Czytaj książkę: «Прошка-Паровоз 2»
Глава 1
Калуга
8 мая 1887 года
Игнат ушел. Я оглянулся и, не найдя никого подсматривающего, присел на корточки. Потом, насколько можно незаметно, я забрал кольцо себе в карман.
И как же на самом деле распирало продать его, отдать деньги матери, поправить свое положение. Колечко-то может и не самое дорогое, но рубликов до ста будет стоит. Наверное, я же не интересовался по чем нынче золото.
И ведь можно сказать, что Демьян потерял кольцо. Он же его не передал. Так что... Без вариантов. Себя уважать не буду. Я отдам украшение, но когда сам решу.
Усмехнулся сам себе, резко развернулся и шагнул в дом. С глухим стуком задвинул деревянный засов. Повернулся к матери. Внутри еще кипел адреналин, взгляд был тяжелым, чужим, сканирующим. Она ахнула, побледнела и инстинктивно отшатнулась, судорожно осеняя себя крестным знамением.
— Вылитый батька... — выдохнула она с истовым придыханием. В ее дрожащем голосе диковинно сплелись первобытный ужас и отчаянная бабья радость от того, что в доме, кажется, появился настоящий хозяин.
— Присядь. Нам нужно серьезно поговорить, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовал я, властно указав на хлипкую лавку.
— Да погодь ты со своими разговорами! — матушка вдруг засуетилась, всплеснув руками, словно пытаясь отогнать эту пугающую взрослую тяжесть. — Ты поглянь лучше, с энтим что делать?...
Она растерянно показала в угол.
— Что такое? – произнёс я, уже сам шагая туда, куда она показывала.
— Дак железо тебе принесли. На починку! Матрона Адольфовна уже разнесла по соседкам, и сороки на хвосте донесли, что ты у меня мастер золотые руки... Что любую вещь починить можешь. А ты... можешь?
Последнюю фразу она произнесла с некоторым недоверием, но одновременно с такой жалкой, щемящей надеждой, что мой холодный запал моментально погас. Я понял: она опасалась, что я, мальчишка, наврал всем с три короба, а выполнить не сумею. Что тогда?
И одновременно думала: а если сумею? И ничегошеньки она не услышит, пока я не успокою её. А для того стоило бы и самому посмотреть, что там.
В углу тесной, пропахшей сыростью комнаты и вправду высилась груда металла. Пока что — просто грязного, ржавого, мертвого железа. Я подошел ближе, опустился на корточки и провел ладонью по холодной меди. Из этого хлама можно было вытянуть жизнь. И деньги. Можно просто починить и вернуть хозяевам за плату. Но удовольствуются ли чинёным добром подруги Матроны Адольфовны? И не лучше ли предложить им вместо этого… именно что деньги?
В можно провернуть схему: взять на реализацию. Пообещать, скажем, полтину вон за тот убитый, сплющенный с боков самовар с вырванным с мясом краником и гнутым вентилем...
В голове уже сами собой крутились чертежи. Я могу выточить недостающие детали на заводе. Никакой запредельной механики, никаких высокоточных станков или особых умений здесь не нужно. Чистая слесарка. Выправлю медь, запаяю швы, нарежу новую резьбу. Я это сделаю. И вполне возможно, что для них это будет выглядеть самым настоящим волшебством.
Ведь как бывает? Зачастую вся «поломка» — это банальный засор в трубке, который достаточно пробить шомполом, или кусок ржавчины, намертво заклинивший вентиль. И из-за такой малости отправлялся неработающий светильник или закисший самовар в дальний угол чулана до лучших времен. А то и вовсе на свалку.
Игнат тут пока не помощник, а вот Ульян – он работник способный. Впрочем, и с ребятами Игната ещё надо познакомиться толком. Фантазия развернулась: вот она, наша ремонтная бригада, а если ещё придумать что-то вроде личного клейма на исправленные, доведённые до ума вещи… Люди заговорят!
