Czytaj książkę: «Предатель. Оклеветанная Жена. Книга 2»

1

Дорогие читатели, рада приветствовать вас во второй части дилогии.

Если еще не читали первую, то приглашаю вас перейти по ссылке и прочитать сперва ее, поскольку сюжет этих книг неразрывно связан: https://litnet.com/shrt/utOA

Тем же, кто уже прочел первый том, предлагаю читать дальше!

2

— Нет, — выдыхаю я. — Пожалуйста…

Он кладёт жёсткую ладонь на мой живот и и давит пальцами.

— Держи её, чтобы не дёргалась, — резко приказывает Лордус, и сквозь пелену слёз я вижу тускло блестящее лезвие ножа в его руке.

— Подожди, ты что собрался делать? — в голосе Дары звучит ужас.

— Молчи и делай, что говорю, — рычит Лордус. — Я сделаю всё быстро. Гарт приказал убить её, но я решил проявить милосердие и оставить ее выродку жизнь. За одаренного можно выручить хорошие деньги в империи. Поможешь мне — место среди надзирателей тебе обеспечено.

Что он хочет сделать?.. Нет, он же не может…

— Пожалуйста, Дара, не делай этого, — сдавленно шепчу я, пытаясь вырваться.

— Заткнись! — рявкает Лордус, и я чувствую удар в лицо, от которого темнеет в глазах. — Держи её!

Руки Дары, сжимающие мои плечи, трясутся.

— Так нельзя, — бормочет она, но Лордус её не слушает.

— Заработаем денег. Она всё равно приговорённая. Должна исчезнуть. Не пропадать же добру.

Я слышу звук разрываемой ткани и следом ощущаю холодную сталь, прикасающуюся к моему животу.

Ребенок внутри отчаянно пинается, как будто предчувствуя, что сейчас произойдет.

— Нет, пожалуйста, нет…

— Заткни ей рот! — Рычит Лордус.

— Прости, — шепчет Дара мне на ухо.

Бывшая подруга крепко зажимает мой рот, и я чувствую, как на моё лицо капают её слёзы.

Голова начинает кружиться. Я ощущаю, как весь мир — эта безжизненная пустошь, скалы, свинцовое небо и жестокие руки, что держат меня, — сливаются в одну точку где-то внутри. Я словно обращаюсь в бесконечную точку боли и отчаяния.

— Нет, так нельзя, — звучит ее голос.

От этого тихого голоса внутри меня поднимается волна надежды.

Вдруг я чувствую, как Дара убирает руки с моего лица. Распахиваю глаза и вижу, как она берёт большой камень и размахивается, пока Лордус сосредоточенно делает надрез на моём животе.

От неожиданности он роняет нож, и я вижу его удивлённое лицо, по которому бежит тонкая красная струйка.

Он касается головы и смотрит на собственную кровь на пальцах.

— Пошёл ты в пекло, поганый урод! — кричит Дара и бросается на него.

Я зажимаю рану на животе и пытаюсь отползти подальше, чувствуя, как острые камни ранят спину даже сквозь куртку.

Дара кажется крошечной на фоне Лордуса, но она поднимает нож и смело бросается вперёд.

— Лучше ТЫ сегодня сдохнешь! — рычит она, не спуская глаз с ошеломлённого надзирателя.

Кровь заливает ему глаза, он стирает её пальцами и, когда Дара бросается на него, невероятно ловко уворачивается и оказывается за её спиной.

Дубинка молниеносно появляется в его руках.

— Осторожно! — кричу я, пытаясь подняться на ноги.

Но Дара не успевает развернуться, и дубинка, укреплённая металлическими обручами, обрушивается на её голову.

Она тут же падает на землю, словно из неё одним жестоким рывком вырвали жизнь.

В ужасе я смотрю, как Лордус берёт её за шиворот куртки и, рыча и сыпля ругательствами, тащит её к чёрному провалу в земле.

Тащит легко, словно она совсем ничего не весит.

— Тупая тварь, — рычит он, и в следующее мгновение её тело исчезает в провале. Затем лицо Лордуса, залитое кровью, поворачивается ко мне. Он улыбается, подбирает нож и идёт в мою сторону.

— Что ж, обойдусь без неё.

Зарево на востоке вдруг разгорается нестерпимо ярко и гаснет. По земле прокатывается дрожь, так что с соседних скал осыпаются мелкие камни. Я понимаю, что это последние мгновения моей жизни.

— Похоже, твой Дарий,, наконец, прибыл, — рычит Лордус. — Жаль, не повидаетесь.

Слёзы льются сами собой. Я пытаюсь встать, но в ногах нет сил, а кровь струится по телу из раны на животе, впитываясь в грубую колючую ткань. В следующее мгновение я словно перестаю существовать.

Сознание как будто пытается избавить меня от ужаса происходящего, и я уже почти не чувствую, что делает Лордус, который одной рукой крепко держит меня за шею, а другой углубляет надрез.

Он что-то бормочет, но слов не разобрать. Я лежу, широко открыв глаза, чувствуя, как жизнь по капле уходит из меня. Небо из пепельно-серого вдруг становится кроваво-красным, и я слышу оглушительный крик.

Свой собственный отчаянный крик.

Еще мгновение и меня куда-то тащит, я не чувствую боли, но ощущаю, как моя голова бьется о камни.

Небо вдруг сменяется тьмой. А следом удар чудовищной силы.

Последнее, что я вижу, — узкую полоску пепельно-серого неба наверху.

И ещё — где-то невыносимо далеко раздаётся крик младенца.

3

Аника

— Впитай этот свет, — Дарий указывает на горстку камней. — Проверим, на что ты способна.

Я с лёгкостью вбираю свет из десятка красных тирсов, почти не прилагая усилий.

— Теперь эти.

Он кивает на коробку, в которой не меньше двадцати камней. Я повторяю то же самое, впитывая весь свет быстрее, чем успевают стукнуть два удара сердца.

На этот раз Дарий удивлённо приподнимает бровь.

— Как думаешь, сможешь ещё?

— Конечно, — я невольно улыбаюсь, ощущая, как меня наполняет тепло. Оно струится по венам, успокаивая тревогу. Раны на лице перестают ныть, а тусклый утренний свет, пробивающийся в окно, становится ярче и будто теплее.

Дарий выходит из комнаты и через пару минут возвращается с закрытым на замок ящиком. С грохотом ставит его на стол, отпирает ключом и откидывает крышку.

От ослепительного сияния сотен красных камней мне приходится прищуриться. Никогда в жизни не видела столько в одном месте. Насколько я могу оценить, в этой коробке целое состояние — за такое количество камней, наверное, можно купить роскошный дом.

— Возьми силы, сколько сможешь, — говорит он спокойно, но в его голосе я улавливаю скрытое волнение.

— Всё? Вы уверены?

— Здесь три сотни камней. Если сможешь впитать хотя бы десятую часть, я буду считать, что не ошибся в тебе.

— Но это же безумно дорого…

— Делай, — резко обрывает он, не сводя с меня глаз.

— Ладно.

Я касаюсь камней рукой и закрываю глаза. Свет яростным потоком врывается в моё собственное вместилище, и я едва не падаю от переполняющей меня красной энергии.

— Хватит! — вдруг слышу я приказ Дария, и чувствую, как меня трясут за плечи.

Открыв глаза, я вижу, что все камни в ящике погасли, а некоторые даже потрескались. Тут же ощущаю, как Дарий начинает забирать свет, стремительно перетягивая его к себе через установленную им связь. Но он не забирает и четверти от того, что я впитала.

— Ты что творишь? — хмурится он и захлопывает крышку ящика.

— Вы же сказали…

Он качает головой и смотрит на меня так, словно видит впервые.

— Я и представить не мог… Взгляни на свои руки.

Я опускаю взгляд и поднимаю руки — от пальцев исходит едва уловимое красное свечение, будто они окутаны тонкой мерцающей плёнкой.

— Сколько же ты можешь вместить света?

— А сколько нужно?

Губы Дария трогает лёгкая улыбка, и он снова качает головой.

— Я знал только одного человека, который без многолетней практики мог делать подобное…

— И кто же он?

— Я сам.

Я предпочитаю не говорить ему, что, несмотря на адски бушующую внутри силу, я могла бы легко взять ещё столько же, если не больше. Чувствую, что, если бы мне дали возможность не только хранить свет камней, но и использовать его, как делают те, кто учится в академии, я бы могла сотворить что угодно.

— Это же хорошо? — спрашиваю я.

— Да. И теперь вопрос только в том, как долго ты сможешь его удерживать.

Тут я понимаю, на что он намекает. Свечение, исходящее от моих рук, постепенно усиливается, и мне приходится приложить усилие воли, чтобы остановить это нарастание. Но заставить свет совсем погаснуть я не могу, а значит сила уходит.

— Я не могу совсем остановить его, — с дрожью в голосе говорю я. Чувствуя, что этим могу навлечь на себя его гнев.

Он подходит ближе.

Несмотря на бушующий внутри меня свет, я делаю шаг назад. Опасность, которая постоянно исходит от него, в этот момент, кажется, достигает предела. Его взгляд как будто полон ярости. Я понимаю, что стоит ему захотеть, и он сделает со мной всё, что угодно.

— Ничего страшного.

— Пора ехать, — наконец говорит он глухо, и от его низкого голоса всё внутри сжимается. — Старайся сохранять силу внутри, дорога не близкая.

Я украдкой выдыхаю с облегчением. Он выходит и я, едва поспевая за ним, выхожу на улицу.

Теперь, при свете дня, можно разглядеть на карете золочёную эмблему Высокого совета. Забыв обо всём, я с восторгом оглядываюсь по сторонам, чувствуя, как меня переполняет радость от вида неба, света солнца на лице и далёкого крика чаек с пристани.

Улыбаюсь кучеру, но тот тут же отводит взгляд и отворачивается.

— В Каслморт, — чётко отдаёт приказ Дарий, и от одного этого слова по спине пробегают ледяные мурашки. Та самая крепость, которой нас с Лейлой пугали родители в детстве? Неужели мы едем туда?

Я не решаюсь задавать вопросы и стараюсь сосредоточиться на том, чтобы смотреть в окно, пытаясь найти за окном знакомые места. Дарий же, судя по всему, полностью погружён в свои мысли и кажется вовсе забыл о моем присутствии рядом.

Но когда спустя примерно час вдали начинает виднеться Каслморт — древняя горная твердыня, которую большинство людей знают лишь по картинкам, — он вдруг заговаривает.

— То, через что нам предстоит пройти, будет тяжело. Не стану врать, будто это не так. Но запомни: что бы ни случилось, это лишь ощущения, твоему телу ничто не угрожает. Ты поняла?

— Да, — киваю я, не отводя глаз от тёмных величественных башен Каслморта, словно вырастающих из самих гор.

— Там, на той стороне портала, сила работает иначе. Как только мы пересечём порог, всё, что ты сможешь делать, — это сохранять силу. Взять больше света ты не сможешь. Твоя задача — удерживать свет внутри.

— Почему не смогу? — робко спрашиваю я.

— Что-то в той земле уничтожает силу одарённых. Попадая туда, человек, владеющий силой источника, как ты или я, неизбежно теряет эту способность. Быстро и неотвратимо.

— И зачем я вам?

