Czytaj książkę: «Проклятие самой обычной»

Глава 1

Я сидела в самом дальнем углу архивного подвала, и этот запах — смесь вековой бумаги, сухого клея и мышиного помета — стал таким родным, что я почти перестала его замечать. Почти. Мне казалось, что мыши здесь — главные хранители тайны, а я всего лишь временная гостья, которую они терпят из вежливости. Иногда, когда начальница Маргарита Петровна открывала дверь своего кабинета наверху, оттуда доносился аромат дешевого растворимого кофе, и это был единственный момент, когда я вспоминала, что на свете существуют другие запахи.

Передо мной на шатком столе громоздилась очередная партия «на уничтожение». Семь папок. Семь чьих-то жизней, упакованных в пожелтевшие скоросшиватели. Семь причин, по которым я сейчас здесь, а не там, где хотела бы быть. Семь причин задуматься: а не сбежать ли мне в кино на дневной сеанс, пока никто не видит?

Впрочем, где бы я хотела быть?

Я не знала ответа на этот вопрос уже года четыре. Я даже гуглила «куда сбежать от архива» ночью, но поисковик выдавал только туристические маршруты, а мне нужен был маршрут в другую жизнь.

Мне было двадцать шесть. Зеркало в тускло освещенной туалетной комнате архива отражало лицо человека гораздо старше — усталые глаза, тусклые волосы, собранные в небрежный пучок.

«Без диплома — никуда», — любила повторять Маргарита Петровна. И она была права. Хотя я, бывало, задумывалась: если бы у меня был диплом по «выживанию в пыльных подвалах», я бы уже была профессором.

Я машинально коснулась пальцами серебряной цепочки на шее — единственного украшения, которое носила не снимая. Простой кулон с гравировкой «С.Л.Н.». — Мои инициалы. Тётя Света подарила его мне на восемнадцатилетие и заказала гравировку сама. Тогда казалось, что это начало новой, взрослой жизни. Сейчас кулон был единственным, что связывало меня с чем-то настоящим в этом море пыли и старых бумаг.

Тот день, когда всё сломалось, я помнила до мелочей. Мне было двадцать два, и я сидела в больничном коридоре, держа в руках конверт с результатами экзаменов. Тройки. Двойки. Незачёты. Я не помнила, когда сдавала — помнила только, что тётя умирала, и я ночевала в палате, а не в общежитии. Декан смотрел на меня с жалостью, которая хуже злобы. «Восстановитесь через год». Он уже смотрел мимо меня — в коридор, где ждал следующий. Я не восстановилась. Год превратился в два, а два в четыре. Тётя умерла. Я осталась с пустой комнатой, незаконченным образованием и этой работой — временной, которая стала вечной. У временной работы было только одно преимущество — она не требовала диплома. Зато требовала полного отсутствия гордости.

— Лерочка!

«Лерочка». Хорошо, хоть не Валерия или еще хуже Валерочка — а ведь могла бы. Ох, долго я просила её называть меня просто Лерой. Но Маргарита Петровна была как старая пластинка — заело на «Лерочке», и ничем не сбить.

Голос Маргариты Петровны скатился по лестнице быстрее, чем её короткие ноги могли спуститься.

— Ты где там? Опять в телефоне?

— Здесь, — отозвалась я, даже не поднимая головы. — Разбираю.

Она появилась на пороге — маленькая, круглая, с вечно недовольным лицом человека, который разучился радоваться жизни ещё в девяностые. Маргарита Петровна заведовала архивом городской администрации уже пятнадцать лет и свято верила, что без неё этот мир рухнет. Каблуки её дешевых туфель цокали по кафельному полу, как метроном, отсчитывающий секунды до конца рабочего дня. Или секунды до моей следующей нервной судороги.

— Тут мне позвонили со склада, — она протянула мятый листок. — Говорят, нашли старые коробки. Совсем старые. Ещё с прошлого века. Нужно съездить, посмотреть, что там, и решить, что на уничтожение, а что — в основной фонд.

— Меня? — уточнила я чисто для проформы.

— Ну не меня же! — фыркнула она. — У меня отчет квартальный. Ты поедешь. Вон, ключи от казенной «Нивы» возьми, бензин уже оплатили.

Я взяла ключи. Я всегда брала ключи. Я была той самой «Лерочкой», которой можно поручить любую скучную, пыльную, неблагодарную работу, и она не откажется. Потому что она — «без диплома», «временная», «а куда ты денешься?».

Потому что она — никто.

Я накинула старый свитер, тот самый, с застиранными рукавами, который помнил ещё студенческие годы, и вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, но он не был приятным — пахло бензином и нагретым асфальтом.

Сорок минут пути до промзоны были самыми спокойными в моём дне.

Я ехала по городу, который знала как свои пять пальцев, но который никогда не был моим. Узкие улочки старого центра сменялись широкими проспектами спальных районов. Машины сигналили, пешеходы спешили по своим делам, и никто, абсолютно никто не смотрел на меня. Я даже попробовала помахать рукой прохожим, но они принимали это за приветствие знакомого — и отворачивались. Наверное, я слишком хорошо сливаюсь с пейзажем.