Погруженный в эти мысли, я еще минут двадцать потратил на сортировку. Перебирал руками холодный, грязный металл — то, что натаскали соседи. Оценивал масштабы. Заказов было много, руки уже чесались от предвкушения настоящей работы, и я твердо решил, что прямо сегодня, перед сном, оживлю хотя бы одну железяку.
Но тянуть с главным было нельзя. Я вытер испачканные сажей и ржавчиной руки о тряпку и медленно выпрямился.
— Мама, — негромко, но резко нарушил я тишину. – Поверь, я слов на ветер не бросаю и работу осилю. Вот только теперь такое дело пошло…
Я глянул на улицу, примерно туда, где давеча стоял, стараясь надавить на сестрицу, Демьян.
Да Демьян ли мой самый страшный враг? Или Эраст? Нет, и не он…
Мать поймала этот взгляд и вздрогнула, выронив из рук полотенце. Я не стал больше ждать и спросил:
— Если вам с Настей придется уехать из города на некоторое время... Есть куда податься?
Смысл сказанного дошел до нее не сразу, но когда дошел — матушка изменилась в лице. Кровь мгновенно отхлынула от ее щек, сделав их пергаментно-белыми. В глазах полыхнула суровая, отчаянная решимость загнанной в угол волчицы.
— Что?! И ты туда же?! — выдохнула она, пятясь от меня. — Не пущу! Отец твой... перед тем как его... перед тем как умереть, слово в слово то же самое говорил! «Уезжайте», говорил! Не пущу тебя, слышишь?! Брось всё, что ты там себе удумал! Брось немедля! Я не… Ты не… А-а-а-а….
Ее голос сорвался на высокой ноте, переходя в глухую, болезненную истерику. Я смотрел на нее и всё понимал. Рана от потери мужа, который вот так же предвидел беду и пытался сберечь если не себя, то хоть семью, всё еще кровоточила.
Сжав зубы, я подумал о бате. Жаль, что его сейчас нет рядом. Опираясь на память этого тела, я уже убедился, что человек он был стальной породы, достойный и правильный. Такой союзник мне был бы сейчас нужен как воздух. Вдвоем, спина к спине, мы бы свернули этим ублюдкам шеи. Но его нет. Я один.
И сделать это мог только я. Нет, не отец, и уж верно не тот Прошка, что родился у этих людей и вырос хилым парнишкой, не способным ничего противопоставить сильным мира сего, для которых был букашкой. Пропадёт под сапогом – никто и не увидит его. Останется без хлеба – никому дела нет. А и погорит целый завод – наплевать.
— Ох, Про-о-ошка, что ж ты удумал, да как быть нам… — всхлипывала мать на одной ноте.
Я отошёл от неё метнулся к столу, но там не было пусто, только стояли плошки и лежал вилок капусты. Подошёл к полке – вот она, маленькая склянка. Сейчас же писать!
— Здесь почему пусто? – в каком-то отчаянии вскрикнул я. – За что ни схватишься, ничего нет!
Раздался особенно громкий всхлип, а потом причитания вдруг прекратились.
— Ты... ты почему на меня кричишь? — жалобно, по-детски вдруг спросила матушка.
И тут меня накрыло. То ли это сработали остаточные инстинкты моего юного реципиента, то ли моя собственная, глубоко запрятанная человечность пробилась наружу... Но я вдруг ощутил нестерпимое, щемящее желание подойти и просто обнять эту уставшую, перепуганную женщину. Зарыться лицом в ее пахнущие хлебом и мылом волосы.
Это было правильное желание. Зачем ему противиться?
Я шагнул к лавке, опустился перед ней на одно колено и крепко обнял маму, прижимая к себе. Она зарыдала в голос, вцепившись напряженными пальцами в мою рубашку.
Я гладил ее по спине, физически ощущая, как бьется ее отравленное страхом сердце. Я понимал ее боль. Но так же ясно я понимал и другое: я уже занес ногу над чертой. Рубикон пройден. Как только Буримов и его псы поймут, что я ломаю их планы, что они просто-напросто не могут меня понять и просчитать, потому что я не забитый подросток, они начнут действовать на уничтожение.