Он хмурится, словно не хочет отвечать, и я понимаю, что его терпение уже на исходе — слишком много вопросов. Но всё же Дарий отвечает, хоть и неохотно:

— Полагаю, ты уже должна была догадаться. Чтобы поддерживать связь с источником, требуется много света. Если я отправлюсь туда один, мой дар выгорит за считанные часы, и я не смогу открыть портал, чтобы вернуться. И тогда...

Хочу спросить, что тогда случится, но не решаюсь, боясь вызвать его гнев. Кажется, мои вопросы и так уже сильно его раздражают.

Я подозреваю только, что все это связано с моей сестрой Лейлой. Но как — не представляю. Что он хочет сделать с ней? Почему она вообще там? За что её отправили в это ужасное место? Как им удалось вытащить её родовую печать, не убив? Если мы отправляемся туда, чтобы открыть печать, то каким образом...

Еще тысячи вопросов роятся в моём сознании, но ни один из них я не решаюсь задать Дарию, надеясь лишь, что скоро сама всё узнаю. А некоторые из вопросов я боюсь задать даже себе самой, чтобы не сойти с ума от нарастающей тревоги.

А в глубине души, за всеми этими вопросами, ярким угольком тлеет робкая надежда, что на той стороне я все-таки смогу увидеть сестру, и может быть даже помочь ей.

4

— Надень капюшон, — бросает Дарий, когда карета постепенно замедляется.

Я послушно делаю, что он сказал.

Дарий выходит из кареты, и я следую за ним, словно тень, больше не задавая вопросов. Вблизи крепость Каслморт кажется не просто огромной — она подавляет своими размерами. Темные башни словно смеются над ничтожностью людей, которые на их фоне кажутся не больше муравьев.

Мы поднимаемся по ступеням, вырезанным в скалах, переходим по мосту на головокружительной высоте и снова идем — кажется, бесконечно долго.

На входе в крепость нас встречает отряд вооруженных воинов в тяжелых доспехах — хмурые, обветренные лица, ясные глаза, словно видящие насквозь. Один из них, вероятно командир, молча кивает Дарию, и нас пропускают внутрь.

Мы идем по древним темным коридорам, и наши шаги гулким эхом отражаются от испещренных временем каменных стен. Здесь, в полутьме, я вижу, насколько сильное свечение исходит от меня, и полностью сосредотачиваюсь на том, чтобы не растрачивать силу впустую.

Наконец мы выходим в высокий зал, от величия которого захватывает дух. Я, словно завороженная, смотрю на лучи света, пронизывающие его насквозь через отверстия в куполе, теряющемся где-то запредельно высоко. Древние фрески на стенах поражают красотой, и я осознаю, что по этому залу можно было бы бродить часами, наслаждаясь их совершенством.

Но тут я замечаю человека, быстрым шагом пересекающего зал с другой стороны. Благодаря обостренным чувствам я сразу же узнаю в нем магистра Амонтиса. Магистр подходит к круглому возвышению в центре зала. Он поглаживает седую бороду и смотрит на меня, не отводя глаз.

От этого пристального взгляда я вся внутренне съеживаюсь. У меня такое ощущение, что он может видеть сквозь мантию, и в эту минуту мне кажется, словно я вовсе без одежды.

То, что площадка, рядом с которой он ждет нас, — это портал, я понимаю сразу по чудовищной силе, сосредоточенной в его узорах. Я чувствую, как эта сила уходит корнями в само земное ядро, и чем ближе мы подходим, тем тяжелее мне удерживать свет внутри себя. Клетка мрака словно живой организм, жадный и нетерпеливый, и эта жажда едва не сбивает меня с ног.

Портал низко, раздраженно гудит, и этот гул нарастает с каждым мгновением, становясь тем сильнее, чем ближе мы подходим.

— Помни, что я говорил: твоя задача — удерживать свет, во что бы то ни стало. Не думай ни о чем другом. Ты поняла меня? Если не сможешь — мы оба в лучшем случае будем мертвы, — голос Дария звучит тихо, но твердо.

— Помни, что я рядом. Боль, которую ты испытаешь внутри портала во время перехода, будет чудовищной. Ты должна ее игнорировать. Можешь использовать силу, чтобы унять эту боль, но не трать слишком много.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как начинают дрожать руки.

Когда мы подходим к магистру, он тепло приветствует Дария: обнимает его, хлопает по плечу и даже одаривает улыбкой. Затем магистр приближается ко мне и касается пальцами моей руки. Стоит его пальцам коснуться кожи, сияющей красным светом, как внутрь меня словно пытается заползти черная тень — совсем как тогда, в его кабинете.

— Удивительный дар, — с восхищением говорит он. — Кровь ее рода сильна… Ты был прав, мой мальчик. Скажу больше: использовать сестру было блестящей идеей. Сколько она впитала? Сотню камней? Полторы сотни? Невероятно…

— Три сотни и еще сорок, — отвечает Дарий с ноткой гордости, и магистр удивленно приподнимает брови.

— Даже так… Что ж, тогда у вас действительно есть шанс.

— Не сомневайтесь, магистр, я сделаю все как нужно, — говорит Дарий, и в его голосе звучат стальная твердость и уверенность.

— У вас будет всего несколько часов, действовать придется очень быстро.

В голосе магистра слышится почти отеческая теплота, когда он обращается к Дарию. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но останавливается.

— Я активирую печать и вернусь с книгой, магистр. Не пройдет и двух часов.

— Если не успеешь…

— Я успею, — твердо отвечает он.

Дарий берет меня за руку и выводит в середину портала, который с каждым шагом вибрирует все сильнее. В какой-то момент мне кажется, что он дрожит так сильно, что я вот-вот упаду. Но голос Дария приводит меня в чувство, заставляя сосредоточиться на красной силе камней внутри меня.

— Дыши ровно, слушай стук сердца и считай удары, Аника.

Он берет меня за руки и кивает магистру.

Красные всполохи вырываются из рун, вырезанных на площадке под нашими ногами, и начинают разгораться все сильнее. Я чувствую, что ноги отрываются от пола, и вместе с этим свет становится таким ярким, что кажется ослепительным даже сквозь закрытые веки. А потом приходит боль. Все, что мне хочется сейчас, — это использовать весь свет внутри меня, чтобы избавиться от нее, отдать его порталу, чтобы он отпустил меня.

Вибрация становится оглушающей, и с каждым ударом сердца, бьющегося где-то в горле, она опускается все ниже, словно врезается в сами кости, дробя их на мелкие куски и вызывая нечеловеческую боль. И лишь крепкие руки Дария, сжимающие мои, возвращают меня в сознание.

— Дыши ровно и считай удары. Держи свет, не выпускай! — он кричит, но даже так я едва слышу его голос.

Вибрация постепенно замедляется, и теперь я слышу отдельные удары — сначала быстрые, но постепенно замедляющиеся.

— Я не могу… — всхлипываю я, чувствуя, что сейчас мое сердце остановится. По щекам струятся слезы, которые тут же словно сгорают, поглощенные невыносимым светом портала.

— Можешь, — низкий голос Дария словно обволакивает меня, помогая зацепиться за остатки рассудка, еще не разрушенные болью.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как стучит его сердце. Дарий начинает вслух считать удары, и я машинально повторяю за ним. На тысячном ударе я с удивлением осознаю, что становится легче. Боль никуда не уходит, но я словно начинаю верить, что она не властна надо мной. Удары становятся все медленнее, пока каждого не приходится ждать, кажется, целую вечность.

А потом свет внезапно гаснет, невыносимый шум прекращается, и ему на смену приходит оглушающая тишина. Я делаю вдох и тут же закашливаюсь от раздирающего горло воздуха. Дарий отпускает меня, и я осмеливаюсь открыть глаза.

Передо ной — темное небо, нависающее так низко, что кажется, оно вот-вот раздавит меня, медленно парящие в воздухе хлопья пепла и бескрайняя равнина, испещренная трещинами.

— Как ты? — спрашивает Дарий, заглядывая мне в глаза.

Я понимаю, что его интересует не мое самочувствие, а то, не отдала ли я всю энергию порталу. Обращаюсь к источнику и с облегчением осознаю, что сумела удержать почти весь свет. Использую крошечную часть, чтобы успокоить нервно трепыхающееся сердце и согреться.

— Все в порядке, — твердо отвечаю я. Но чувствую, что с того момента, как мы оказались здесь, сила как будто исчезает сама по себе, — по капле, но неумолимо. — вот только…

— Что?

— Сила как будто уходит, и я ничего не могу сделать… Словно сама земля забирает ее.

— Это нормально, — кивает Дарий. — Именно поэтому я взял тебя сюда. И именно поэтому нам нужно торопиться.

Он оглядывается по сторонам, изучает скалы вокруг нас, равнину внизу и строения вдалеке.

— Я же просил Брайса привести ее к порталу… — хмурится Дарий и спрыгивает с площадки на каменистую тропу, ведущую вниз.

Я спрыгиваю следом и прикрываю рот тканью мантии, чтобы поднявшийся пепел не залетел в легкие.

— Кого? — не удерживаюсь я, чтобы задать вопрос.

Он бросает на меня раздраженный взгляд, словно уже успел забыть о моем существовании.

— Ее зовут Лейла, — говорит он, — и если мы не найдем ее в течение часа — всему конец.

Стараюсь не показывать, что это имя что-то значит для меня, ведь Дарий думает, что я не помню ничего из своей прошлой жизни, в том числе и старшую сестру. Пусть думает так и дальше.

— А кто она?

Он застывает на мгновение, словно мой вопрос причиняет ему боль.

— Хватит вопросов, — отрезает он наконец и устремляется вниз по тропе.

5

Аника

— Я исполняющий обязанности начальника рудников, Гарт Рид, — говорит человек и протягивает руку, измазанную в саже, Дарию. — Ранее был главным надзирателем.

Но Дарий игнорирует его жест.

— Дарий Ранвейр, помощник магистра Амонтиса. У меня срочное дело. Где Брайс? — в голосе Дария звучит сталь, но человек, назвавшийся Гартом, кажется, совсем не боится. Напротив, на его губах появляется тень усмешки.

— Брезгуешь пожать руку, одарённый?

Это слово он произносит, словно ругательство.

Он пожимает своими неестественно широкими плечами и, поигрывая мускулами, бросает в глаза Дария взгляд, полный весёлой ненависти, словно вызывая его.

И вдруг я понимаю, что он даже не представляет, что Дарий мог бы с ним сделать, если бы захотел.

Стоило нам спуститься по тропе, как мы наткнулись на него и сопровождающих его людей — мрачных и молчаливых надзирателей в тёмных, покрытых пеплом рабочих куртках. Он окинул Дария оценивающим взглядом и коротко поприветствовал, словно делая одолжение.

Тёмная кожа, глубоко посаженные глаза и крупное, жестокое лицо, будто покрытое въевшимся пеплом. От одного взгляда на этого человека хочется отряхнуться, отойти, словно сам воздух рядом с ним становится ещё более едким и ядовитым.

— Брайс немного не в форме, — Гарт поднимает голову и бросает взгляд на вершину чёрной башни, которая, словно сгнивший клык, торчит из иссушённой земли. — Но я могу отвести тебя, если хочешь.

Он бросает ещё один презрительный взгляд на Дария, потом переводит глаза на меня. Я знаю, что из-за надвинутого капюшона он моих глаз почти не видит. Это немного успокаивает.

