягощенная стрессом и дешевым растворимым кофе. Симптомы: визуальные и аудиальные галлюцинации, искажение восприятия пространства, бред преследования. Лечение: галоперидол, вязки, мягкая комната. Вариант второй: мир действительно ломается. И я — либо свидетель, либо причина, либо деталь механизма.
Она вернулась на кухню и заварила чай. Настоящий, крупнолистовой цейлонский, найденный на дальней полке. Сахар ложечкой в кружку. Размешать по часовой стрелке. Всё должно быть ритуально правильно, чтобы удержать крышу на месте.
Сахар никак не хотел растворяться. Кристаллы крутились в кипятке, сталкивались, издавая тонкий звон хрусталя. Регина наклонилась ниже. Внутри каждой крупинки сахара, если смотреть достаточно долго, открывался крошечный пейзаж: пустыня, по которой брели верблюды размером с молекулу.
Регина резко выдохнула, отворачиваясь. Она больше не могла доверять своим глазам. Пришлось подключать другие органы чувств.
Она сняла домашний халат и переоделась в джинсы и свитер. Натянула кроссовки. Если мир хочет играть в прятки, она пойдет гулять. Физическая нагрузка убивает психоз эффективнее таблеток. Плюс, ей нужно проверить маршрут до работы. Автобус номер 274. Остановка «Дом быта». Пять остановок. Три минуты пешком через дворы.
В подъезде пахло кошками и жареным луком. Лампочка на третьем этаже мигала с частотой сердечного приступа. Регина вызвала лифт. Кабина приехала с задержкой, двери открылись с утробным скрежетом. Внутри зеркала были залеплены старыми объявлениями. Одно из них привлекло внимание. «Продается щенок породы "Московская сумчатая". Гипоаллергенен, питается негативными эмоциями соседей».
Регина фыркнула. Юмор висельника — тоже защитная реакция. Она нажала кнопку первого этажа. Лифт дернулся и поехал вбок. Не вниз, а именно вбок, как патрон в обойме. Сквозь щели между дверями замелькал не бетон лестничной клетки, а бесконечный ряд одинаковых металлических шкафчиков, уходящий в темноту. Пахнуло сыростью метрополитена.
Поездка длилась секунд десять. Затем резкий толчок, и кабина встала нормально. Двери разъехались. Первый этаж. Улица. Никаких шкафчиков. Только лужи и вороны.
«Отлично, Регина, — подумала она, выходя в промозглое утро. — Лифты пространственно-временные теперь. Главное — не подавать виду, что тебя это удивляет, иначе санитары заберут прямо отсюда».
Автобус подошел вовремя. Пустой. Водитель — седой мужчина с лицом, состоящим из одних вертикальных морщин, — посмотрел на нее пустыми глазницами. Глаз у него не было, только глубокие провалы, затянутые тонкой белесой пленкой. Он кивнул ей, как старой знакомой.
Регина вошла, приложила карту «Тройка» к валидатору. Пик. Проезд оплачен. Она села на заднее сиденье. Кроме нее в салоне никого не было. За окном мелькали дома. Дома плыли. Их этажи менялись местами прямо на ходу: пятый этаж оказывался под первым, балконы росли корнями вверх, цепляясь за небо.
— Красота какая, правда? — раздалось над ухом.
Рядом сидел тот самый водитель. Как он прошел сквозь кабину, оставалось загадкой. Его лицо теперь было нормальным, человеческим, только кожа имела синеватый оттенок утопленника. — Вы про Москву? — осторожно спросила Регина. — Я про распад, — улыбнулся водитель, обнажая два ряда идеально ровных треугольных зубов. — Текстуры подгружаются с ошибкой. Шейдеры шалят. Скоро совсем кеш очистится, будет весело. Голый код останется.
Регина вжалась в кресло. Воздух стал густым и тяжелым, как ртуть. Ей нечем было дышать. — Мне выйти надо, — прохрипела она. — Следующая остановка. — Для вас следующая остановка — палата номер шесть, гражданочка, — ласково сказал водитель. — Или все-таки дотерпите до конечной? Там такой прекрасный котлован роют. Прямо под фундаментом вашего супермаркета. Говорят, нашли кости мамонта. А по мне — так череп древнего бога. Хрустит приятно.
Резко затормозив, автобус открыл двери. Регина выпрыгнула на асфальт, глотая воздух ртом. Автобус бибикнул на прощание издевательски мелодично и уехал. Номер маршрута на табло сменился с «274» на «666», а потом и вовсе погас.
До супермаркета оставалось идти минут пять быстрым шагом. Регина шла, крепко сжимая в кармане куртки чернильное перо. Оно жгло бедро даже сквозь плотную ткань джинсов, служа единственным маяком адекватности. Когда она держала его, оптические иллюзии отступали. Мир становился обычным, серым, пыльным московским утром. Но стоило убрать руку, как трещины в реальности проступали вновь: трещина на асфальте превращалась в раззявленную пасть, граффити на стене начинало шевелить усиками, а голуби взлетали строго квадратами.
Рабочий день прошел как в тумане. Бип-пакет-нужен-бип. Регина улыбалась покупателям той деревянной улыбкой, которой пользуются манекены. Она боялась заговорить с людьми. Боялась, что изо рта у нее посыплются мертвые бабочки или польется та самая розовая вода. Перо она сунула в карман фартука. Администрация магазина запрещала носить личные вещи за кассой, но сегодня охранник — огромный детина с перебитым носом, чья шея состояла из одного сплошного пульсирующего кадыка — лишь подмигнул ей тремя разными глазами и отвернулся.
Вечером, пересчитывая выручку, она обнаружила в ящике кассы вместо пятитысячных купюр сушеные листья клена, сложенные веером. Каждая прожилка на листе складывалась в цифры точной суммы недостачи — ста сорока семи рублей тридцати копеек.
Когда смена наконец закончилась, ноги сами понесли ее не домой, а в сторону старого района, туда, где стояли пятиэтажки под снос. Ей нужен был Иван Карлович. Вернее, его могила. Ей нужно было подтверждение, что учитель существовал в этой версии реальности. Что перо — не плод ее больного воображения.
Кладбище встретило ее запахом прелой листвы и тишиной. Октябрь вступил в свои права внезапно, за один час покрыв землю желтым ковром. Регина нашла участок легко, будто кто-то невидимый зажигал свечки вдоль тропинки. Могила учителя была ухоженной. Кто-то недавно положил свежие астры. Дата смерти совпадала. Портрет на эмали смотрел на нее с легкой хитринкой, присущей Ивану Карловичу при жизни.