И я не могу позволить себе воевать, постоянно оглядываясь за спину. Я не смогу делать то, на что решился, не смогу выпустить внутреннего зверя, если буду знать, что за соседней дверью прячутся мои женщины. Мне нужны развязанные руки. Никаких уязвимых точек в радиусе поражения.
Я дождался, пока ее рыдания стихнут, уступив место тяжелому вздоху. Почувствовал, как наступает та самая неизбежная стадия принятия неизбежного.
— Так что, мама? — тихо, но настойчиво повторил я свой вопрос в макушку. — Есть ли нам куда вас спрятать?
Одной рукой я обнимал её, а второй с лёгким стуком поставил пустую чернильницу на стол. И, надеясь отвлечь её, а потом между делом всё же спросить о главном, спросил:
— И чернил мне достанешь ли?
Знал ли ли я, что после этого она зарыдает с новой силой, то и дело вскрикивая:
— Как отец ведь! Всё как отец… За ним следом мой Прошенька захотел….
Наверное, каким-то странным женским чутьём мама догадывалась – та отцовская записка не зря стала последней в его жизни, хоть адресата и не нашла. И теперь при одном упоминании чернил она так разошлась, что долго ещё не могла успокоиться.
На её слёзы вышла Настя, прижалась к нам с другой стороны. Так мы и замерли. Потом мама затихла, отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на меня глазами, в которых плескалась вековая женская тоска.
— Да куда ж я поеду, сынок... Как я тебя тут одного оставлю?
А вот сейчас ее голос прозвучал уже не так убедительно. Ослабел запал, она поняла, что не может сопротивляться – не то моим решениям, не то злому року, как это, наверное, ей виделось. Я, с моим взрослым опытом, читал ее реакцию как открытую книгу. Было видно: матушка лишь просит меня предоставить ей такое оправдание, чтобы очистить собственную совесть. Ей нужно было, чтобы решение принял мужчина.
— Мама, — мой голос упал до глухого, вибрирующего полушепота, который бьет по нервам сильнее крика. — А я ведь себе не прощу, если Настя пойдет не по любви, а достанется этому извращенцу. И, возможно, убийце. Я не допущу этого. И тебе, как мужчина в этом доме, строго наказываю: думать забудь, что такой исход вообще возможен. Ты должна понимать одну простую вещь. Если Настя достанется Буримову, ты потеряешь не только ее — она ведь до конца своих дней возненавидит тебя за то, что мать ее не защитила. Ты потеряешь и меня.
Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.
— Потому что я буду защищать ее до последнего. Пока дышу. И либо я убью его, либо его псы прикончат меня.
В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Лишь за окном уныло завывал ветер. Это была немая, переломная сцена. Материнский взгляд вдруг неуловимо изменился. Она смотрела расширенными глазами, словно пелена спала, и видела перед собой не своего вихрастого, нескладного мальчишку Прошку, а взрослого, жесткого, готового на кровь мужа — Прохора.
И нет, я совершенно не боялся. Не думал, что она распознает во мне чужака. Просто прямо сейчас эта измученная женщина — к которой я, к своему собственному удивлению, начал испытывать настоящие, глубокие сыновние чувства — осознала, что ее сын окончательно вырос.
— Ты же сама на днях жаловалась, — я немного смягчил тон, переходя к прагматике, — что работа тебя больше не держит. Что на мануфактуре расценки срезали. Двадцать копеек за целую смену, где ты спину гнешь и руки в кровь сбиваешь! Это имело бы смысл, если бы мы умирали с голоду. Но такого больше не будет. Я на заводской зарплате. Скоро выбьюсь из учеников в подмастерья. А там уже будут платить по-взрослому. Пусть не как главному мастеровому, но достаточно, чтобы мы жили по-человечески.
Я резко выбросил руку в сторону угла, где громоздилась гора принесенного соседями добра.
— Поверь, я никому не лгал, не приукрашивал. Это и вправду живые деньги. Так что за заработок не трясись. Да уже и к ночи ты увидишь, какого толку добьюсь. А ты пока вспомни и скажи мне, от кого какая вещь пришла, и кто из хозяев сможет заплатить достойно. Завтра поутру соберешь починенное, разнесешь, заберешь плату. Я сверху еще рубль из своих добавлю — и уезжайте. Срочно.