— Что с ним? — Дарий резко поворачивает голову и будто весь обращается во внимание.

— Капитан слишком увлёкся играми с одной из наших заключённых, — усмехается Гарт. — Боюсь, ему не стоило связываться с любительницей чёрной магии. Пойдём, я покажу, к чему это привело.

Мы быстро идём к башне в сопровождении Гарта и его людей. Мелкие камешки хрустят под ногами. От стремительной ходьбы приходится дышать чаще, и горло саднит, словно в него впиваются тысячи игл, но делать нечего — нужно поспевать за Дарием. Было бы куда легче, если бы не приходилось постоянно концентрировать практически всё внимание на том, чтобы сохранять внутренний свет красных камней.

Я смотрю по сторонам, с затаённой надеждой увидеть Лейлу. Сердце стучит от волнения и одновременно от радостного предвкушения. Если верить Дарию, то совсем скоро мы увидимся с ней…

— Что с ним? — спрашивает Дарий нетерпеливо.

— Сейчас сами всё увидите, — загадочно говорит Гарт и приглашает нас пройти в башню, где наверх ведёт крутая винтовая лестница.

Когда мы доходим до самого верха, перед нами открывается ужасная картина.

На деревянном полу расчерчен круг, испещрённый множеством рун, а по центру лежит человек, остекленевшими глазами глядящий вверх. Я не сразу замечаю, что из его груди торчит рукоять клинка, и невольно зажимаю рот, отворачиваясь.

— У меня здесь пока не прибрано. Но это ненадолго. Скоро приведу в порядок свой кабинет, — издаёт смешок Гарт. — И да, боюсь, капитан Брайс сегодня не сможет с вами поговорить. Так что, какое бы дело у вас к нему ни было, придётся решать вопрос со мной.

— Руна фокуса, — бормочет Дарий, вглядываясь в узоры на полу. — Но зачем?..

— Я в дела капитана не лез. У него были свои тайны.

— Когда это случилось?

Дарий наклоняется и касается засохших капель крови на полу. Едва он это делает, я вижу, как он вздрагивает всем телом, будто его ударили.

— Похоже, вашей девке дурно. Позвольте, я поухаживаю, — вдруг говорит Гарт.

Он по-хозяйски открывает шкаф со стеклянными дверцами, достаёт оттуда графин и стакан, наливает какую-то жидкость и подаёт мне.

— Вода, — говорит он. — Пей. Если хочешь. Никто не скажет, что Гарт плохо обращается с гостями.

Пить мне страшно хочется, но я даже не пытаюсь принять эту воду, пока не получу разрешения от Дария.

Он кивает, и я принимаю стакан, содрогаясь от случайного прикосновения мозолистой руки Гарта.

— Что здесь произошло? — спрашивает Дарий, явно начиная терять терпение.

— Я не знаю точно, не присутствовал в момент его смерти. Но он связался с одной брюхатой бабой, из ваших, — Гарт кивает головой и сплёвывает на пол, выражая этим презрение ко всем «нашим», кого бы он под этим ни подразумевал.

Я чувствую, как мой источник разом теряет десятую часть энергии, и сразу же понимаю, что вся эта сила перетекла к Дарию, подпитывая его. Внешне он невозмутим, но я ощущаю, что он на грани — и ему стоит больших усилий не выбить дух из этого наглого Гарта.

— Как её звали? — голос Дария звучит тихо, но его отчётливо слышно.

Я застываю со стаканом в руке и даже забываю выпить воду, ощущая, что сейчас что-то произойдёт.

Гарт, будто ничего не подозревая, усаживается в глубокое кресло с высокой спинкой и с блаженным стоном вытягивает ноги.

— Вопрос с ней решён. Я распорядился казнить преступницу. Она уже добыча мракоплавов, можешь не волноваться, Ранвейр. Мы тут с подобными вещами разбираемся на месте и без промедлений.

Он с улыбкой смотрит на Дария.

— Так какое дело у тебя было к капитану?

— Как. Её. Звали? — повторяет вопрос Дарий, отделяя каждое слово и глядя в серое небо за окном, будто опасаясь двинуться с места. Я чувствую, что он натянут, словно струна.

— Не всё ли равно? — весело отвечает Гарт, явно забавляясь происходящим. — Кажется, Валенс… Тебе она знакома?

— Лейла, — в ужасе шепчу я.

Сердце болезненно сжимается, и одновременно с этим почти половина оставшейся внутри меня энергии перетекает к Дарию, отчего я едва не падаю.

Лицо Дария словно разом лишается всех красок, и это видно даже здесь, в полумраке ужасной комнаты на башне.

Стакан выскальзывает из моей руки и с громким звоном разбивается о пол.

В груди будто раскрывается бездонная дыра.

То, что он говорит, — неправда.

Это не может быть правдой.

Дарий одним резким, нечеловечески быстрым движением, словно куклу, набитую соломой, выдирает здоровенного Гарта из кресла и прижимает к стене, вышибая из него весь дух.

Он кладёт руку тому на голову. Из ладони рвётся ослепительный красный свет, проникая внутрь черепа Гарта.

Гарт открывает рот, словно ребёнок, готовый разреветься, и издаёт высокий хрип, полный боли и ужаса.

— Что ты с ней сделал? Где она? — рычит Дарий.

6

Я слышу краем уха грохот со стороны лестницы. В комнату, громко топая сапогами, вбегают сразу несколько надзирателей, но стоит им увидеть, с какой легкостью Дарий держит их предводителя, они застывают на месте и не осмеливаются двинуться дальше.

Гарт пытается дернуться, но никакого результата это не приносит. Я осторожно отступаю от выхода, чтобы держаться подальше от надзирателей, и Дарий кивает мне, одобряя мою предусмотрительность.

Один из них пытается что-то возразить, глядя на эту картину, но другой тут же его обрывает и тянет назад, к выходу.

— Одаренный. Его магия как-то работает здесь, — шепчет он в ужасе.

— Поганые трусы, убейте его за нападение на начальника рудников! — хрипит Гарт, но его крик тут же захлебывается, стоит Дарию выпустить еще немного света из руки в его голову.

— Где Лейла Валенс? — говорит Дарий, и голос его страшен.

— Я тут ни при чем, это все Лордус, он это придумал, — Гарт хнычет, и я вижу, как по его щекам катятся слезы. Удивительное зрелище — видеть такого сурового здоровяка плачущим, словно ребенок.

— Я вижу, кто это придумал. Твои гнилые мысли для меня сейчас как на ладони, — почти спокойно говорит Дарий, не выпуская Гарта. — Мне нужно знать, куда он мог ее увести.

Он отрывает Гарта от стены и, сделав два шага, подтаскивает того к распахнутому окну. Спустя мгновение он уже держит его за ворот куртки над пропастью. Одно движение руки — и тот вывалится наружу.

— На скалах, там ущелье, много мракоплавов внизу. Мы всегда казним там тех, кто совершил преступление, — наконец прорывает Гарта. Он лихорадочно тараторит, безумными глазами глядя вниз. — Пожалуйста, отпустите, господин Ранвейр, пожалуйста, пожалуйста! Я сделаю все, что хотите! Это все Лордус. Это он придумал.

— Веди, — говорит Дарий и затаскивает того обратно в комнату. — Молись, чтобы она была еще жива.

— Да, конечно, я отведу, — подобострастно говорит Гарт, кланяясь едва не до земли. Перемена в нем такая разительная, что кажется невозможным, будто минуту назад он нарочно пытался вывести Дария из себя.

Гарт, расталкивая своих людей, устремляется вниз по лестнице так быстро, что мы едва поспеваем за ним. Если бы не усиленное красным светом тело, я бы точно несколько раз сломала себе ноги от такого стремительного спуска.

— Сюда, сюда, — торопливо говорит Гарт, устремляясь по каменистой тропе. Он падает, поскальзывается, разбивает себе руки, но не обращает на это внимания и почти бежит дальше, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним.

— Он должен быть здесь…

Когда мы оказываемся на ровной площадке, окруженной скалами, в глаза сразу бросаются темные провалы в земле, из которых словно сочится сама тьма. И тут я отчетливо ощущаю присутствие Лейлы. Странное чувство не покидает меня, даже когда я осторожно подхожу к обрыву и смотрю в чернильную пустоту внизу.

Дарий бросает на меня быстрый взгляд. Неужели он почувствовал то же, что и я?

— Лордус! — кричит Гарт, но в ответ только эхо его крика разносится между скал.

Гарт идет дальше, торопливо огибая расщелины в земле, увлекая нас все глубже между скал.

— Наверное, они дальше, пойдемте.

Я чувствую нарастающий гнев Дария. Еще немного — и его терпение подойдет к концу. И тут вдали раздается крик. Странный, неестественный в этой мертвой местности. Чистый, громкий, пронзительный крик младенца.

Гарт тут же застывает на месте. А мое сердце сжимается и на мгновение перестает биться. Я начинаю думать, что мне это показалось. Но спустя несколько секунд крик повторяется снова. Где-то там, впереди.

Дарий срывается с места и бежит вперед, обгоняя Гарта. Усиленный красным светом, он движется словно горный тигр — легко, уверенно и быстро. Мне остается только бежать за ним, стараясь не терять его из виду, хоть это и крайне трудно. Но меня саму подгоняет этот крик. И я боюсь признаться себе, чего жду увидеть там, откуда он доносится.

Крик раздается вновь, а потом еще, но уже глухо, как будто кто-то пытается зажать младенцу рот. Пошатываясь, спотыкаясь на каждом шагу, в нашу сторону идет человек, который, кажется, едва различает дорогу. Даже издали в глаза бросается, что лицо его окровавлено. Он озирается по сторонам, но еще не видит нас.

— Гарт, это ты? — кричит он, подслеповато щурясь.

В руках человек держит сверток, из которого доносится приглушенный плач младенца.

— Выродок орет не затыкаясь… — человек умолкает на полуслове, вдруг осознав, что навстречу ему идет вовсе не Гарт.

Из рук Дария сочится тусклый красный свет.

— Ты еще кто такой? — грубо спрашивает человек и неловко прижимает сверток к себе одной рукой, другой доставая длинный нож из ножен на поясе. Младенец начинает кричать еще громче, и мое сердце разрывается от боли.

7

Бедная крошка.

Но как здесь, в этой мертвой пустоши, мог оказаться младенец?

«Брюхатая» — в голове всплывает словечко, которое Гарт обронил, когда мы его встретили.

Нет…

Это же не может быть ее ребенок? Но где тогда она сама?

Прикусываю губу до крови, лишь бы не вскрикнуть от боли, разрывающей грудь.

Лейла…

— Положи ребенка на землю и отойди на десять шагов, — спокойно говорит Дарий.

— Ты что за хрен? — взвизгивает человек, и на этот раз в его голосе уже слышится страх. Он явно заметил свечение, исходящее от Дария.

— Что ты сделал с девушкой? — спрашивает Дарий, и я впервые слышу, как его голос дрожит.

— Ничего не сделал, — хрипло отвечает человек, делая шаг назад. — Проявил милосердие, вот что!

— Что. Ты. Сделал? — На этот раз Дарий идет вперед, делая один осторожный шаг за другим.

— Не подходи! — человек выставляет нож перед собой, и я вижу, что рука его дрожит. Он едва держится на ногах.