Казённая «Нива» завелась с третьего раза, как всегда. Первый раз — она кашлянула и чихнула чёрным дымом, будто обиделась, что её потревожили. Второй — мотор застонал, как старый пёс, которому лень вставать с лежанки. Третий — с неохотой, но провернулась.

— Спасибо, что не бросила меня. — Я погладила тёплую приборную панель, как загривок. — Я знаю, тебе тоже не нравится эта работа. Но у нас нет выбора. Ты — единственная машина в мире, которая понимает меня, и даже ты думаешь о побеге.

«Нива» фыркнула из выхлопной трубы — то ли согласилась, то ли просто выпустила газы. Я решила считать это согласием. Мы же девушки — должны поддерживать друг друга.

На светофоре я замерла, разглядывая пейзаж за мутным стеклом. Перед «Нивой» дорогу переходила красивая девушка — высокая, стройная, в дорогом пальто и идеально уложенными волосами. Рядом с ней шагал брутальный мужчина в кожанке. И у них была собака.

Маленькая. Очень маленькая. Помесь чихуахуа с кем-то ещё более мелким и нервным. Собачка вертелась на поводке, лаяла на каждую машину, на каждую пролетающую птицу, на собственную тень.

Девушка не обращала на это внимания. Она шла, гордо подняв голову, уверенная в себе, в своём мужчине, в своей дорогой одежде, в своей невоспитанной собаке. У этой собаки точно был диплом о высшем образовании в области лая, потому что она лаяла даже на облака.

Как же им повезло. На них смотрят. Их замечают. Даже эта мелкая, трясущаяся собачка привлекает больше внимания, чем я за всю свою жизнь. Один раз я попыталась привлечь внимание, надев ярко-красную шапку. Но меня приняли за пожарный гидрант, и никто не остановился.

И тут «Нива» решила, что это идеальный момент, чтобы напомнить о себе.

Двигатель чихнул, дёрнулся и заглох. Прямо на перекрёстке. Прямо перед этой идеальной парой с собачкой.

Я нажала на стартер. «Нива» издала звук умирающего кота. Сзади кто-то нетерпеливо посигналил — какая-то дорогая иномарка, водитель которой явно считал, что его время дороже моего. Я обернулась и мысленно сказала ему: «Если ты так спешишь, возьми меня на буксир, и мы поедем вместе».

— Да знаю я! — крикнула я, хотя меня никто не слышал.

Девушка с собачкой остановилась и посмотрела на меня без сочувствия, с лёгким пренебрежением, как на что-то незначительное и слегка нелепое. Собачка залаяла громче, тявкая прямо на капот «Нивы».

— Заткнись. — Я вдавила стартер до упора. — А ты, — кивок собачке, — тоже не помогаешь. Собака в ответ сделала вид, что не понимает русского, и продолжила заливаться.

«Нива» обиженно кашлянула, чихнула сизым дымом и завелась. Я нажала на газ — машина рванула вперёд, как испуганная лошадь, и я проехала перекрёсток, даже не успев посмотреть, что там было на светофоре.

В зеркале заднего вида девушка покачала головой, мужчина что-то сказал, и оба засмеялись. Собачка продолжала лаять, но её уже было почти не слышно. Я мысленно пожелала им приятного вечера и чтобы собака не укусила их во сне.

— Спасибо, что не заглохла перед ними окончательно, — выдохнула я, разжимая пальцы на руле. — Хотя, если бы ты заглохла, я бы, наверное, стала героиней их вечера. «Мы сегодня видели такую смешную девушку в старой машине».

«Нива» фыркнула в ответ, и я решила, что мы квиты.

Загорелся зелёный (или уже горел, я не помнила). Я нажала на газ, и «Нива» послушно покатилась вперёд. Кажется, она решила, что сегодня мы будем командовать светофорами, а не они нами.

Через пару минут дама с собачкой вылетела у меня из головы, и я уже прикидывала, не завести ли кота. Но потом вспомнила тётю Свету и её аллергию, и мысль погасла.

— Нет. — Я мотнула головой, будто кто-то и правда предлагал. — Я не могу завести кота. Это будет предательством.

«Нива» понимающе урчала. В этом мире хотя бы машина меня не осуждала.

Я вздохнула. Сильнее, чем обычно. Так, что заложило уши. В зеркале заднего вида мелькнуло моё отражение — усталое, бледное, с глазами, которые слишком много видели и слишком мало радовались.

Пальцы сами нашли кулон на цепочке — холодный, гладкий, с истёртой гравировкой. Пальцы сомкнулись на нём сами, без спроса. Я всегда так делала, когда было тяжело: трогала его, будто он мог что-то ответить.

Тётя Света называла меня котиком. «Ты — мой маленький котик», — говорила она, когда я приходила к ней зарёванная из-за очередной несданной сессии, из-за того, что меня снова никто не выбрал, не заметил, не позвал. И гладила по голове, как будто я и правда была кем-то, кого стоит гладить.