Я не стал снова спрашивать, куда, подведя так итоги, я дал ей решать этот вопрос. Какой-то ответ у человека ведь всегда есть. И вот матушка судорожно вздохнула, опуская плечи. Сопротивление было сломлено.
— К тетке твоей поеду... В Подольск, — тихо, как бы пробуя план на прочность, произнесла она. — Давно ей обещала, что в гости нагряну. Да вот только всё стыдилась, что гостинцев племянникам не на что справить... А они-то живут – не чета нам, богато. У нее мужик на железнодорожной станции старшим мастеровым служит...
— Вот и отлично. Уж какой-никакой, а гостинец на собранные деньги купите, — с глубоким удовлетворением кивнул я. — А там, глядишь, как обоснуюсь, пошлю к вам надежного человека с деньгами. Не оставлю в беде, так и знай. А в Подольске вам будет спокойно. Туда ничьи длинные руки не дотянутся, никакие Буримовы вас там не найдут.
Настя, всё ещё стоявшая здесь, спрятала лицо мне в плечо, будто ей только что сделали самый дорогой подарок на именины.
А внутри меня словно лопнула туго натянутая струна. Прямо как каменная глыба с души свалилась. Я осознал, что с завтрашнего дня буду нести ответственность исключительно за свою собственную шкуру. Охранять уязвимых близких в эпицентре назревающего конфликта — это адский труд, выматывающий физически и, главное, сковывающий морально.
Защитнику всегда бьют в слабое место. Теперь же, когда семья будет выведена за скобки исчезнет с доски, мои руки будут полностью развязаны. Можно хладнокровно планировать, как обезопасить себя и как перегрызть глотки врагам.
— Мама, — напомнил я и о другом вопросе, – что же с чернилами? Есть у кого из соседей взять взаймы хоть каплю? Мне одно письмо написать нужно. Срочно.
Мать снова дернулась и всхлипнула. Но тут мне ответила Настя:
— Я найду…, — и, повернувшись к матери, добавила: — Проша дело говорит. И нам с тобою нужно ему верить.
Матушка выдавила слабую, смертельно уставшую улыбку. Улыбку женщины, которая наконец-то позволила себе побыть слабой, передав руль.
Она вышла за дверь, а я остался стоять посреди лачуги, скрестив руки на груди. В голове холодными шестеренками проворачивался план. Пока что самый верный, безопасный и чистый путь — это анонимное письмо. С полной, грамотной и сухой выкладкой всего того коррупционного болота, что творится на заводе. Директор — мужик жесткий. Если получит фактуру с цифрами и именами, он просто обязан будет хотя бы попытаться копнуть. А если копнет — дерьма всплывет столько, что мало не покажется.
Я был уверен в одном: директор нашего завода — фигура монументальная, куда более значимая, чем какой-то местечковый криминальный элемент Буримов. Ну пусть он мимикрирует под предпринимателя, я то понимаю, что один из моих недругов – самый что ни на есть бандит.
Говорят, директор и в столичные министерства вхож, и к самому Императору доступ имеет. Для такого человека открыть любую дверь в Калуге с ноги — не проблема. Буримова он может раздавить, как клопа, просто ради поддержания дисциплины.
Ну, а если анонимка не выстрелит... Что ж, тогда перейдем к грязным методам. Завтра дворовые шпионы Игната разбегутся по городу и начнут собирать информацию. У такой мрази, как Буримов, шкафы должны просто-таки ломиться от скелетов. Всплывут обиженные бабы, кинутые подельники, неучтенные деньги. И тогда в ход пойдет шантаж, провокации и подставы.
Но... господин Мальцов. Что это за фигура? Конкурент, тоже вхож и даже в родственных дальних отношениях, с императорской семьей. Владелец Людовского Паровозного завода, так же локализованного тут, в Калуге. Кто из директоров сильнее? И не получится ли так, что они войну между собой вести не станут.