— Лордус, лучше сделай, что он просит, — доносится испуганный голос Гарта, который наконец догнал нас.

— Пошел ты нахрен! — Лордус, бешено глядя в глаза Дария, разворачивает нож и направляет его на сверток в своей руке. — Тебе нужен этот выродок? Сделаешь хоть один шаг — и еще одна невинная душа покинет этот дерьмовый мир.

Дарий застывает на месте.

— Пожалуйста, — слышу я свой собственный голос, — пожалуйста, не делайте этого. Просто оставьте ребенка и уходите, и все будет хорошо.

— Ты же Дарий Ранвейр, верно? Ты же тот самый хрен, который упек девчонку сюда! Я слышал ее слезливую историю. Так зачем притащился?

— Где она? — спрашивает Дарий.

Лордус дергает головой, словно указывая направление.

— Ты опоздал.

Грохот осыпающихся со скал камней отвлекает Лордуса, и тот на мгновение переводит взгляд в сторону. Но этого мгновения Дарию хватает. Он двигается так быстро, что его силуэт размывается в пространстве. Он вышибает из руки Лордуса нож и одним единственным ударом заставляет того упасть на землю.

Кричащий сверток оказывается в его руках. Дарий бережно прижимает его к себе.

Извивающийся и корчащийся от боли на земле Лордус пытается дотянуться до ножа, который выронил. Я подхожу и осторожно поднимаю. Рукоять липкая от крови. Я смотрю в глаза этому человеку.

Он издает смешок, видя нож в моей дрожащей руке и отползает, шаркая ногами по сухой земле.

— Гарт, похоже, наш с тобой план не сработал, — говорит он и улыбается ртом, полным крови. Пытается подняться, но его нога подгибается и он снова падает, разражаясь проклятьями.

— Это был твой план, — говорит Гарт и подходит к лежащему на земле Лордусу.

— Да, твой план был просто убить ее и не марать руки, — снова смеется Лордус. — Ты всегда был туповат. А знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Она ведь предупреждала нас насчет этого Дария.

— Господин Ранвейр хочет знать где она? — холодно говорит Гарт, склоняясь над Лордусом.

— Лежит на дне расщелины с распоротым брюхом… Хотя, думаю, уже не лежит. Думаю, ее уже доели. — Лордус уже не говорит, а бормочет. — Как этот урод может пользоваться магией здесь? Ведь это невозможно.

От его слов словно ледяные тиски сковывают мое сердце.

Она все-таки мертва.

Я была так близко. И я не успела увидеть сестру.

Ледяной холод охватывает все мое тело, несмотря на красный свет, бушующий внутри, требующий выхода наружу.

Я смотрю на того, кто убил мою сестру, и у меня возникает безумное желание отнять его жизнь в обмен на ее жизнь. Пытаясь найти хоть одну причину, чтобы не сделать ужасное…

Сжимаю нож так крепко, что не сразу замечаю, что кто-то касается моей руки.

— Подержи ребенка, — глухо говорит Дарий. Он осторожно разжимает мои пальцы и забирает нож. Передает мне кричащий сверток. -- Время на исходе, мы должны возвращаться прямо сейчас.

Наши взгляды пересекаются, и я отрешенно замечаю, что вижу слезы на его щеках.

Как странно…

Я ничего не чувствую. Ничего не помню. Ничего не знаю. Все, что было внутри меня, как будто покрылось коркой черного льда. Корчащийся на земле убийца моей сестры, Гарт, склонившийся над ним. Плачущий Дарий, который, похоже, и отправил ее в это чудовищное место, если верить тому, что они говорят…

Лейла… Бедная сестренка.

Я подавляю слезы, стремящиеся вырваться наружу.

Мне нельзя плакать. Нельзя, иначе он узнает, что я помню сестру.

А если он узнает, я проживу недолго. Но с другой стороны, зачем мне теперь жить?

Все мои родные мертвы. Мама, отец, теперь Лейла…

Я осталась одна.

Может быть, мне тоже стоит умереть?

Но крик ребенка словно возвращает меня в реальность. Я разворачиваю грязную окровавленную ткань и смотрю на него. Это мальчик.

Удивительно, но, как только он видит мое лицо, он перестает плакать. И в этот момент, от одного лишь взгляда на него, лед внутри меня начинает трескаться и таять. Его прозрачные голубые глаза смотрят так внимательно и так осознано, как будто он понимает все, что произошло только что.

Он живой, он — частичка моей сестры, и он здесь, он нуждается во мне.

Прижимаю племянника к себе и бреду обратно по тропе. Я не хочу слышать, не хочу видеть, что Дарий будет делать с теми двумя.

8

Лейла

— Я здесь, — шепчу я одними губами. Полоска неба наверху тускнеет, и крик младенца постепенно затихает.

— Я здесь, — повторяю я.

Неровные ледяные камни впиваются в моё изломанное тело. Я не чувствую, как бьётся моё сердце, но я всё ещё жива. Я не могу шевельнуться, но могу слышать крик. Неужели это крик моего малыша?

Верните его. Пожалуйста…

Слышу шорох рядом: сначала неуверенный, затем всё громче. Ещё один. Где-то осыпаются камни.

Раздаётся знакомое, леденящее душу шипение — сначала с одной стороны, потом с другой. Этот звук нарастает, становится всё более оглушительным.

А затем стрекот — резкий, нервный — звучит будто прямо у моего уха.

Вижу чёрную тень, заслоняющую тускнеющую полоску неба. Острые, как стальные ножи, зубы скалятся, и два глаза тускло светятся красным.

Мракоплав. Слово само всплывает в памяти.

Тело его покрыто шипами, словно стальными черными иглами.

Я хочу зажмуриться, но не могу.

Слышу, как он вгрызается во что-то и стрекочет, заставляя камни дрожать, к нему подходит еще несколько таких же существ, низко рычащих, трущихся острыми шипами друг о друга.

Они, цепляясь зубами за ткань, оттаскивают что-то тяжелое, словно какой-то мешок, или… И тут я вижу, что они тащат.

Тело Дары.

Сразу несколько мракоплавов набрасываются на Дару и ее тело скрывается под грудой безобразных существ.

Если она каким-то чудом и выжила до этого момента, то теперь..

Один из мракоплавов, отбившийся от общей стаи, тот что мельче остальных, принюхиваясь подходит ко мне. Он издает звук, нечто среднее между рыком и скрежетом, и показывает ряд острых, как ножи зубов.

Ещё мгновение — и скалящееся чёрное существо бросится на меня. Но вдруг оно застывает на месте и издаёт страшный вопль. Оно кидается прочь, сшибая ещё двух таких же тварей, но не успевает скрыться.

Ослепительно яркая лента розового света врезается в чёрную плоть существа, обвивает её, словно змея. Мракоплав вспыхивает, как факел, и начинает метаться, врезаясь в стены. Камни вокруг осыпаются ярко-красными искрами.

Остальные твари, которые были заняты Дарой, сбиваются в кучу, ранят друг друга острыми когтями, пытаются бежать, но их постигает та же участь.

Дальше я вижу лишь всполохи розового и красного света. Если бы я могла зажмуриться, я бы сделала это, но глаза мои открыты и видят всё, а уши слышат ужасные звуки, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы моё сердце билось.

И тут я осознаю, что даже не дышу.

Мерцая, розовая лента проносится мимо, освещая тёмные своды ущелья, — снова и снова. Пока наконец всё не затихает.

Полная тишина. Полная тьма.

Кажется, я проваливаюсь то ли в сон, то ли в нечто куда глубже сна, но это всё ещё не смерть. Я всё ещё здесь, на холодных камнях, чувствую каждую изломанную кость своего тела и с благодарностью отмечаю, что не испытываю боли.

Лента розового света вновь проносится мимо, но уже медленнее, а затем плавно, неспешно возвращается и зависает надо мной. Теперь я могу её разглядеть.

Она похожа на змея.

Два глаза с вертикальными зрачками внимательно смотрят, будто оценивая. Мелкие переливающиеся чешуйки покрывают тело существа, искрятся. По чешуе пробегают волны и всполохи розового и белого света, пока оно плавно извивается в воздухе, словно это вода.

Я чувствую тепло, исходящее от него. Знакомое, успокаивающее тепло. Совсем как то, что исходило от розового камня…

Показывается светящийся язык и тут же скрывается в пасти змея. Он подлетает еще ближе и теперь я могу видеть переливающийся внутри его глаз свет, в котором видно отражение моего лица. Мертвого лица.

Змей начинает мерцать, словно пламя свечи, потревоженное ветром. Он открывает пасть, и я вижу два острых зуба, светящихся ослепительным белым светом.

В его глазах словно застыл вопрос.

Что он хочет? Убить меня, как убил тех существ?

Но ведь я и так уже мертва…

Один резкий бросок — и змей, словно услышав мои мысли, впивается зубами в моё горло.

9

Вспышка розового света ослепляет меня. Но боли я по-прежнему не чувствую.

Розовый свет заливает всё поле зрения: сначала тусклый, затем всё ярче. Он мерцает, переливается, нарастает, пока не поглощает всё, заполняя моё сознание.

Я чувствую зубы змея на своей шее. Чувствую, как волна жара разливается по телу. Змей обвивает мою голову тугим узлом, оплетает грудь и живот, закручивается вокруг моих искалеченных ног.

Чувствую, как из его зубов, пронзающих плоть, сочится свет, заставляя моё тело дрожать. Кричать я не могу, лишь ощущаю нарастающие волны раздирающего меня света, который словно стремится заполнить всё моё остывающее тело.

И мне кажется, что я уже не совсем я. Странные картины проносятся перед глазами, перетекают одна в другую, словно рябь на воде. Наплывают, смешиваются, гаснут и возникают вновь.

Сквозь рябь проступает образ седого человека, сжимающего в руке несколько красных камней. Дрожащей рукой он передаёт их мужчине в военной форме.

— Всё будет хорошо, нам такие доходяги, как твой сын, не нужны, — с улыбкой говорит военный и небрежно ссыпает камни в карман. — Можешь спать спокойно, старик.

— Спасибо, господин Соммерс, — отвечает старик, цепляясь за офицерский мундир. По его щекам текут слёзы, но он улыбается с облегчением.

Военный брезгливо отмахивается и уходит.

Лицо старика кажется мне знакомым.

Я знаю его? Знала его?

Картинка блекнет и сменяется другой.

Встревоженный мальчик смотрит на того же мужчину. Громкий стук в дверь заставляет его вздрогнуть.

Ещё один резкий стук. Затем — оглушительный удар. Дверь распахивается.

На пороге трое солдат в тяжёлых сапогах. Мальчик щурится от ярких фонарей. Один говорит:

— Этот.

Другой уточняет:

— Годен?

— Руки-ноги на месте, значит, годен, — отвечает третий.

Один из них сдергивает мальчика с кровати и толкает к выходу.

— Шевелись, рекрут.

Мальчик озирается, затем умоляюще смотрит на старика. Тот цепляется за броню одного из солдат, но его грубо отбрасывают в сторону.

— Я же заплатил господину Соммерсу!

— Кому?

— Он обещал, что сына не заберут!

— Похоже, тебя обманули, папаша, — ухмыляется солдат, держащий мальчика за руку.

