Czytaj książkę: «Протокол 32»

Глава 1

Введение.

«BIOS»

Глава 1. «Загрузка Я»

Глава 2. «Точка отсчёта»

Глава 3. «Протокол 32»

Глава 4. «Калибровка»

Глава 5. «Маяк»

Эпилог.

«Сигнатура».

Глава 0. BIOS

Вопрос: Ты помнишь, как впервые понял, что мир — это не случайность, а цикл?

Помню.

Это знание пришло ко мне раньше слов, раньше осознания собственного имени и уж точно раньше понимания того, что у времени есть направление. Мне было три года. Или, может быть, чуть больше — в той эпохе моего существования возраст ещё не имел цифр, он измерялся исключительно телесными ощущениями: теплом материнских рук, тяжестью дневного сна во время обеда и вкусом яблочной кожуры. Возраст был просто «маленький».

Я сидел на коленях у мамы, спиной к её груди. Это была самая безопасная точка во вселенной. Я чувствовал ритм её дыхания, которое поднимало меня вместе с обивкой старого автомобильного сиденья, слышал мерный стук её сердца где-то под лопатками. Машина ехала по разбитой дачной дороге, подпрыгивая на корнях сосен, и я смотрел в боковое окно. Мир за стеклом мелькал рваным калейдоскопом: серые штакетники заборов, рыжие крыши сараев, пыльные лопухи. И вдруг, у одного из домов, прямо перед моими глазами возникла статичная картинка.

На покосившейся лавочке, выкрашенной когда-то синей краской, сидел дедушка.

Ему было, наверное, сто лет. Не потому, что мой детский мозг умел оперировать такими числами или сопоставлять морщины с прожитыми годами. А потому, что он казался бесконечным. Каменным. Таким же старым, фундаментальным и неотделимым от этого места, как сам дом, почерневший брус которого сливался с его сутулой фигурой. Он сидел абсолютно неподвижно, положив узловатые руки на колени, и смотрел куда-то сквозь лобовое стекло нашей машины, сквозь само время. Ветер шевелил седую паутину его волос, но лицо оставалось мертвым слепком вечности.

И в этот миг произошел первый щелчок. Не мысль, оформленная в предложение, не слово, пойманное языком. Физический щелчок в самой середине грудной клетки, похожий на тот звук, с которым захлопывается тяжелая книга. Сознание, которого ещё не существовало как категория «Я», зафиксировало точку отсчета. Как зверь в дремучем лесу царапает кору когтем, чтобы не заблудиться в одинаковых стволах, моя психика поставила зарубку. Я понял без единого слова, всем своим крошечным телом: вот я пришёл. Маленький, теплый, пульсирующий внутри маминого кокона. И вот я стану таким же. Всё повторяется. Поколение сменяет поколение, дерево растет из земли, чтобы стать домом, а потом сгнить и снова стать землей.

Мир открылся не как праздник, полный разноцветных шаров и смеха. Он открылся как дорога. Прямая, неизбежная полоса асфальта с тем же самым началом и тем же самым концом. Я находился в самом начале этой трассы, пахнущей бензином и горячим пластиком. Дедушка стоял где-то ближе к финишной ленте, откуда уже почти не видно старта. И между нами не было ничего, кроме пустоты, которую взрослые зачем-то называют временем.

**Вопрос: А красота? Когда она пришла?**

Сразу после. Или рядом. Или, возможно, это было то же самое событие, просто увиденное под другим углом восприятия.

Лето ударило по глазам ярким светом, едва мы вышли из прохладного салона машины. Солнце было настолько плотным, что казалось, его можно потрогать руками. Запах мёда — настоящий, дикий, идущий не из стеклянной банки в кухонном шкафу, а растворенный в самом воздухе, вплавленный в молекулы света. Над зарослями иван-чая гудели толстые, бархатные шмели. У забора росли высокие мальвы, розовые и белые, похожие на гофрированную бумагу, из которой мама делала цветы на Первое мая. Я помню, что тогда подумал — нет, не подумал; человеческий детеныш еще не умеет так формулировать, он просто *запомнил* физический факт: как прекрасен этот мир.

Прекрасен. И при этом циклично повторяющийся. И смертный. Всё это обрушилось на меня одновременно, единым неразрывным пакетом данных. Ребёнок не делит такие вещи на противоречия, не ищет логических ошибок в коде бытия. Он просто впитывает контраст: невыносимую сладость жизни и тень того каменного дедушки, который всё ещё сидит на своей синей лавке.

А впереди был овраг.

Он начинался сразу за бабушкиным участком, там, где кончалась аккуратно подстриженная трава газона и начиналась зона первозданного хаоса. Заросший шиповником, дикой малиной и цепким боярышником. И в нём жил туман. Не вечерний, тяжелый и сырой, и не призрачный ночной. Это был утренний пар, который стелился над травой, цеплялся за ветки смородины и казался абсолютно живым существом. Он дышал. Он медленно перетекал через края ямы, словно густое молоко переливали из невидимого ведра. Для меня это была абсолютная загадка. Тайна материи. То, ради чего стоит спуститься вниз, нарушить любые границы, стереть подошвы сандалий о глину. Я сделал шаг вперед, ведомый чистым исследовательским инстинктом.

И тут пришел приказ.

Это не был голос матери, которая в десяти метрах позади вешала мокрое белье на веревку. Это не был социальный страх наказания. Это не было «нельзя» из правил поведения, которые читают детям в садике. Это был внутренний холодок, пробежавший вдоль позвоночника снизу вверх, вымораживающий легкие. Жесткая, сухая, безличная команда, пришедшая из такой глубины моей биологии, где ещё не было личности, эго и рефлексии.