И тогда что? Проще задавить ту мелочь, что вставляет клин в дружбу двух капиталистов. То есть... меня.
Но все равно нужно пойти сперва самым логичным путем, а потом уже искать обходные. Но, как говорится, на войне все средства хороши. А я, судя по всему, только что объявил этому городу свою первую персональную войну.
Глава 2
Калуга
9 мая 1887 года
Три часа я возился с холодным, перемазанным сажей металлом. Был почти уверен: стоит мне только закрыть глаза и уснуть, как приснятся возмущенно ругающие меня самовары, закопченные масляные лампы и ворчащие вполголоса пузатые лампады. Среди этого хлама лежала еще и сломанная механическая обезьяна. Починить ее сразу я так и не смог, только подивился, каких только чудес не сыщется у местных хозяюшек. А найду сегодня в цеху подходящую пружинку — и она запрыгает как миленькая.
— Обещай мне, братик, что с тобой всё будет в порядке, — тревожно просила Настя, когда я прощался с ней и мамой.
— Всё со мной будет хорошо, — ответил я. — Вот уедет одна прелестница, перестанет смущать своей красотой чужих мужей, и заживем спокойно.
Может, упрекать сестру было и справедливо. Шлейф самых настоящих преступлений и жестоких злодейств тянулся вовсе не от нее, а от самого завода. И всё же моя Настена умела так невинно вильнуть бедрами, что мужики за ее спиной были готовы немедленно перегрызть друг другу глотки.
Интересно, а Элеонора Рудольфовна так умеет? Приказывать себе не думать о ней было совершенно бесполезно. Если запретить себе думать о розовых крокодилах, то они и в облаках будут мерещиться, а тут… вовсе даже не крокодил. И стоило моему мозгу хоть на секунду освободиться от решения насущных задач, как перед глазами тут же всплывал образ строгой, но необыкновенно очаровательной учительницы.
Я торопливо ополоснул лицо холодной водой и теперь говорил на ходу, перехватывая ломоть ржаного хлеба с нарезанным тонкой соломкой салом:
— Всё, вот вам рубль с полтиной. Больше у меня пока нет. Но я знаю, что мама свои тоже собирала. Вот, эти все не берегите, забирайте тоже. Я еще обязательно заработаю. И еще… Утром придут заказчики, верните им вон то.
Я указал рукой в левый от себя угол. В полумраке тускло поблескивали вычищенные бока спасенных вещей: два самовара, две большие лампады и масляный светильник. Поначалу казалось, что поломки в них просто аховые, краше на свалку несут. Но на деле всё решалось просто: где-то выправить вмятину, где-то плотнее подогнать резьбу, а где-то просто хорошенько счистить нагар да капнуть масла. Как, впрочем, обычно и бывает в любой мастерской, даже в моем родном будущем. Если человек толковый, то вот он дунул, плюнул – и заработало.
— Всё, я побежал! — бросил я, привычным жестом ощупывая внутренний карман широкого отцовского пиджака.
Плотный конверт с письмом был на месте. Мать тут же бросилась меня обнимать, но я мягко вырвался из ее рук. Терпеть не могу такие проводы, словно меня уже в гроб кладут. Нет уж, мы еще повоюем. А если припрет — то и в прямом смысле воевать буду. И тут далеко не факт, кто окажется сильнее. Как известно, старина Кольт давно уравнял шансы людей.
Я быстрым шагом двигался к заводу, прорезая утреннюю прохладу. Моя главная задача на сегодня — прийти задолго до гудка и незаметно пробраться к кабинету директора. Должен же он, наконец, отреагировать на то, что творится у него под носом! Ведь если тот заказ, который мы сейчас исполняем, не будет отправлен в срок, для всех Главных паровозных мастерских наступят поистине черные времена.
Зато Людиновский завод господина Мальцева, несомненно, начнет процветать, да как – с невиданной силой. Конкурент и сейчас чувствует себя весьма вольготно, несмотря на то, что этот жирный заказ на паровозы был отдан именно нам.