— Я твой котик, — повторила я шёпотом, как заклинание. Той, которой уже не было.

И нажала на газ.

«Нива» послушно ускорилась, и мы поехали к складу — к новой порции пыли, старых бумаг и, как оказалось, к новой двери, которая изменит всё.

Склад находился в промзоне на окраине города. Бетонные коробки, ржавые ворота, запах мазута и безразличия. Охранник, дядька с лицом, изъеденным временем и дешевым табаком, молча открыл мне ворота и молча показал в глубь ангара. Отлично. Ещё один разговорчивый собеседник. Хоть бы молчал так же красноречиво, как и его лицо.

— Там, в углу, — ткнув пальцем куда-то в темноту. — Не заблудись.

Я кивнула и пошла к коробкам. Охранник остался у ворот — на сегодня общение, похоже, закончилось. Как же я ошибалась. Я ещё не знала, что этот человек станет моим духовным наставником на ближайшие часы.

Я присела на корточки, не снимая сумки — небольшой, через плечо, с которой давно научилась работать, не стаскивая: так удобнее, и руки свободны. Вытащила из неё канцелярский нож, щёлкнула лезвием и вскрыла первую коробку. Старые газеты. Товарные накладные. Какие-то чертежи. Вторая — то же самое. Третья. К четырём часам вечера у меня слипались глаза, а в голове шумело от однообразия. Я размяла шею, хрустнув позвонками, и подошла к пятой коробке.

За спиной зашаркали тяжёлые шаги. Я обернулась — охранник стоял в трёх метрах от меня, держа в руке алюминиевую кружку, из которой пахло… ну, явно не чаем.

— Работаешь? — спросил он, и его голос был не таким сухим, как раньше, а каким-то… размягчённым. Как будто он только что проснулся или, наоборот, только что уснул и проснулся снова. Или он просто сделал глоток из кружки и теперь видел мир в розовом свете.

— Да, — ответила я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Разбираю.

— А я вот тут сижу. — Он шагнул ближе, и запах пришёл вместе с ним. — Сижу и думаю: зачем всё это? Ну зачем? Бумаги, коробки, склады… А жизнь-то проходит. Я чуть не ответила: «Чтобы мы с вами встретились и обсудили смысл бытия». Но сдержалась, потому что не хотела поощрять философов.

Я внутренне застонала. Только не это. Только не философский монолог от охранника с запахом перегара.

— Вы правы, — вежливо отозвалась я, не поднимая глаз от коробки. — Жизнь проходит. Мне нужно ещё эти коробки…

— Ты не понимаешь, — перебил он, садясь прямо на пол рядом со мной. — Я тут двадцать лет работаю. Двадцать! И что я видел? Ничего. Только стены и коробки. А в молодости я хотел быть лётчиком. Я хотела сказать: «А я хотела быть балериной, но в итоге сижу с вами на пыльном полу». Но промолчала, потому что он явно был в ударе.

— Лётчиком? — переспросила я, понимая, что отмазаться не получится.

— Да, — он сделал глоток из кружки и мечтательно закатил глаза. — Летал бы над облаками. А теперь — сижу на складе, пью… компот. — Он хитро подмигнул, и я поняла, что компот в кружке — это фигура речи. — Ты как думаешь, судьба — это случайность или закономерность? Я задумалась: если бы я не пришла сюда, я бы не слушала этот монолог, значит, судьба определённо существует, и она издевается надо мной.

Я замерла с очередной коробкой в руках. Мне хотелось сказать: «Судьба — это когда я сижу в архиве, а не на этом складе, и слушаю философию пьяного охранника». Но я сдержалась.

— Наверное, закономерность, — ответила я, надеясь, что он удовлетворится и уйдёт.

Но он не удовлетворился, потому что у него был целый запас философских вопросов, как у меня запас коробок.

— А я считаю, что случайность! — воскликнул он, стуча кружкой по колену. — Вот взять меня. Я пошёл в армию, меня забрали в стройбат, а не в лётчики. Случайность! А если бы я стал лётчиком, я бы сейчас не пил… компот, а летал. — Он тяжело вздохнул. — Ты не представляешь, как мне обидно.

— Представляю. — Я вспорола ножом пятую коробку. — Очень обидно. Но мне нужно…

— А ты знаешь, как я здесь оказался? — не унимался он. — Меня друг позвал. Сказал: «Пойдём, работа тихая, спокойная». А друг этот — он сейчас начальник. А я — охранник. И всё потому, что он вовремя принёс начальству... гостинцы. А я не принёс. Потому что честный.

Я кивнула, разбирая бумаги в пятой коробке. Рука нащупала странную дверную ручку — старую, бронзовую, с выжженным на набалдашнике рисунком, похожим на трещину. Металл был тёплым. Живым. Под пальцами что-то шевелилось — не биение сердца, нет, что-то другое. Я на мгновение отвлеклась, от лекции о судьбе и подумала: «Это, наверное, нагретая солнцем ручка, хотя солнца здесь не было лет сто». Но охранник продолжал:

— А ты, видно, учёная? Из архива? Самойлова? — он прищурился на смятый листок в руке. — Маргарита Петровна звонила, говорила, что девушка придёт. Сказала: «Она у нас ответственная». А я думаю: какая же ты ответственная, если сидишь в таком месте? Нет, ты, может, хорошая девушка. Просто не нашла себя. «Не нашла себя» — это мягко сказано, я даже не знаю, где искать, в какой коробке меня упаковали.