— Он ещё ребёнок, да ещё и хромой, — с трудом выговаривает старик. — Возьмите меня вместо него…

Ему не отвечают. Солдаты уводят мальчика за дверь.

Он оборачивается в последний момент. Смотрит на отца. Губы чуть дрожат, но он не смеет вымолвить ни слова.

Рябь вновь размывает картину.

Дальше я вижу девочку. Она идёт по тёмной улице и зовёт кого-то. Дождь заливает её лицо. Вспышка молнии и громовой раскат заставляют её вздрогнуть, но благодаря свету она замечает тело, лежащее в канаве лицом вниз.

Дрожащими руками она пытается перевернуть его, кричит, дёргает. Наконец ей удаётся — и она вглядывается в лицо, но тут же отшатывается. Отползает по грязи на дорогу и, оскальзываясь, бежит прочь.

— Это не она, это не она, — твердит девочка, и её слёзы смешиваются с тяжёлыми каплями дождя.

Дальше я вижу её же, но уже старше.

— Ты продал её! — кричит она, срывая голос, мужчине, лежащему на кровати. Рядом с ним — женщина с вульгарным макияжем.

— Заткни свою девчонку, или я сама научу её говорить со взрослыми, — хрипло бросает женщина, пытаясь подняться. Мужчина удерживает её и расплывается в улыбке.

— Дара, иди покорми свиней, пока Джина не рассердилась.

Дара сжимает кулаки.

— Ты продал сестру, подонок, — дрожащим голосом говорит она. — Это правда?

Она задыхается. Я чувствую, как её горло сжимается, не давая продолжать, словно это происходит со мной.

Дара. Знакомое имя…

— Будешь плохо себя вести — пойдёшь вслед за ней, — рычит мужчина и швыряет в девочку бутылку. Та разбивается в шаге от неё.

Всё вновь стирается, покрываясь рябью.

— Они теперь твои, — слышу я голос прямо в своей голове. Голос нечеловеческий, лишённый плоти, пола, интонаций и языка — я лишь понимаю смысл сказанного. И знаю, что это голос змея.

— Их боль и их радость, весь свет и тьма, что они успели накопить, — это твоё. Ты отдала мне их души, чтобы я мог начать возрождение. В благодарность я отдаю тебе их память, чтобы ты могла жить. Хорошие, сильные души. Много боли, много страдания, но и много света. Ты подобрала для меня достойные души, и ты получишь свою награду.

— Я ничего не давала тебе. Я ничего не делала… Я не понимаю…

— Спи, дитя, твоё тело ещё мертво, мне предстоит много труда.

— Но я…

— Спи.

На этот раз тепло окутывает меня со всех сторон, словно я в коконе, и я погружаюсь в забытье.

10

Сайрус

— Ходят слухи, на рудниках неспокойно. Слышал, капитан Брайс умер. Надеюсь, новый сумеет обуздать своих живодёров, — Билли ухмыляется и крепко жмёт мне руку. Старинный обычай проверять, не вооружён ли собеседник, давно утратил смысл. Если бы я хотел убить этого перекупщика, он бы уже не дышал, а ему до меня не дотянуться — и мы оба это знаем. Хотя соблазн у этого пройдохи, уверен, будет немалый, когда он увидит, что я принёс.

— Вряд ли, — говорю я, — теперь за главного Гарт.

Билли сдавленно охает.

— не завидую я старателям… Этот еще хуже Брайса. Тот хотя бы не вмешивался, а этот…

— Я в их дела не вмешиваюсь, пока они не лезут в мои, — прерываю я спокойно и снимаю с плеча мешок с костями мракоплава. Кости глухо стучат, и в глазах Билли вспыхивает знакомый алчный огонёк — этот звук ни с чем не спутать.

Он оглядывается, делает пару шагов к стене и заглядывает за угол.

Деревушка Вольных, до которой я добирался весь день, и в обычные дни не слишком оживлённая, а сегодня совсем затихла. Местные либо напиваются пойлом из колючки, либо прячутся по домам, дрожа от страха. Первые ночи здесь — самые тяжёлые, даже для тех, кто давно привык. Смириться с тем, что по ночам твари вылезают из нор и скребутся в двери, почти невозможно, даже зная, что красный свет их отпугивает. Но такая защита стоит недёшево, и те, кому она не по карману, трясутся от ужаса.

— Это то, о чём я думаю? — спрашивает он.

— Не разочаруешься, как я и обещал, — отвечаю я.

Билли наклоняется и осторожно развязывает мешок. Достав из кармана жёлтый камень, он засовывает его внутрь, почти ныряя туда с головой — виднеется только его грузное тело в пыльном, потрёпанном плаще.

— Где ты их раздобыл? — голос его дрожит, пока он затягивает узел. — Кости чистые, как стекло, ни единой трещины.

— Значит, торговаться не будешь? Отлично, — говорю я, но он не замечает моей ухмылки, скрытой под маской.

— Сколько хочешь?

— Две сотни красных.

Его челюсть отвисает, и он растерянно моргает. Цена хороша, и мы оба это понимаем. Даже если он продаст кости на вес в ближайшем городе, выручит в пять раз больше.

— Гильдия оружейников выложит деньги не глядя, увидев такое качество, — добавляю я.

— У меня сейчас столько нет, — тянет он, прижимая мешок к груди, словно это его сокровище. — Но я могу выплатить частями, как только сбуду…

Я качаю головой. Он стискивает кости ещё сильнее, будто защищая их, как ребёнка.

Перехватив трость в левую руку, я вырываю мешок из его пальцев. Билли цепляется за моё плечо и хнычет:

— Подожди, Сайрус, ты же должен…

— Удачной ночи, — бросаю я, стряхивая его руку.

— Ладно! — выкрикивает он, тут же пугаясь собственного голоса. Оглядывается — и не зря: из окон ближайшего дома на нас уже смотрят несколько пар глаз. — Да стой ты!

Я останавливаюсь и встречаюсь с его слезящимися глазами. Он нервно облизывает губы.

— Двести так двести, — шепчет он. — Только камни не при мне, сам понимаешь.

— Тогда поторопись. Мне пора. Догонишь с камнями — кости твои. Не успеешь — найду того, кто приходит на сделку подготовленным.

Теперь я не слушаю его причитаний и шагаю вперёд. Билли наконец соображает, что уговаривать бесполезно, и бросается догонять.

Камни мне нужны срочно, но ему об этом знать не стоит. Иначе я бы обработал кости сам и продал их гильдии напрямую, но времени нет. Клетка мрака сработала дважды за последние дни, и это мой шанс открыть портал в Зантию. Нужно спешить — ещё день, и будет поздно.

Чтобы удержать портал достаточно долго для человека с угасшим даром, камней потребуется вдвое больше, чем у меня есть, даже с учётом щедрой платы от Брайса за фокусирующие руны, которые я для него начертил.

Новость о его смерти меня не удивила. Я предупреждал его о последствиях. Но не ожидал, что он использует Лейлу Валенс для своей безумной идеи. Если бы я знал, послал бы безумца к черту.

Теперь, как можно было понять из обрывочных слухов, она нашла свою судьбу где-то под завалами или на дне какой-нибудь расщелины. Перед глазами всплывает её лицо — таких лиц я давно здесь не видел. Жаль, что больше никогда не увижу.

Вглядываюсь в серое небо, прикидывая, успею ли до ночи добраться до своего укрытия. Должен, если не останавливаться.

Огибаю деревню с севера и выхожу на едва заметную тропу, по которой ходят лишь редкие смельчаки, промышляющие торговлей.

Сжимаю рукоять трости, внутренне готовясь к тому, что в любой момент сзади может послышаться топот множества ног. Билли вполне способен подговорить кого-нибудь, чтобы попытаться меня ограбить. Это было бы крайне опрометчиво с его стороны, но ум — явно не его сильная сторона.

Я сосредотачиваюсь на тонких вибрациях силы, что проходят через маску, и направляю их на слух. Это жалкое подобие моего былого дара, но здесь даже такой крохи хватает, чтобы быть сильнее всех владеющих на тысячи миль вокруг. Проклятое место высасывает источник магии без остатка за считанные дни. Если бы не моя удача, я бы давно утратил дар, как и все остальные здесь.

Вскоре до меня доносится топот — пока слишком далёкий для обычного слуха. Я прохожу ещё несколько сотен шагов, и, когда шаги становятся слышны без усиления, оборачиваюсь. Ко мне, спотыкаясь, бежит Билли — один, без подмоги. Он дышит тяжело, как загнанная лошадь, лицо багровое от натуги.

— Я принёс, принёс! — хрипит он и бросает к моим ногам увесистый мешочек с камнями.

С помощью остатков дара, сохранённых маской, я оцениваю их силу. Билли умоляюще складывает руки на груди.

— Я сказал — двести, — говорю я, поднимая мешочек с земли, — а тут сто девяносто три.

Взвешиваю камни в руке, проверяя, не ошибся ли.

— Точнее, сто девяносто четыре красных камня, — поправляюсь я.

— Подожди, минуту!

Билли судорожно шарит по карманам, выуживает ещё несколько камней и пересчитывает их дрожащими пальцами.

— Вот, всё, что есть! — стонет он. — Если встречу мракоплавов, мне нечем будет защищаться.

— Как мы сегодня выяснили, бегать ты умеешь, — отрезаю я и сбрасываю с плеча мешок с костями. — Забирай.

Он радостно бросается к мешку, словно ребёнок, спешащий узнать, что ему подарили на день рождения.

Я же просто ухожу, не теряя больше ни мгновения.

— Если будет ещё, я готов купить! — кричит он мне вслед. Слышишь? Только дай знать!

Но я его не слушаю и уже предвкушаю, как скоро покину это проклятое место и больше никогда сюда не вернусь. Я уверен, что в этот раз должно получиться.

До рудников я добираюсь, когда земля под ногами уже начинает гудеть от мракоплавов — это значит, что ночь совсем скоро и твари уже предвкушают, как смогут порезвиться на воле.

Пробираюсь через высокий скалистый выступ по давно проверенной тропе, которой меня научил ещё старик Спаркс. Отсюда уже можно видеть движение далеко на западе, где стоят бараки и башня капитана.

Решаю не откладывать и добраться до клетки мрака не мешкая, забрав все камни, что у меня имеются из моего убежища.

И тут самым краем сознания улавливаю что-то странное в одной из расщелин, скрытых среди скал.

Чутьё, которому я привык доверять, требует спуститься и посмотреть. Там, внизу, источник какой-то странной силы, которой я прежде не видел.

Останавливаюсь и закрываю глаза. Прислушиваюсь к ветру, скрежету мракоплавов под землёй и далёким крикам людей с рудников.

Нужно подойти поближе. Что-то там внизу. Что-то странное. Но как будто знакомое…

Осторожно пересекаю относительно ровное плато и приближаюсь к странному месту. Глаз сразу цепляется за детали.

Здесь явно была драка. Под тонким слоем пепла запекшаяся кровь, куски рваной одежды сзавтряли между камней и чем ближе я подхожу, тем сильнее через маску в лицо отдается странная вибрация, неизвестная, новая, мне приходится почти заставлять себя не бежать навстречу этой силе, рискуя свернуть шею на острых скалах.