Так, по крупицам, я и собирал информацию. То уловлю обрывок разговора мастеровых, то ещё какая сорока на хвосте принесет. А дома обитали целых две такие «сороки». Уж пусть простят, но они, словно мощный пылесос, жадно всасывали абсолютно все слухи в округе. Наверное, от недостатка иных развлечений. Уверен: живи Настена в моем будущем, давно стала бы топовой блогершей — или как там еще называют этих бездельников.
— Твою дивизию... — сквозь зубы процедил я.
У ворот проходной маячил знакомый силуэт. Тот самый околоточный стоял, явно поджидая именно меня. Бывают и нормальные полицейские, преданные своему делу, но только не этот. А к этому оборотню хотелось обращаться исключительно как к «мусору». И это при том, что я, несмотря на молодость, ни капли не адепт блатной романтики.
Но и просто так теперь не уйдешь. Ситуация читалась легко: свин Эраст явно уже пожаловался своей «крыше», а точнее — надсмотрщику. По-любому этот мусор состоял в сговоре с Буримовым, а через него — с Мальцевым с Людиновского завода.
Глубокий вдох. Выдох. Мысленно приказав себе сохранять ледяное спокойствие, я твердым шагом направился к проходной.
— Иди сюда, сучонок, — еще метрах в двадцати злобно прошипел шакал в полицейской шкуре.
Будь на моем месте другой пацан, он бы уже дал деру, только пятки бы сверкали. То, что я не отводил взгляда и уверенно шел навстречу, изрядно смутило мента. Он остановился. Уставился с тяжелым прищуром, будто старался разглядеть во мне кого-то другого.
Умей он анализировать ситуацию и мои поступки, давно бы понял: стелиться под кого-либо я не собираюсь. Но люди живут стереотипами и ложным мышлением. В его картине мира долговязый и пока еще тощий подросток (надеюсь, скоро мяско всё-таки нарастет, фигура раздастся в плечах) ничего не мог противопоставить мужику в форме. Надел погоны — значит, море по колено, все обязаны кланяться. Но это не так. По крайней мере, я — это не все.
Впрочем, и лезть в открытую драку с представителем закона я не собирался. Пусть он подлый, но пока на нем мундир — он власть. Дашь по уху — мгновенно загремишь в околоток. А за решеткой я лишусь возможности двигаться по карьерной лестнице, не решу ни свои, ни семейные проблемы. О том, чтобы что-то изменить в стране, можно будет и вовсе забыть.
Почти поравнявшись с околоточным, я сделал резкий ложный выпад вправо. Мент рефлекторно дернулся туда же, грузно перекрывая путь, но я пружинисто ушел влево. Скользнув у него за спиной, я стремительно проскочил в распахнутые ворота. Гнаться за мной внутри завода он вряд ли рискнет, да и орать вслед не станет. Как-никак, этот заговорщик сам является нарушителем закона и потому боится лишнего шума.
Я уже мысленно праздновал победу, как вдруг прямо в распахнутых воротах, словно специально меня поджидая, навстречу грузно вывалился Скороход. Тот самый хромой мужик, который по вечерам запирал цеха.
— Зашибешь! — усмехнулся сторож.
Я на полном ходу влетел в него и буквально отпружинил от, казалось бы, совсем не мощного тела.
Эта секундная заминка позволила уязвленному и оскорбленному менту нагнать меня и мертвой хваткой вцепиться мне в шкирку. Я тут же резко развернулся и жестко ударил его по рукам, сбивая захват. Сжал кулаки, внутренне собираясь. Просто так я не дамся. Да, он облечен властью, но он — не закон. Пусть потом своему начальству докладывает и объясняет, за что задержал или избил заводского работягу.
— Ах ты, сучонок! Ты что, на кулачках со мной помериться вздумал? — хищно оскалился околоточный, надвигаясь на меня.
— Пархом Матвеич, а что ж парень дурного-то сделал? — вдруг вступился Скороход. – Ишь ведь, на работу торопится.
Он спросил это совершенно не своим голосом — твердым, властным. Сам тон этого вопроса заставил меня насторожиться и задуматься: кто же на самом деле такой этот калека, так ли прост ночной сторож?