— Не ходи туда. Там твоя смерть.

Я не знал значения этого слова. Абстрактная концепция небытия недоступна трехлетнему аппаратному обеспечению. Но тело знало. Оно остановилось быстрее, чем импульс дошел до мозга. Мышцы ног окаменели. Разум попытался сделать ещё один шаг из чистого любопытства, но система перехватила управление. Она взяла root-доступ к моим мотонейронам. Меня развернуло на сто восемьдесят градусов против моей воли. Ноги сами понесли меня обратно, к теплой веранде, к маме, прочь от живой мглы.

Я не послушался, потому что субъекта послушания ещё не существовало. Я был отключен от выбора. Базовая система ввода-вывода просто оценила угрозу падения напряжения и критического сбоя, заблокировала рут-права пользователя и закрыла опасный процесс.

**Вопрос: А потом? Потом было дерево?**

Потом прошли годы. Время наконец-то научилось течь линейно и начало обретать цифры. Мне исполнилось семь лет. Или шесть. Или восемь — числа тогда всё ещё плавали, они были скорее звуковой характеристикой события, чем его точным адресом. К этому моменту иллюзия контроля стала главным наркотиком детства. Я решил, что законы физики устарели и более не распространяются на мою прошивку. Я решил, что могу летать.

Логика была железной, прямой, как теорема Пифагора, крылья — это руки. Следовательно, если взобраться на самую высокую ветку старой березы, нависающей над баней, изо всех сил махнуть конечностями вниз и прыгнуть навстречу гравитации — подъемная сила неминуемо возникнет. Аэродинамика сработает. Я стану птицей.

Я залез. Кора больно врезалась в ладони, шершавая и пахнущая дегтем. Выше, выше, туда, где верхушки соседних яблонь кажутся зеленым ковром далеко внизу. Я выбрался на финальный сук. Внизу блестела крыша бани. Небо было пронзительно-синим, и в нём, гораздо ниже меня, лениво кружили настоящие птицы — кажется, стрижи. Они чертили свои идеальные параболы, насмехаясь надо мной одним только фактом своего существования. Я вытянул руки в стороны, подражая их размаху. Сделал глубокий вдох, наполняя легкие гордостью творца.

И полетел.

Но не так, как планировал алгоритм полета. Никакого мягкого планирования не случилось. Был короткий миг невесомости, свист ветра в ушах, резкий рывок желудка к горлу — и удар. Земля встретила меня жестоко, плашмя, всей своей неумолимой массой. Хруст сломанной ключицы я даже не услышал — нервная система просто обрезала аудиопоток, чтобы сэкономить ресурсы для выживания.

Я лежу на спине. Травинки щекочут шею. Дыхания нет. Совсем. Грудная клетка замерла в нижней точке амплитуды. Легкие превратились в два тяжелых свинцовых камня. Сознание не вырубилось, не уплыло в темноту спасительного обморока. Оно осталось здесь, висело сантиметрах в тридцати над собственным телом, как свидетель аварии. Холодное, отстраненное, чистое наблюдение. Но биологический скафандр внизу не слушался. Лёгкие отказывались делать вдох. Протокол жизнеобеспечения завис на ошибке.

И снова включился тот же канал связи. Тот же протокол передачи данных, минуя мое разросшееся, капризное, больное «Я». Тихий системный писк в сознании:

— Не дыши. Считай. До пяти. Потом — мелкими глотками. По сантиметру.

Я не боялся. Страх — это эмоция думающего существа, которое понимает концепцию потери. Страх — это когда ты знаешь, кто ты такой, и боишься, что это «ты» сейчас исчезнет навсегда. А я в ту секунду всё ещё не знал, что такое «я». Была лишь оболочка на земле и холодный наблюдатель сверху. Был только безупречный алгоритм аварийной перезагрузки, который вёл меня, как ведут незрячего по краю платформы — жестко держа за локоть и считая шаги.

Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Четыре. Пять.

Сделать попытку. Мелкий глоток. Самый кончик воздуха, только чтобы смазать пересохшее горло. Остановка. Еще глоток. Чуть глубже. Терпеть резь в диафрагме. Не пускать панику. Ещё.

Воздух вернулся. Он ворвался в грудь хриплым, скрежещущим кашлем, разрывая альвеолы болью. Кровь снова побежала по сосудам огненными реками. Я ожил. Сел, ощупывая плечо, которое стремительно опухало и наливалось синевой. Плакать не хотелось. Слезы — это слишком дорогая операционная память для такого простого бага.

**Вопрос: Кто это был? Тот, кто вёл?**

Я не знал тогда. Назвал бы — Помощник. Или Страж. Или Ангел-хранитель, если бы вырос в религиозной семье. Но семья была советской, атеистической, поэтому метафора родилась позже, когда я впервые увидел внутренности компьютера.

BIOS.

Базовая система ввода-вывода. То, что работает до загрузки основной операционной системы. То, что крутится в микросхеме памяти, пока программное обеспечение «Я» ещё не инсталлировано, пока жесткий диск сознания девственно чист. То, что следит за температурой процессора тела, напряжением блока питания и целостностью шин данных, пока железо ещё не умеет думать самостоятельно. То, что дает единственно верные команды, когда высокоуровневый пользовательский интерфейс временно отсутствует.