— Спасибо. — Я почти не слушала: пальцы всё ещё машинально вертели тёплую ручку. — Я ищу.

— А я вот нашёл, — проронил он в кружку, будто извинялся перед ней. — Нашёл себя в этой кружке. — Он поднял кружку, как бокал, и залпом допил содержимое. — Теперь пью и думаю: жизнь — она как этот склад. Вроде бы место есть, а толку нет.

Я вздохнула. Внутри меня боролись желание закатить глаза и желание сказать что-то ободряющее. Я выбрала второе:

— Ну, может, вы ещё станете лётчиком. В свободное время.

Он посмотрел на меня с надеждой и так, как будто я только что сказала, что он может стать космонавтом. И я испугалась, что он сейчас попросит меня починить ему ракету.

— Правда? А как? У меня же возраст...

— На симуляторе, — ответила я. — В игровом автомате. Там все летают. Я сказала это с такой серьёзностью, что он почти поверил. Но потом я подумала: если он пойдёт в игровой автомат, он может там и остаться — и станет самым счастливым лётчиком в истории игровых залов.

Он задумался, потом хлопнул себя по колену:

— А ты умная! Я бы тебе компота налил, но он у меня кончился. — Он постучал по пустой кружке. — Ладно, пойду, долью. А ты работай, не отвлекайся. Он ушёл, и я почувствовала, что у меня только что состоялся самый глубокий разговор за последние месяцы. И это было страшно.

Он с трудом поднялся и, шатаясь, побрёл к своей будке.

Я с облегчением выдохнула. Мои уши всё ещё гудели от его монолога, но я была рада, что он ушёл. Я даже почувствовала прилив вдохновения — если он может мечтать о лётной карьере в его возрасте, то я тоже могу мечтать о чём-то, кроме коробок. Я опустила взгляд на ручку, которую всё ещё держала в руках, — и только теперь заметила дверь.

Я поклялась бы чем угодно — секунду назад её здесь не было. Деревянная, массивная, старая, чуть приоткрытая, с той же бронзовой ручкой и тем же рисунком-трещиной на набалдашнике. Странная дверь, не вписывающаяся в бетонные стены склада. Я протёрла глаза, но дверь не исчезла. Значит, либо я схожу с ума, либо охранник налил мне компота в воздух, и я начала галлюцинировать.

«Слава Богу, — подумала я. — Ещё один философ, и я бы сама начала пить компот».

За спиной охранник как раз набирал воздух для следующего залпа про судьбу и компот. Я поняла: ещё один вопрос про закономерность — и я закономерно сопьюсь вместе с ним. Так что я просто потянула ручку. Не из любопытства. Из вежливого, отчаянного желания оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

— Эй, девушка! — донеслось из глубины ангара. — Если что — я здесь, зови! Я хоть и пью, но в случае опасности я — как тот лётчик!

— Спасибо! — крикнула я через плечо, уже переступая порог. — Обязательно позвоню!

За дверью должна была быть ещё одна бетонная коробка. Ещё коробки, ещё накладные, ещё чья-то прожитая впустую жизнь в пожелтевших папках. Я почти слышала, как они шелестят, ожидая меня. Но коробки не было.

Пол кончился там, где ему кончаться не полагалось. Нога ушла в пустоту, за ней — вторая, и вежливое «обязательно» всё ещё висело у меня на губах, когда меня потянуло вниз — мягко и неотвратимо, как воду в слив. Я даже не успела испугаться. Только подумала: «Ну вот, теперь я точно сопьюсь. В другом мире».

Последнее, что я услышала из своего мира, был голос охранника — искренний, гордый, с ноткой лётного романтизма:

— Вот! Вот это я понимаю — полетела!

Ага, и я полетела. Только не туда, куда он мечтал.

И я падала.

Ветер свистел в ушах, но это был не тот ветер, который бывает, когда летишь с большой высоты. Он был... густым. Тягучим. Как будто я падала не в воздухе, а в киселе.

Я кричала. Наверное. Я не слышала собственного крика.

Свет вокруг меня мерцал, переливался, и я не могла понять, где верх, где низ, где право, где лево. Пространство исчезло. Остались только я и этот бесконечный золотистый свет, ходящий волнами.

А потом — тишина.

И я провалилась в темноту.

Глава 2

Я пришла в себя от холода.

Золотое сияние исчезло без следа. Вместо него мир был залит тусклым, серым светом предрассветных сумерек. Воздух пах сырой землей и.… старой бумагой. Запах архива преследовал меня даже здесь. «Ну конечно, — подумала я, с трудом разлепляя глаза. — Я падаю сквозь дверь в неизведанный мир, а меня встречает запах старых документов. Как будто мой подвал решил пойти со мной в командировку».