— Илья, уйди! — мент огрызнулся, но сам себя будто бы оборвал на полуслове.
— А ты, Пахом Матвеич, забыл уговор наш? — с тяжелым нажимом спросил Скороход, глядя полицейскому прямо в глаза.
Я буквально почувствовал, как у меня начинает отваливаться челюсть.
— Ходи и оглядывайся, сучонок, — процедил мент в мою сторону.
— Ну же... Пахом Матвеевич, будет уже пужать. Али нужно погутарить нам после? – сказал Скороход.
— Нагутарились в прошлый раз. Но ты сказал, что я твоих не трогаю, а ты меня, – сказал околоточный, вгоняя меня в глубокую задумчивость.
Да кто он такой?
— Так и есть. Прохор сын товарища нашего. Так что... наш он, – сказал Илья.
— Не твой... но сейчас я уйду. Дальше посмотрим, – сказал мент.
Он развернулся и быстро пошел прочь, причем не к воротам, а куда-то дальше вдоль забора.
Я перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза сторожу.
— А вы… кто такой, уважаемый? — прямо спросил я. – Прошу простить, но тут вас… обзывают, тут вы отпор даете околоточному.
— Так все ж в шутку Скороходом и называют, — он снова добродушно улыбнулся. — Поди, и ты слышал. Иди, малец. Не тебе я сейчас добро сделал, а отцу твоему, который мне товарищем был... И не только мне товарищем. А остальное, так и не нужно тебе. Покамест. Мал еще, не поймешь науки.
Товарищем... Это конкретное слово было произнесено с такой специфической интонацией, что я на миг представил, будто нахожусь прямо сейчас на пленуме ЦК КПСС.
Да ладно! Неужели большевики на заводе? Впрочем, я вырос в то время, когда историю КПСС досконально вдалбливали во всех учебных заведениях. И помнил, что большевики как движение оформились только в 1902 году. Но знал я и другое. Сейчас стояло как раз то самое время, когда по стране начинали создаваться различные подпольные марксистские кружки. Я был уверен, что сперва они появились в среде интеллигенции и только позже перекочевали на заводы и фабрики.
Но, видимо, я ошибался...
Скороход снова улыбнулся мне — той самой привычной улыбкой, снова представая человеком слабым, словно самой природой созданным объектом для насмешек, — развернулся и, прихрамывая, побрел вглубь двора.
Да, Скороход меня, вроде как, только что защитил. Но, если подумать здраво, скорее всего, он просто оградил нас обоих от неизбежной драки и ее грязных последствий.
Ведь менту я бы так просто не дался. Да, физически я пока слабоват и наверняка отхватил бы от взрослого мужика пару тяжелых оплеух. Но и отдача для моего обидчика стала бы крайне болезненной — это медицинский факт. А если бы этот шакал в погонах меня еще и недооценил, я вполне мог бы хорошенько ему навалять, а потом технично сделать ноги. И пусть бы он потом краснел, рассказывая своим коллегам по околотку, как его отделал тощий подросток.
Но времени на долгие размышления больше не оставалось. Совсем скоро через проходную на завод массово повалит утренняя смена рабочих. А мне еще нужно успеть незаметно проникнуть в административное здание, расположенное как раз по соседству с нашим цехом, чтобы подсунуть конверт прямо под массивную дверь кабинета директора завода.
Конверт с тем письмом, что едва ли не огнём горело у меня в кармане. Письмом, написанном на чистом листке бумаги – на котором, как бы то ни казалось странным, уже была кровь.
Я направился к административному зданию. Приготовился пробираться, аки тать, ведь час-то не вполне урочный, но на меня никто не обращал внимания — никаких дополнительных постов здесь не выставили. Вообще это, конечно, забавно: кажется, руководство свято верит, что красть здесь некому и незачем. Вся безопасность держалась на скучающих околоточных, сменных сторожах да местной охране в лице хромого Скорохода. Впрочем, последний, как видно, не так и прост.