Я подхожу к краю широкой зияющей чернотой расщелины и заглядываю внутрь, опасаясь, что какой-нибудь особенно смелый мракоплав может попытаться сделать бросок и утащить меня вниз. С сожалением засовываю руку в мешок и вынимаю несколько ярко светящихся красных камней.

В такой близости от владений ночных тварей камни нестабильны и могут спонтанно терять силу, иссякая без остатка. Рассудок кричит о том, что нужно быстро уходить и прятать камни подальше.

Но тут я вижу далеко внизу то, чего там просто не может быть.

Тусклое розовое свечение, разрезающее кромешную тьму.

Там что-то есть.

Что-то живое.

11

Сайрус

Лезть вниз сейчас — чистое безумие, я это знаю. Ночь вот-вот накроет всё вокруг, и эта ночь будет хуже предыдущей. Нужно спешить в убежище, пока тьма не поглотила тропы. Я бросаю взгляд на скалы, где змеится едва заметная, никому, кроме меня, не известная тропа к моему дому.

Но руки сами тянутся к дорожному мешку, развязывают его, разматывают верёвку. Если я не спущусь туда сейчас, потом может быть поздно. Что-то внутри кричит: то, что там, внизу, не переживёт эту ночь.

Я нахожу крепкий выступ и закрепляю верёвку. Пальцы дрожат, но движения отточены. Достаю красные камни, мерцающие тревожным светом, и вставляю их в прорези маски. Так мракоплавы до меня не доберутся.

С сожалением бросаю несколько камней вниз, чтобы разогнать черноту расщелины.

В темноте мелькает движение. Конечно, они там — притаились и ждут. Свет красных камней — единственное, что держит их на расстоянии. Остаётся надеяться, что их не слишком много и что камни не иссякнут, пока я не найду то, что ищу.

Начинаю спуск, внимательно оглядываясь по сторонам. Если какая-нибудь тварь решит напасть, я увижу её первым. Чем ниже я опускаюсь, тем сильнее давит сырая тьма. Воздух густеет, пропитанный затхлым запахом смерти.

Наконец мои ноги касаются дна расщелины. Под подошвами хрустят кости и мелкие камни. В тот же миг тишину разрывает яростный стрекот — он бьёт по ушам, отдаётся в груди. Я подбираю несколько брошенных камней, что ещё светятся. Пять из них уже потухли — слишком быстро. Стрекот нарастает, эхом отражаясь от стен. Они смотрят. Они ждут, когда последний свет угаснет.

Но сегодня точно не их день.

Мешочек с камнями, что дал мне Билли, оттягивает пояс. Даже если сейчас на меня решится напасть целая стая, я смогу отбиться.

Я заставляю себя не думать о звуках и сосредотачиваюсь на том, что привело меня сюда. И сразу же чувствую это — тонкий всполох тепла, едва уловимый в холодном дыхании пустоты. Это не яростное эхо, что тлеет в костях мракоплавов, и не угасающий отголосок силы древних артефактов, истлевших от времени. Это что-то живое. Хрупкое, цепляющееся за жизнь из последних сил.

Осторожно переступаю через груду обвалившихся камней и замираю. Передо мной то, что я искал.

Этого не может быть.

Тело — изломанное, пропитанное кровью. Лицо искажено так, что черты почти не разобрать. Но я узнаю её мгновенно.

Лейла Валенс. Истерзанная, переломанная, бездыханная, она лежит на камнях. Нет сомнений — она мертва. Я подхожу ближе и замечаю над её ключицей тусклое мерцание странного символа: тонкие переплетённые линии, похожие на змею, извивающуюся в агонии. От знака исходит слабое, почти призрачное розовое свечение, которое не гаснет. Именно эта странная сила притянула меня сюда. Сила, не похожая ни на одну из стихий.

Я опускаюсь на колено рядом с ней, касаюсь символа пальцами — и тут же отдёргиваю руку. Резкая боль пронзает ладонь, а в голове вспыхивает ослепительный свет. Я едва удерживаюсь, чтобы не упасть. Дыхание сбивается, сердце колотится. Но стоит убрать руку, и боль мгновенно отступает.

Никогда не видел ничего подобного.

Без всякой надежды проверяю её дыхание. И к своему изумлению ощущаю слабый, прерывистый вдох. Словно каждый глоток воздуха — борьба. Пульс едва различим, тонкий, как нить, готовая вот-вот оборваться.

Голос разума твердит: не трогай её. Здесь, на этой выжженной магией земле, милосердие — роскошь, а доброта всегда имеет цену. Я платил эту цену не раз. Оставить её здесь было бы разумно. Она не переживёт подъём наверх, даже если жизнь в ней каким-то чудом ещё теплится. А я потеряю единственный шанс выбраться из этого проклятого места.

— Проклятье, — шепчу я.

Осторожно заворачиваю её в плащ и беру на руки. Она лёгкая, почти невесомая, как ребёнок. Я понимаю, что этим шагом ставлю под удар свою свободу, а может, и жизнь. Но выбора нет.

Лейла Валенс. Та, что, по всем слухам, давно должна была сгинуть. Но судьба, видно, играет по своим правилам — она всё ещё дышит.

— Терпи, — шепчу я, хоть и не уверен, что она меня слышит. — Не смей умирать теперь.

12

Лейла

Сознание возвращается медленно, будто тёплая вода сочится сквозь трещины разбитой чаши. Первое, что я ощущаю, — тепло под спиной. Оно обволакивает, мягкое, как ткань, но не внутри меня, а снаружи.

От камня? От огня? Или это змей согревает меня?

Его голос уже не звучит в моей голове, но я ощущаю его незримое присутствие. Он все еще со мной, но безмолвен, словно затаился.

Туман в голове медленно рассеивается, а вслед за ним приходит постепенно нарастающая боль. А за болью возвращается слух, обаняние и зрение.

Пахнет сыростью пещеры, слабым дымом и чем-то резким, терпким — словно кто-то жег горькую траву.

Пытаюсь шевельнуть рукой, но тело отвечает болью, острой и глубокой, будто кости срослись криво. Горло саднит, словно я кричала до хрипоты. Губы сухие, потрескавшиеся, с привкусом крови.

В голове роятся воспоминания. Обрывки разрозненных картин прошлого. Но моего ли? Понимаю, что моего лишь отчасти. Но как различить где я, а где они?

Я вижу девушку, которую знала.

Дара.

Вижу все, что помнила она, стоит лишь представить ее образ перед глазами.

Вижу Спаркса, каждое движение его души, каждый поворот его судьбы. Вижу так, словно сама пережила все, что пережил он.

Что со мной? Это смерть?

Стоит мне немного расслабиться, их память вдруг лавиной начинают заполнять все внутреннее пространство и мне становится смертельно страшно, что я потеряю себя.

И как только я думаю об этом, сразу же все встает на свои места. Я все еще ощущаю их память, но моя занимает свое место.

Но я тут же жалею об этом, потому что боль, которая приходит вслед за этим еще сильнее, чем та боль, что пронизывает мои кости.

Боль потери.

Вспышкой проносятся воспоминания о том как Лордус забирал моего малыша.

Может быть это было во сне? Может быть это неправда?

Нет. Пожалуйста, пусть это будет сном. Все, что угодно, только не это.

Дрожащей от напряжения рукой касаюсь живота, не обращая внимания на смертельную боль в костях и понимаю, что это был не сон. Его нет. Они забрали моего малыша.

Горло сдавливает спазм и я глотаю немые слезы.

— Пей, Лейла, — слышу я знакомый голос и к моим губам прикасается чашка с чем-то теплым. — Это поможет унять боль.

Знакомый голос, но где я слышала его?

Я глотаю горький отвар и почти сразу погружаюсь в забытье.

Когда я снова прихожу в себя, я чувствую. что чья-то рука гладит меня по волосам. Сквозь закрытые веки я ощущаю теплый красный свет.

Мерное потрескивание огня успокаивает меня. Боль, на этот раз уже не так раздирает мое тело.

— Очнулась, — произносит глухой голос.

Тот же самый голос.

С трудом открываю глаза. Сквозь муть вижу красноватые блики, пляшущие на неровных стенах. Но лица человека не вижу.

Где я?

— Пить… — выдавливаю хрипло.

Чья-то рука снова подносит кружку к губам. Жидкость на этот раз сладкая, почти обжигающая, но я пью жадно, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Кто ты? — шепчу, едва разбирая собственные слова. Вглядываюсь в черты незнакомца. Длинные темные волосы, красивое молодое лицо с мужественными чертами. Лицо наполненное силой, но не такой, каку Гарта… Он поворачивается и я вижу глубокий шрам идущий от уха до подбородка, выглядит так, словно чей-то зазубренный коготь когда-то разорвал живую плоть.

— Мы знакомы, — отвечает он ровно, голос его глубокий и тихий. — Может быть так будет лучше?

Он что-то поднимает со стола и подносит к лицу. И тут я понимаю, что это костяная маска.

— Сайрус, — выдыхаю я.

13

Лейла

— Верно.

— Почему я здесь?

— Потому что я не мог оставить тебя там, где нашел. Добро пожаловать в мое убежище. Это скромное жилище обеспечил мне капитан Брайс, чтобы я мог спокойно работать вдали от суеты рудников. Это мое королевство.

— Этот трухлявый трон когда-то нес службу в черной башне, как и кровать.

Он садится в ветхое скрипящее кресло напротив кровати и смотрит на меня. Маска остаётся у него на лице, как будто он не хочет, чтобы я видела его без неё.

— А теперь наш друг Брайс мертв. И я слышал — это ты убила его, Лейла Валенс.

— Я не убивала.

— Знаю, — кивает он. — Его убила его собственная самонадеянность. Он посчитал что может обуздать то, что не под силу самым одаренным. Наивный глупец.

— Он думал я владею темными знаниями. Но я ничего не знаю, — говорю я. — Совсем ничего…

— Я нашёл тебя на дне расщелины. Не представляю, как ты выжила. Если бы я не увидел это своими глазами, я бы подумал, что ты и правда используешь тёмную магию. Никто не выживает после такого.

Я пытаюсь приподняться, но голову тут же прошивает острая боль.

— Значит, ты спас меня? — выдыхаю я едва слышно, чувствуя, как от боли по вискам струятся слёзы.

— Похоже, спасло тебя нечто иное…

Я поворачиваюсь и вижу, что он указывает на мою шею. Касаюсь её пальцами и чувствую, словно на коже появились тонкие шрамы, тянущиеся от шеи к груди и дальше. От этого прикосновения шрамы начинают едва заметно вибрировать, и я вижу, как тусклый свет красных камней в фонаре начинает мерцать, а потом совсем гаснет, и всё вдруг погружается в темноту.

Нет, всё это был не сон.

— А вот это уже интересно, — бормочет Сайрус, и свет снова разгорается, когда он достаёт несколько красных камней из мешка.

— Буду тебе очень признателен, если не станешь гасить эти. У меня их не так много осталось, и не хотелось бы проводить ночи в темноте.

Он бросает на меня суровый взгляд, но я чувствую, что за внешним равнодушием как будто скрывается нечто большее. Все мои чувства обострены до предела: я вижу слишком отчётливо, мне слышны даже мельчайшие звуки, и мне кажется, что я почти могу читать мысли этого загадочного человека.

Перед моими глазами проносятся картины моего собственного прошлого, на этот раз настолько болезненно яркие, что мне приходится зажмуриться. Красная капля света вспыхивает у меня в груди и разливается по телу, наполняя кости и ткани тела теплом.