Я подняла голову и огляделась.

Вокруг был лес. Но не такой, какой я знала.

Деревья здесь были огромными — в два, а то и в три обхвата, с корой серебристого цвета, которая переливалась на свету, как полированный металл. Их листья светились. Тусклое голубое свечение то разгоралось, то гасло, едва заметное в сером полумраке.

Я лежала на земле, и холод пробирался сквозь одежду, как будто я спала не в лесу, а в морозильной камере. То мягкое, что приняло меня при падении, исчезло; под спиной остались жёсткие корни и влажная от росы трава.

Я села, опираясь рукой о.… траву?

Это не было травой в привычном понимании. Стебли были толстыми, мясистыми, как у суккулентов, и отливали глубоким фиолетовым. Они пружинили под пальцами, словно наполненные водой. Я провела по ним ладонью. Тёплые. И слегка вибрировали.

Земля под ними была странной. Не черная почва и не песок. Больше всего это походило на смесь мелкого гравия и чего-то губчатого, живого. Я зачерпнула горсть — субстрат грел ладонь и едва заметно вздрагивал, как будто у самой земли было своё сердце.

Голова кружилась. В горле пересохло, и я с трудом сглотнула.

— Это не сон, — испуганно прошептала я себе.

Голос прозвучал глухо, как в вате.

Я откашлялась и попробовала снова:

— Эй! Есть кто?!

Только странный, низкий гул, который шёл, казалось, из-под земли. Он был похож на отдаленный раскат грома, только бесконечный. Он не прекращался ни на секунду.

Гул стал громче. Или мне показалось?

Я остановилась, прислушиваясь. Нет, не показалось. Гул ухал, как огромное сердце, и с каждым ударом воздух вокруг становился плотнее, тяжелее. Он давил не на уши — он давил изнутри головы. Словно где-то глубоко под землей работал гигантский трансформатор, перемалывая саму реальность. Я попыталась заткнуть уши ладонями. Бесполезно. Звук проходил сквозь пальцы, заставляя вибрировать кости черепа.

«Это просто фон, — уговаривала я себя, вжимая ладони в уши. — Как гул холодильника ночью. Ничего страшного».

Врёшь.

Это было страшно. Потому что я не знала, что это такое.

Но это был не только гул из-под земли. Вокруг меня, прямо над фиолетовой травой, вились крошечные светлячки... или нет. Это были не насекомые — сгустки чистого света размером с жука. Они хаотично метались между стеблями, оставляя за собой светящиеся следы, которые таяли через секунду. Их свечение было золотистым — тёплым, живым, совсем не похожим на холодный голубой свет листьев.

Ага, — не поверила я своим глазам. — Магические светлячки. В каждом втором фэнтези есть такие. Осталось только встретить единорога и можно вычеркнуть пункт из списка обязательных приключений.

Один из них подлетел ближе, и я инстинктивно отшатнулась. Сгусток завис в воздухе на секунду, будто разглядывая меня, а потом умчался прочь, растворившись в сумраке.

Я с трудом поднялась на ноги, стряхивая с джинсов налипшие фиолетовые листья. Холодный воздух обжигал лёгкие, но земля под ногами была тёплой. Казалось, что и от стволов деревьев — тоже. Это мягкое, живое тепло окружало меня со всех сторон, словно я стояла не в лесу, а внутри огромного спящего зверя.

Я протянула руку к ближайшему дереву и коснулась коры.

Она была шершавой, теплой и... живой. Под пальцами что-то билось, медленно и глубоко, как дыхание великана.

От изумления я отдёрнула руку.

— Что это за место? — мой голос дрогнул в пустоту.

Ответа не было.

Только низкий, давящий гул из-под земли. И светящиеся листья над головой.

А светящиеся «насекомые» продолжали свой бесконечный танец вокруг меня.

Не знаю, сколько времени я брела наугад, спотыкаясь о корни. Минут двадцать? Час? Два?

Хм, интересно, я попыталась вспомнить, как вели себя героини в книгах, которые я читала. Они обычно сразу встречали прекрасного принца или находили магический артефакт. Я же спотыкалась о корни и пыталась не наступить на фиолетовую траву, которая, казалось, смотрела на меня с укором. Наверное, я сейчас похожа на туриста, который забрёл не в тот заповедник, — подумала я. — Только у меня нет карты, компаса и подходящей обуви.

Гул становился то громче, то тише. Серое небо над головой почти не давало света, лишь позволяя различать силуэты деревьев. Их светящиеся листья казались тусклыми пятнами в полумраке, как гаснущие угли в костре.

Я шла дальше. Лес не менялся — те же стволы, те же листья, тот же голубоватый сумрак. Но постепенно небо стало светлеть.

Сначала оно изменило цвет — с тёмно-серого на мокрый асфальт, потом на перламутровый, словно гигантская жемчужина разгоралась за облаками. Солнца здесь, я не увидела. Такое ощущение, что небо само по себе было источником света. Оно наливалось изнутри бледно-золотистым сиянием, холодным и стерильным.