Куда сложнее оказалось отыскать сам кабинет директора. Никаких табличек или указателей на обшарпанных стенах не висело. В итоге нужная массивная дверь обнаружилась в самом конце глухого коридора на втором этаже — там, где по законам логики и архитектуры должна была располагаться разве что уборная, а не обитель начальствующей особы. Место-то и верно скромное, но вот дверь... Будто из-за густой пелены в памяти всплыло то, что эту металлическую, кованую и украшенную, в розочках и лепестках из стали, дверь, на заводе и прежде обсуждали.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что перестал красться и жаться к стенам. Вздохнул, расправил плечи и пошел внаглую. Уверенный шаг, прямой взгляд — всем своим видом я демонстрировал, что иду по неотложному фабричному делу. Что я могу и имею право здесь быть. Двое попавшихся навстречу работяг лишь с легким недоумением проводили меня взглядами, но окликнуть не решились. Вскоре я не без труда, но спасибо тому, кто монтировал такую массивную конструкцию и допустил ошибку, просунул свое письмо-доклад под дверь и с легким сердцем зашагал обратно в цех.
Неладное я почуял на самом подходе к своему участку. Сперва периферийным зрением уловил смазанное шевеление в утреннем полумраке, а затем слух резанули неправильные, лязгающие звуки, явно не сулящие заводу ничего хорошего. Кто-то торопливо и скрытно копошился возле огромных паровых установок, дающих привод на станки.
Внутри все подобралось. Для растопки было категорически рано. Ведь даже рабочий день ещё не стартовал, а здесь то ли из-за перебоев с углем, то ли из-за жесткой экономии тяжелые маховики паровых машин начинали раскручивать лишь спустя минут пятнадцать не от начала смены, а после того, как начальство торжественно пройдет по рядам с проверкой личного состава. И сейчас котлы должны были спать холодным сном. Тот, кто возился возле них в полутьме, занимался чем угодно, но только не своей работой.
Я подошёл чуть ближе. И тут тишину цеха разорвали жуткие звуки: сухой треск, глухой разлом чугуна, звон осыпающейся латуни и мерзкий металлический скрежет.
В тусклом свете я успел заметить лишь метнувшийся к задним служебным дверям тёмный силуэт.
Я бросился к головному агрегату – исполинской дремлющей туше, теперь раненой неизвестным. Диверсия была исполнена грубо, но наверняка: в нежный золотниковый клапанный механизм, отвечающий за распределение пара, был намертво вбит тяжелый стальной лом. Бронзовые трубки маслёнок были безжалостно выломаны, а зубчатая передача центробежного регулятора — разбита вдребезги. Попытайся машинист пустить сюда пар, и машина не просто выйдет из строя — поршень вырвет цилиндр, разметав всё вокруг.
Не раздумывая, я вцепился в металлический лом, пытаясь выдернуть его из шестерней, дёрнул раз, другой, навалился всем весом… И в этот самый момент за моей спиной скрипнула дверь.
Как специально, из административного здания вернулись те самые двое, которые недавно провожали меня удивлённым взглядом. Мы смотрели друг другу прямо в лицо. При этом я как раз держался за лом, торчащий из искореженного механизма. Бежать я не собирался, но было абсолютно ясно: попал как кур в ощип.
— Сюда! Быстро! Кто-то сломал паровые машины! — во всё горло заорал я.
Мозг работал лихорадочно. Я быстро сообразил, что поговорка «на воре шапка горит» работает не всегда, и в жизни далеко не каждый, кто кричит «держи вора!», является преступником. Так что нужно было брать инициативу в свои руки.
Откуда только все повылазили! Уже через мгновение целых четыре человека бежали в сторону парового отделения. Я был почти уверен, что диверсант не успел уйти далеко.
— Ты что творишь? – услышал я выкрик Рудольфа Карловича, спешащего ко мне. – Сучонок, ты зачем машины разбил?
— Я? Паровые машины разбили! А сделал это либо человек-невидимка, либо… Он ушёл туда, через служебные двери, с другой стороны! — выкрикивал я, яростно указывая рукой направление.