Я, превозмогая боль, всё-таки сажусь на кровать и оглядываюсь по сторонам. Прилив сил от красной капли позволяет мне даже встать на ноги и сделать несколько шагов к выходу.

Я должна найти его, нужно найти Лордуса… Я слышала крик ребёнка, значит, он жив, он где-то там. Я нужна ему.

— Я должна идти, — говорю я едва шевелящимися губами, и хватаюсь за стену, чтобы не упасть. И замечаю спокойный взгляд Сайруса, пытливо глядящего на меня.

— Куда? — спрашивает он, когда я пытаюсь открыть тяжёлую дверь, сделанную из грубо сколоченных досок.

— Я должна найти его, Лордус забрал ребёнка.

Всё вдруг начинает кружиться, и вдруг земля начинает лететь мне навстречу. На мгновение я теряю сознание и прихожу в себя, снова лёжа на кровати.

— Если будешь делать глупости, я привяжу тебя к кровати, — мягко говорит он. — Я не для того рисковал жизнью и целой горстью красных камней, чтобы тебя сожрали мракоплавы. Сейчас никуда идти нельзя, да и ты слишком слаба. Понимаешь? Боюсь, что не понимаешь.

— Лордус забрал его, забрал…

— Кого ты собралась искать? Мертвеца?

— Не может быть…

— Я сам видел его тело. Никто даже не удосужился его убрать. Гарт, похоже, не захотел делиться властью и прикончил своего любимого напарника.

— Нет… — шепот застревает у меня в горле. Картины прошлого снова вспыхивают перед моими глазами – лицо Лордуса, плач ребенка, темнота… Но теперь к ним примешивается новое ощущение. Мой обостренный слух ловит не только дыхание Сайруса и завывание ветра за дверью, но и что-то еще… далекий, тонкий зов, похожий на эхо детского плача. Или это игра воображения?

Красная капля в моей груди пульсирует сильнее, тепло расходится волнами, и шрамы на моей шее отзываются легкой вибрацией. Я смотрю на Сайруса, и мне кажется, что за его маской и показным спокойствием скрывается тревога и что-то еще, какой-то огонь, который он едва сдерживает.

— Я… я слышала его, — пытаюсь заставить сердце не биться так отчаянно, чтобы хотя бы набрать в легкие воздуха, — Мой ребенок… он жив. Я чувствую. Он должен быть жив.

Сайрус наклоняет голову, его взгляд сквозь маску становится еще более пытливым.

— Если он жив, ты найдешь его, но не сейчас, Лейла, тебе нужно лежать. Эти знаки, что на твоем теле, — я не знаю, что это такое, — но они как-то лечат тебя. Я уверен, если бы не они, ты бы не выжила. Чем бы оно ни было, я думаю, ему лучше не мешать.

— Мерцающий змей, — говорю я, — он был в камне, в розовом камне.

— В розовом камне? О чём ты?

— Я нашла розовый камень, там, в тоннелях, он словно звал меня, словно откликался на моё присутствие. А потом, когда я упала, что-то случилось, как будто что-то жило в нём и высвободилось в этот момент.

— О чем ты говоришь? Какой змей?

— Он убил мракоплавов. Они терзали Дару, а он убил их всех, я думала он хочет убить и меня…

Он лишь качает головой.

— Ты горишь, — говорит Сайрус, трогая мой лоб.

— Он сказал, что отдаёт их мне, отдаёт хорошие души, сказал…

Сайрус, слыша это, лишь качает головой. Сознание моё мутится, и я в этот момент чувствую, словно змей сжимает всё моё тело, совсем как тогда, в расщелине, но теперь, словно пытается заставить меня замолчать.

Моё тело бьёт крупная дрожь, и я чувствую, как, заметив это, Сайрус накрывает меня плащом и берет мою руку в свою.

— Можно я возьму ещё красного света? Пожалуйста. Я верну… — спрашиваю я, почти перестав понимать, где нахожусь, чувствуя лишь пульсирующий сгусток энергии в фонаре, который затмевает всё остальное.

— Можно, — говорит он, и комната снова погружается в темноту. Боль утихает, когда свет снова разливается по телу.

Проходит какое-то время. Может, минута, может, час, а може ти день. И когда сердце перестаёт стучать и меня перестаёт бить дрожь, я тихо говорю:

— Сайрус.

— Да? — отзывается он.

— Что такое Кархан? — спрашиваю я шепотом, вспомнив вдруг слово, навязчиво крутящееся в голове, мне кажется что слово это как-то связано с Сайрусом, но я, сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, откуда я его знаю.

В этот момент рука Сайруса отчётливо дёргается, словно от удара.

— Где ты слышала это слово? — голос его звучит сдавленно, словно он говорит через силу, едва сдерживая боль.

14

— Я... Мне сказал... — начала я, запинаясь.

— Кто? — спросил он.

— Спаркс сказал мне его, когда я оставила его умирать. Он сказал, что ты его должник и что, если я скажу это, ты поможешь, — тихо выговорила я.

— Спаркс... Бедный старый Спаркс. Вот значит как... — протянул он задумчиво.

— Так что это? — спросила я.

— Ничего, — бросил он. — Давно забытое слово, которому старик придавал слишком большое значение.

Я чувствую по дрожи в голосе Сайруса, что он лжёт. Вижу, как он прячет глаза, наклоняясь к фонарю и подсыпая в него ещё камней.

— Клятва на крови и пепле, — говорю я, повторяя его слова так, как слышала.

И где-то внутри, на самом краю сознания, вспыхивают чужие воспоминания.

Я вижу в обрывках израненное тело, которое кто-то тащит по земле... Нет, это я его тащу. И вдруг понимаю: это Сайрус, а тащит его не кто иной, как Спаркс. Картина становится пугающе ясной, такой близкой, что мне приходится зажмуриться, чтобы выдержать её. Я с ужасом вижу страшные раны, покрывающие тело Сайруса. Лицо его изранено, но я успеваю заметить — он совсем юн, словно только что пересёк рубеж между детством и мужским миром.

Я слышу, как он, почти беззвучно, раз за разом шепчет одно и то же слово, не слыша ни утешающих шепотов старика, ни окружающего его мира.

— Он спас тебя, — говорю я в тишину.

— Это он тебе сказал? — Сайрус вздрагивает, словно от удара.

— Это я увидела в его душе, — отвечаю я.

Он бросает на меня взгляд, полный недоверия и странной растерянности. Будто увидел во мне то, чего не должно было быть.

— Я не просил спасать меня, — наконец говорит он. — Ему стоило бросить меня там. Десять лет жизни, проведённые здесь, забрали почти всё. В том числе и это слово, которое когда-то что-то значило для меня. Теперь ничто не имеет смысла.

— Но ты спас меня, — тихо напоминаю я. — Значит, всё-таки в чём-то смысл есть?

— Я утратил веру и надежду, но не утратил желания выжить, — отмахивается он, словно желая оборвать разговор.

— И как моё спасение поможет тебе выжить? — спрашиваю я.

— Что ты хочешь услышать? — устало усмехается он. — Я могу сказать правду.

— Скажи, — прошу я.

— Я вовсе не ожидал встретить там, внизу, едва дышащую девчонку. Я хотел найти что-то ценное, увидев розовое свечение. То, что я нашёл тебя, было для меня скорее разочарованием.

— Но ты не бросил, — шепчу я.

— И ты хочешь, чтобы я пожалел об этом?

— А ты жалеешь?

— Нет. Я не жалею. И не жалею красных камней, которые потратил и ещё потрачу. Мне даже не жаль, что я не успел выбраться через клетку мрака, пока была возможность и портал был ещё горячим. Я просто сделал то, что считал нужным. Но это не значит ничего. Просто ещё одно глупое действие. Именно глупость привела меня сюда, в это проклятое место, и именно она удерживает меня здесь. Моя глупость — моё благословение.

В его голосе звучит саркастичная усмешка. Я бы обрадовалась тому, что он стал чуть веселее, но эта весёлость не имела ничего общего с радостью.

— А я чувствую другое, — шепчу я. — Я чувствую, что ты сделал это не из-за глупости.

— Это твоё дело, — коротко бросает он.

Я понимаю, что он больше ничего не скажет. И, прислушиваясь к тревожному стрекоту за пределами нашего укрытия, постепенно погружаюсь в беспокойный сон.

Так проходят дни. Сайрус почти не разговаривает со мной — только помогает, отмахиваясь от любых моих вопросов.

На третий или четвёртый день я осознаю: мне стало значительно лучше. Настолько, что я могу сидеть на кровати без особых усилий. Тусклый свет едва продирается сквозь пыльное окошко, и я даже рада, что не вижу Пустошь — её мёртвый облик вряд ли способствовал бы моему выздоровлению.

Сайрус сказал, что я переломала все кости и он был уверен: я умру в первую же ночь. Но что-то словно восстанавливало меня с невероятной скоростью. Точнее — кто-то. Тот самый змей. В этом не было ни малейших сомнений.

Кости так быстро не срастаются... однако я чувствую только лёгкую, ноющую боль и слабость.

Я провожу рукой по животу — и замираю, охваченная новым, ещё более глубоким удивлением. Рана, оставшаяся после того, как у меня варварски отняли ребёнка, затянулась. На её месте — только шрам.

Сайрус прав. Никто бы не выжил после такого. Никто, кроме сильного одарённого, напитанного энергией красных камней до отказа.

15

Я прикрываю веки и погружаюсь во внутреннее созерцание. Красный источник никуда не исчез: он питался камнями из фонаря, неугасимо горя внутри меня. За эти дни я уже успела привыкнуть к нему, хотя здесь, в Пустоши, это было настоящим чудом. Всем было известно: здесь любая магия гаснет. Но, похоже, не та, что дарована мне мерцающим змеем.

И, вместе с болью тела, уходила и другая боль — та, что пронизывала меня насквозь с того момента, когда я потеряла своего ребёнка.

Я ещё помню её — ту боль. Она была острой, рваной, нестерпимой. Будто меня вывернули наизнанку. И всё же сейчас она будто покрылась дымкой, стала тусклой, далёкой. Как будто кто-то осторожно стёр края раны, оставив только тихую, невыразимую тоску.

Я всё ещё скорблю. Всё ещё чувствую пустоту внутри. Но больше нет той безумной ярости, что разрывала меня на части. Вместо неё — только приглушённая печаль. Глухая, как эхо в глубокой пещере.

Я знаю, что это его работа, мерцающего змея. Его сила лечила не только мои кости — она подбирала осколки моей души, смывала грязь боли, чтобы я могла хоть немного дышать.

И всё же иногда, в долгих, медленных часах одиночества, я ощущаю, как в груди поднимается волна пустоты — и тогда я прижимаю руку к шраму на животе, будто пытаясь удержать в себе то, что уже никогда не вернуть.

Сайрус почти не бывает рядом. Он уходит куда-то — добывать камни, проверять ловушки или просто исчезает, оставляя меня одну, наедине с моими спутанными мыслями. Часами я пытаюсь понять в ворохе разрозненных образов, где моя память, а где память Дары и Спаркса, но чем больше я пытаюсь, тем сильнее меня всякий раз клонит в сон.