И вместе с этим светом ярче разгорались деревья.

Их голубое свечение перестало быть тусклым. Оно наливалось, становилось неоновым, резким. Тени от ветвей на земле танцевали в такт этому биению.

Я остановилась, поражённая этим зрелищем.

Красотааа. И жутко, почему-то, аж мурашки по коже.

Но, после я сделала ещё шаг и наступила во что-то липкое. Посмотрела вниз — под кроссовком расплылась лужица светящейся слизи. Она была прозрачной, с голубоватым отливом, и пахла... мятой? Я подняла ногу. На подошве остались светящиеся следы, которые медленно меняли цвет с голубого на розовый. Замечательно, еще и этого не хватало. Интересно, это смывается или теперь я буду ходить с подсветкой до конца своих дней? Я попыталась стереть слизь о траву. Трава возмущённо зашипела и отодвинулась.

Желудок скрутило от голода. Когда я ела в последний раз — не вспомнить. Вчерашний обед? Завтрак? В архиве я перекусывала печеньем с чаем, но это было давно. Очень давно.

В «Ниве» осталась початая бутылка воды и бутерброд с сыром, завёрнутый в салфетку, — я собиралась съесть его на обратном пути. Сейчас бы я отдала за этот несчастный бутерброд многое. Но «Нива» осталась где-то в другом мире, у ржавых ворот склада, и добраться до неё я не могла. Сумка всё ещё висела у меня через плечо — её затянуло сюда вместе со мной, — но еды в ней не водилось отродясь: кошелёк, ключи, документы, крем для рук, расчёска да платок тёти Светы. Ни крошки.

Я провела языком по сухим губам.

— Нужно что-то найти. — Голос сел, и слова вышли шершавыми. — Грибы, ягоды...

Но что здесь съедобно — загадка. Идти дальше на голодный желудок было глупо. Идти назад — бессмысленно.

Я сделала ещё несколько шагов и вышла на небольшую поляну.

Лес расступился внезапно. Поляна была круглой, окружённой деревьями, как чаша. Небо здесь казалось ближе и ярче. Свет лился отовсюду, но он был холодным, стерильным, без тени тепла.

А в центре поляны рос куст.

Я никогда не видела таких ягод. Они были алыми, светящимися тёплым красным светом, похожими на капли ягодного вина, застывшие в воздухе. Их свечение отличалось от голубого света листьев — оно было тёплым, манящим.

Желудок снова скрутило.

Я сделала шаг к кусту, протянула руку.

Не трогай незнакомые растения. Урок выживания номер один. Жаль, что в школе этому не учили. Вместо этого нас учили решать квадратные уравнения. Квадратные уравнения! В тот момент, когда мне нужно было знать, как отличить съедобную ягоду от ядовитой, я вспомнила только дискриминант.

Но ягоды пахли. Сладко, приторно, как переспелая вишня. И этот запах сводил с ума.

Я села на траву, прислонившись спиной к тёплому стволу, и закрыла глаза.

Нужно было успокоиться. Подумать.

Итак, факты.

Я провалилась сквозь дверь. Упала. Очнулась в странном лесу. Слышу гул из-под земли. Деревья светятся и дышат.

И я хочу есть.

Может, я умерла? Может, это... чистилище?

Я ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не умерла.

Только гул и моё дыхание.

А потом я услышала голоса.

Они приближались — несколько человек, о чём-то оживлённо спорящих. Слов я не разбирала, но интонации были человеческими: кто-то горячился, кто-то возражал, кто-то смеялся.

Наконец-то живые люди.

Я выбежала навстречу голосам, раздвигая светящиеся ветки, не чувствуя, как они хлещут по лицу. И выглядела, наверное, как сумасшедшая фея, которая вылетела из кустов.

Их было четверо. Трое парней и одна девушка, все в длинных мантиях разных цветов — синей, зелёной, бордовой и золотой. Золотая ткань мерцала в тусклом свете леса, словно вплетённые в неё нити ловили редкие лучи.

— Извините! — крикнула я, подбегая ближе. — Вы не могли бы...

Я замолчала.

Потому что они прошли сквозь меня.

Не заметили. Даже не вздрогнули. Просто продолжали идти, и их тела — их живые, тёплые тела — прошли сквозь моё, как будто меня здесь не было.

Меня пронзила волна ледяного озноба — не физического, а какого-то внутреннего, от которого захотелось сжаться в комок и исчезнуть.

— Я здесь! — крикнула я им в спины. — Я здесь, вы меня не видите?!

Они не обернулись.

Девушка в золотой мантии — худенькая, с рыжими волосами, собранными в высокий хвост — внезапно остановилась.

— Ты чего? — спросил один из парней.

— Ничего, — она повела плечом, как от сквозняка. — Показалось.

Они ушли.

А я осталась стоять на поляне, чувствуя, как внутри разрастается пустота.

Не та пустота, о которой говорил бы кто-то знающий. Обыкновенная, человеческая — когда для мира тебя попросту нет.

