Czytaj książkę: «Проклятый наследник»

Глава 1. Мертвец в чужом теле

Первое, что я почувствовал, — как под пальцами умирает трава.

Я лежал на земле, лицом в холодную весеннюю поросль, и эта поросль под моей ладонью чернела. Не вяла — именно чернела, скручивалась, рассыпалась в труху, будто я прижал к ней раскалённое железо. По кругу от моей руки расходилось пятно мёртвой земли, и я смотрел на него и не понимал ничего, кроме одного: это неправильно. Так не бывает.

А ещё я понимал, что я не должен быть жив.

Последнее, что помнило моё настоящее «я» — Андрей Ковач, тридцать один год, реаниматолог, две смены подряд, — это как я вёл машину домой под дождём, и как из-за встречной фуры вылетели фары, слишком близко, слишком быстро. Удар. Белый свет. И всё.

А теперь я лежал в чужом теле, на чужой земле, и от моего прикосновения умирала трава.

Я медленно сел.

Тело было чужое — молодое, тощее, лет семнадцати, с тонкими руками и содранными в кровь костяшками. Руки не мои: у меня руки врача, широкие, со шрамом от скальпеля на левой ладони. Эти — мальчишеские, бледные, в цыпках. И на правой, той, что убила траву, вздувались под кожей тёмные вены — не синие, а именно тёмные, почти чёрные, будто по ним текла не кровь, а тень.

Голова взорвалась болью. И в эту боль хлынуло чужое — не картинками, а всем сразу: запахами, страхом, именами, привычкой вздрагивать от чужого голоса. Меня звали Радим. Радим Вьюжский. Семнадцать лет. Младший сын рода Вьюжских.

И меня — его — сегодня утром вывели за ворота родового поместья и велели не возвращаться.

Потому что я проклят.

Я сидел на мёртвом пятне земли и раскладывал чужую жизнь по полочкам — так, как раскладывал бы историю болезни поступившего без сознания. Сначала пойми, что перед тобой. Потом решай.

Мир был тот же, да не тот. Империя, роды, знать — и всё держалось на Даре. У родовитых внутри был Исток — узел силы, через который человек тянул из мира энергию и лепил из неё стихию: огонь, лёд, камень, свет. Чем сильнее Исток, тем выше твой ранг, тем громче твой род. Ранги лежали в памяти Радима ровным строем: Пробуждённый, Витязь, Мастер, Владыка.

А Дар Радима был... не таким.

У него не тянулось из мира. У него тянулось наоборот — из всего живого в него. Трава под рукой, цветы на подоконнике, собака, погладившая которую он однажды в детстве, слегла на неделю. Его Дар не грел и не горел. Он гасил жизнь. Пожирал её понемногу отовсюду, до чего дотягивался, и в первую очередь — из самого носителя. Оттого Радим и был всегда бледный, тощий, хворый — он всю жизнь тихо горел изнутри, кормя собой то, что сидело в его Истоке.

Целители рода щупали его, светили, шептались — и говорили одно слово, от которого мать Радима отводила глаза, а отец сжимал кулаки:

Проклятый.

«Проклятый Исток». Тлен. Скверна. Дар, который несёт не силу, а увядание. В роду, где старший брат уже полыхал огнём ранга Витязя, младший был позором и обузой. А когда третьего дня проклятие Радима «перекинулось» — зачах и умер за ночь любимый жеребец главы рода, стоявший в соседнем от Радима деннике, — терпение кончилось. Мальчишку объявили опасным для рода. Вывели за ворота. Велели уходить и не позорить имя Вьюжских.

Радим ушёл. Добрёл до этого перелеска на краю родовых земель. Сел под дерево. И, судя по последнему, что жило в его памяти, — решил не жить. Слишком устал быть тем, от чьего касания умирает трава.

А очнулся в этом теле уже я.

Я закончил раскладывать полочки и понял, что мне очень не нравится всё, что на них лежит. Кроме одного.

Медик смотрит на «проклятие» иначе, чем испуганный мальчишка. Мальчишка видит скверну. А я видел механизм. Дар, который отнимает жизнь у живого. Который гасит. Который несёт распад.

В умелых руках это не проклятие.

Это скальпель.