— Почему? — опустившись на колени на холодную и мокрую траву, спросила я шёпотом. — Почему вы меня не видите?

Ответа не было.

Только светящиеся листья, которые теперь казались насмешкой.

Я не знаю, сколько времени я просидела так. Может, час. Может, несколько часов.

Небо над головой изменилось. Оно стало ярче, светлее, но солнца так и не появилось — только ровное, холодное сияние, разлитое по всему небосводу.

Время здесь текло иначе. Или просто мне казалось.

Я встала. Ноги затекли, колени болели. Желудок снова напомнил о себе — тоскливым, пустым спазмом.

Нужно было идти дальше. Стоять на месте было нельзя — здесь, в этом странном лесу, стоять на месте означало сойти с ума.

Лес не менялся. Те же стволы, те же листья, то же голубоватое свечение. Гул то усиливался, то затихал, но никогда не прекращался полностью. Я уже почти свыклась с ним — он сделался фоном, как шум дождя или ветра.

Внезапно я услышала шаги.

Никаких голосов, только шаги. Кто-то шёл один. Медленно, размеренно, без спешки.

Я спряталась за дерево — и выглянула из-за ствола.

Из леса вышел старик.

Он был облачён в серую мантию, похожую на пыль веков, что скапливается на забытых фолиантах. В руке он сжимал посох из темного, почти черного дерева, испещрённый узором рун, от одного вида которых по коже бежал холодок. Его лицо напоминало древний пергамент — каждая морщина была нанесена временем, а выцветшие до бледной лазури глаза смотрели сквозь меня, словно читая самые потаённые мысли.

В отличие от тех четверых, он меня видел.

Я замерла. Сердце снова заколотилось где-то в горле, но на этот раз от надежды.

Я облизнула пересохшие губы.

— Вы... вы меня видите?

Голос сорвался на шёпот. Я ненавидела эту дрожь.

Старик остановился в нескольких шагах, тяжело опираясь на посох. Его светлые глаза изучали моё лицо так внимательно, будто он читал книгу.

— Вижу, девочка, — его голос был скрипучим, как несмазанная дверь, но на удивление спокойным. — Ты привлекаешь внимание.

Я сделала крошечный шаг вперёд.

— Но… как? Вы говорите на моём языке?

Он едва заметно усмехнулся, поглаживая пальцами древко посоха.

— Нет. Я говорю так, как говорил всю жизнь. Но магия этого мира... она переводит. Для тебя мои слова звучат родными. Иначе мы бы сейчас стояли и хлопали глазами друг на друга. Это одно из правил равновесия.

— Магия... переводит? — неуверенно переспросила я.

— Именно так. — Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было что-то старомодное, почти церемонное. — А теперь позволь представиться по всем правилам, раз уж мы понимаем друг друга.

— Я Орвин. Хранитель Пустоты. А ты, как я понимаю, новенькая.

— Что значит — «новенькая»? — удивилась я. — И что такое «Пустота»? И почему те четверо прошли сквозь меня?!

Орвин поднял руку.

— Вопросов много, — прищурив один глаз, ответил он. — И на все я отвечу. Но сначала — дыши. Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь в обморок, а мне бы не хотелось тащить тебя через весь лес на своём горбу.

Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Воздух был влажным, пропитанным запахом прелой листвы и чего-то цветочного, незнакомого.

— Хорошо, — выдохнула я и расслабила плечи. — Я дышу. Теперь говорите.

Орвин сел на корень ближайшего дерева. Корень был тёплым, как и всё здесь.

— Садись, — он похлопал по месту рядом. — Разговор будет долгим.

— Ты уже поняла, что тебя не видят, — начал он. — Это потому, что ты «пустая». Или «проклятая», если хочешь называть это так. Для магии этого мира тебя не существует.

— Почему? — посмотрела я ему в глаза.

— Потому что у тебя нулевой магический резонанс, — развёл руками он, будто демонстрируя очевидное. — В мире, где всё построено на энергии магии, ты — слепое пятно. Ты не создаёшь магию, но и не можешь быть уничтожена ею напрямую. Ты — исключение из правил.

— Я не понимаю, — призналась я.

— Представь, что магия — это свет. Обычные люди — это предметы, которые этот свет освещает. Маги — это лампы, которые этот свет излучают. А ты... ты — тень. Ты не излучаешь свет и не отражаешь его. Ты просто... есть. И поэтому тебя не видят те, кто смотрит только на свет.

— Я тень? — переспросила я. — Это оскорбление?

— Это констатация факта, — он усмехнулся. — Но тени разные. Ты — не просто тень, ты — дыра в свете. Обычный маг тебя не видит, потому что его магия «обтекает» тебя, как вода утёс. Чувствительный маг — ловит дискомфорт, «сквозняк». А я... — он постучал посохом по камню, — я Хранитель. Я ищу дыры, чтобы их залатать или... использовать.

— Использовать?

— Дыры ведут в другие места, девочка. Иногда — туда, куда свет не должен проникать.

Он замолчал и ждал. Я перевела взгляд на свои руки — обычные, человеческие. Но теперь они казались мне чужими.

— А вы? — выдавила я наконец, вцепившись ногтями в ладони. — Почему вы меня видите?

В профиль он напоминал старого ворона: высокий лоб перерезали морщины раздумий, а прямой нос с горбинкой придавал лицу хищное выражение.

— Потому что я Хранитель Пустоты, — медленно повернув голову, отрезал он. — Я не смотрю на свет. Я смотрю на его отсутствие. Я вижу дыры в реальности. А ты — самая большая дыра, которую я встречал за последние сто лет.

— Спасибо за комплимент, — буркнула я.

Он рассмеялся — негромко, скрипуче.

А потом вдруг стал серьёзным.

— Смех смехом, девочка, но раз уж ты дыра — запомни, что дырой можно только быть. Не бить. Твоя пустота не оружие. Ты не погасишь чужой огонь и не разорвёшь чужую магию. Ты её обтечёшь — и только. Тот, кто решит, что отсутствие можно превратить в кулак, ломается первым.

— А если я не хочу обтекать? Если я хочу… толкнуть?

— Сможешь. — Он наклонил голову, разглядывая меня, как разглядывают трещину в стене, прикидывая, выдержит ли. — Стать плотнее. Пройти там, где стена. Согнуть мир под себя на пару ударов сердца. Только это не дар, это работа. Как держать дыхание под водой: можешь, пока хватает воли, а потом вода входит сама. Дрогнешь на середине — оставишь след. И тогда тебя найдут даже те, от кого ты пряталась всю жизнь.

Я смотрела на свои руки. Они всё ещё казались чужими.

— Вы говорите так, будто за всё надо платить.

— За всё и платишь. — Что-то мелькнуло в его выцветших глазах. — Каждый раз, когда ты заставишь мир тебя заметить, ты оставишь в нём кусок себя. Станешь чуть менее пустой. Или чуть более — смотря как считать.

Он замолчал, и я уже думала, что это всё. Но он добавил тише, будто не мне:

— И есть последнее. Самое важное. В одиночку пустота умеет только прятаться. Чтобы пустотой что-то изменить по-настоящему — нужна вторая. Натяжение. Не союз, не дружба — натяжение, как между двумя берегами одной верёвки. Так когда-то пыталась удержать портал Элинор. — Он отвёл взгляд. — Не удержала. Потому что тянуть верёвку в одиночку нельзя.

— Возможность быть одной? — я усмехнулась горько. — Я уже пробовала. Четыре года в архиве — это мастер-класс по одиночеству.

Орвин посмотрел на меня пристально. Его глаза — почти прозрачные — казались способными видеть сквозь ложь, которую я говорила самой себе.

— Ты не была одна, — промолвил он. — Ты была невидимой. Это разные вещи. Элинор...

Он замолчал, и я замерла, уловив имя, которое ещё не знала.

— Элинор тоже думала, что одиночество — это сила. Что не нужно никого подпускать близко, чтобы не потерять. Она ошиблась.

— Кто она?

— Та, кто была до тебя, — Орвин встал, потирая посох. — И та, кого я не смог уберечь. Пойдём. История — для другого разговора.

— Но куда?

— В Академию, — он кивнул куда-то в сторону. — Это единственное место, где таких, как ты, могут научить выживать.

Я пошла за ним, но имя Элинор осталось со мной, как эхо в пустой комнате.

Я посмотрела в ту сторону, куда он указал.

Вдалеке, над верхушками деревьев, на фоне светящегося неба виднелась башня. Одна-единственная башня, чёрная, как обсидиан, с серебряными прожилками, которые тлели слабым светом. Она была похожа на иглу, воткнутую в небо.

— Это Академия? — показав рукой, спросила я.

— Часть её, — сделав шаг, ответил Орвин. — Ты увидишь остальное, когда мы подойдём ближе.

— Идём, девочка. Нас ждёт долгая дорога.

— Меня зовут Лера, — тихо обронила я.

— Я знаю. — Он улыбнулся.

Улыбнулся не мне, а чему-то внутри себя.

— Я многое о тебе знаю, Лера. Больше, чем ты можешь себе представить.

— Откуда?

— Это долгая история, — он повернулся и пошёл вперёд. Его седые волосы цвета соли были заплетены в тугую косу, перевязанную кожаным ремешком. — И я расскажу её тебе, когда ты будешь готова. А пока — просто иди.

И я пошла за ним.

Через несколько шагов освещение переменилось. Небо стало вообще почти белым, ровным, без теней. А деревья вокруг горели голубым огнём, переливаясь в ответ на этот чужеродный свет.

— Орвин, — окликнула я. — А что здесь вместо солнца?

— Небо, — ответил он, не оборачиваясь. — Оно само по себе источник света. Мы называем его Вечным Сиянием. Оно не греет, но дарит жизнь.

— И оно всегда такое?

— Всегда. Днём — яркое, как сейчас. Ночью — тусклое, как ты видела. Но никогда не гаснет полностью.

Я посмотрела наверх.

Небо сияло.

Сияние мне показалось близким. Не родным, но и не чужим.