Так что, в отсутствие Сайруса я думаю о нём, пытаясь разгадать этого человека. Эти мысли, по крайней мере, не вызывают во мне такой тяжелой усталости, как перебирание моих собственных воспоминаний.

Думаю о его руках, грубых и усталых. О взгляде, в котором прячется столько боли, что мне страшно её касаться.

Думаю о том, как он отмахивается от слов, как будто каждое слово для него — лишняя тяжесть.

Иногда мне кажется, что он сам не верит, что заслуживает спасения. Что цепляется за свою боль, потому что она — единственное, что у него осталось.

И всё же он не бросил меня.

Не бросил тогда, внизу, среди камней и мрака. Не бросил сейчас, когда я почти беспомощна.

Я не знаю, почему он это сделал. И, возможно, он сам не знает.

Но я чувствую — в нём ещё осталось что-то живое. Что-то, что даже Пустошь не смогла забрать.

Я даже не осмеливаюсь использовать магию так, как прежде — сфокусировать сгусток силы и направить его на простейшее действие, как это делали одаренные Зантии: одним движением руки раньше я могла вызвать огненные нити, плести щиты, вспарывать воздух силой мысли.

Теперь же я страшусь потревожить этот хрупкий баланс.

Несмотря на молчание змея, я чувствую его постоянно. Невидимый, но живой, он словно наблюдает за мной, слышит всё, что я слышу, и никогда не спит. Я уверена: он без труда читает и мои мысли.

В прежней жизни я бы почувствовала неловкость. Но не теперь. Сейчас всё, что я испытываю, — это благодарность.

Даже если я не знаю платы, которую возьмёт это существо за свою помощь, я всё равно готова на всё, если это даст мне хоть малейший шанс найти моего ребёнка... если только он ещё жив.

Я долго заставляю себя перестать бояться и прикоснуться к линиям и узорам на своём теле. И всё же осмеливаюсь.

Они остались — те же, на тех же местах, едва уловимо пульсируя под кожей мягким теплом.

Прикасаясь к ним, я чувствую приятную вибрацию, и в момент касания перед моим взором словно открывается ещё одно измерение — странное, непередаваемое человеческим языком, все цвета как будто становятся в тысячу раз ярче, каждый предмет в мрачном убежище Сайруса обретает новые очертания и пульсирующую жизнь, которую обычным взором не разглядеть.

Страшась этого нового незнакомого чувства, которое нарастает тем сильнее, чем дольше я на нем сосредотачиваюсь, я отдёргиваю руку и возвращаюсь к красной капле, пульсирующей у меня в груди, как к чему-то знакомому и привычному, хоть и по прошлой жизни. Свободная капля красной силы. Невозможная, но существующая — осязаемая.

Я тянусь к ней, вспоминая, как когда-то в Академии самое простое, что я умела, было вызвать искру, чтобы зажечь маленький факел — лёгкое движение, короткая вспышка, лёгкий, словно вдох, огонь.

Я собираю силу, направляя её в ладонь...

И в этот момент чувствую, как змей, до сих пор молчавший, оживает.

— Как грубо, как неестественно, — звучит его голос прямо у меня в голове.

16

Я невольно вздрагиваю от неожиданности. Голос — низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий, вибрирующий не столько в ушах, сколько глубоко в костях, отчего по коже неизменно пробегала ледяная дрожь, не связанная с обычным страхом. Я уже слышала его раньше, но до сих пор мне казалось, что это лишь плод моего угасающего сознания, а происходившее там, на дне расщелины, — предсмертная игра умирающего разума, холодный шёпот бездны.

Оглядываюсь по сторонам, по-прежнему ощущая фантомное эхо его тембра в самой своей сути, всё ещё не понимая, слышала ли голос на самом деле.

— Мерцающий Змей, это ты? — спрашиваю я почти беззвучным шёпотом, боясь спугнуть это хрупкое мгновение между явью и бредом.

— Мне нравится, — протягивает он, и в голосе его слышится гул веков, словно он принадлежит существу, которому тысяча лет.

Нет, этот голос мне не почудился: он настоящий, плотный и тяжелый, как сама земля.

— Что?

— Мерцающий Змей. Кажется, так меня называли очень давно, сотни, а может, и тысячи лет назад. Забавно, что твоё юное сознание выбрало для меня это древнее имя.

Он умолкает, и тишина обрушивается на меня, густая и давящая; у меня снова возникает острое ощущение, что всё почудилось. Но я, собрав остатки смелости, как рассыпанные бусины, осторожно задаю ещё один вопрос:

— Что ты такое?

В ответ снова молчание…

Я встаю, ноги кажутся ватными, и начинаю беспокойно ходить по комнате – старой, заброшенной кузнице Сайруса, едва освещённой одним фонарём. Тени по углам кажутся густыми, почти осязаемыми, и пахнет холодной золой и застарелым металлом.

Красные огни тирсов в фонаре принимаются трепетать, словно души мотыльков пойманные в эти крошечные сферы, они словно живые, трепыхаются, беспокоятся, как будто подражая моему беспокойству.

Ещё не хватало, чтобы я снова от волнения забрала весь красный свет. Сайрус будет недоволен…

Я пытаюсь запретить себе черпать силу, но чем больше стараюсь, тем отчаяннее колотится моё сердце, отдаваясь гулким стуком в висках, и сила, вязкая и непослушная, будто сама собой перетекает ко мне, горячими волнами заполняя мой скудный источник.

— Жадная, бесцеремонная! Хватит губить души! — вновь раздаётся в голове голос, на этот раз уже откровенно недовольный, резкий, как удар бича. — Не заставляй меня жалеть о том, что я соблаговолил выбрать тебя.

Я зажмуриваюсь, не понимая, что происходит, мир сужается до точки боли за веками, и делаю судорожный, глубокий вдох. И неимоверным усилием воли заставляю себя успокоиться.

Тирсы перестают мерцать, а я начинаю дышать ровнее и сердце уже не так колотится в висках.

— Вот так, лучше, — в голосе Змея проскальзывает тень одобрения, холодная, но воодушевляющая. — Но ты всё ещё чудовищно неосторожна, дитя. Кто научил тебя этим варварским приёмам? Этого… учителя следовало бы предать забвению за такое надругательство над сутью.

— Меня учили в академии… той, что зовётся «Каменная Корона».

— Академии? — в слове этом звучит столько презрения, что я невольно съёживаюсь. — Какой ещё жалкой академии?!

— «Каменная Корона». Это не здесь, это в Зантии, великом городе у моря. Там много владеющих… Сотни, тысячи…

— Похоже, в твоей хвалёной академии одни слепцы и глупцы, — гремит Змей. — Перестань терзать камни! Ты снова пытаешься погубить их!

Я обхватываю голову руками, чтобы унять внутреннюю дрожь, сосредотачиваюсь только на той крохотной, почти невесомой капле света в моей груди, больше ни на чём. Кажется, это даёт свой результат. Мучительное притяжение красных огней слабеет. Камни перестают мерцать так призывно.

Я даже позволяю себе слабую, неуверенную улыбку. Впервые мне удалось сдержать этот слепой, инстинктивный порыв и не впитать всю силу без остатка. Лёгкая, почти забытая теплота гордости на миг согревает изнутри, и мне отчаянно хочется, чтобы Змей, кем бы он ни был, оценил мои усилия.

Линии в виде змея, начертанные на моём теле, теплеют, разливая по коже мягкое сияние, будто невидимые руки древнего божества поощряют мои старания.

— Конечно, радоваться особенно нечему, — голос Змея возвращает меня к действительности, но в нём уже нет прежней резкости, — но ты не безнадёжна, дитя. Возможно, очень возможно, я и смогу чему-то научить тебя. Если выживешь.

Голос его чуть смягчается, и по телу разливается ещё более приятное, почти обволакивающее тепло.

— Тебе не обязательно губить душу камня, чтобы взять его силу. Как же случилось, что знания вашего людского рода так оскудели, так выродились, что вы забыли самые простые, самые естественные вещи? Неужели не осталось никого, кто помнит истинный язык эфира?

— В Зантии много владеющих, — повторяю я, цепляясь за это знание, как за спасительную нить. — Там, где великие башни Каменной Короны пронзают небеса, свет, говорят, пронизывает каждую душу, даже тех, кто не одарён магией. Но Пепельная Пустошь… она проклята, здесь нет силы, только прах…

В ответ раздаётся лишь его смех — усталый, сухой, словно шёпот песка, пересыпаемого ветрами вечности.

— Дитя, дитя… ты даже не знаешь смысла слов, которые произносишь с такой наивной уверенностью. Пепельная Пустошь? Что за нелепое, оскорбительное название для этого места?! Святилище не может быть проклято, даже если вы, люди — недолговечные мотыльки, и осквернили его своими грязными руками, и оскверняли веками, бездумно прорезая ходы в священном, дышащем монолите. Даже те твари, которых вы называете мракоплавами, не столь грубы и жадны, как вы в своём невежестве. Похоже, мне действительно придётся это исправить… пока не стало слишком поздно.

17

— Исправить? Что исправить? — мой голос дрожит от дурного предчувствия.

Долгое, тягучее молчание, в котором, кажется, можно услышать саму вечность.

Когда он снова заговаривает, каждое слово его падает тяжело, как капля расплавленного золота:

— Ты думаешь, что эти ваши жалкие фокусы, это ваше неуклюжее манипулирование крохами силы, это и есть владение эфиром? Люди стали ещё глупее, ещё слепее, чем были прежде… Вы не владеете — вы крушите и ломаете, вы ненасытно поглощаете, думая, что постигаете глубины знания, а на деле лишь скользите по поверхности, как слепые щенки. Теперь я понимаю, почему прочие моего рода всегда были о вас столь невысокого мнения. Они были правы…

Холод, кажется, не просто прокатывается по моему телу – он впивается в каждую клетку ледяными иглами, и всё внутри сжимается от этих слов до тошноты; будто вместе с голосом Змея, с его бесстрастной интонацией, я ощущаю на себе всю бездну его бесконечно холодных эмоций.

— Зачем же ты спас меня тогда? — робко, почти не дыша, спрашиваю я. — Раз люди так плохи? Раз мы так ничтожны?

В ответ — молчание, столь долгое, оглушающее, что мне уже начинает казаться, будто он не ответит вовсе, что его голос навсегда растворился в тенях древней кузницы, оставив меня наедине с моим трепетом.

Я прислушиваюсь к тишине так усердно, что начинаю слышать не только отчаянный стук собственного сердца, но и как где-то там, далеко за пределами хрупкого убежища, в непроглядной глубине подземелий, копошатся ненасытные мракоплавы, скрежеща зубами и когтями о каменную породу.

В какой-то момент я даже начинаю думать, что Змей решил покинуть меня окончательно. От этого леденящего душу предположения меня охватывает такая пронзительная, всепоглощающая тоска, будто у меня отняли не просто что-то невероятно ценное, а саму возможность дышать.

Но он, наконец, когда я уже почти теряю надежду, снова заговаривает со мной, и голос его звучит глухо, словно из бездонного колодца:

— В тебе есть нечто… искра, которую я почти перестал надеяться найти. Ты смогла отыскать моё вместилище и сберечь его, не дав ему рассыпаться в прах. И ты, пусть и не ведая того, скормила мне две превосходные, чистые души. Ты заслужила, чтобы я осенил тебя своим светом, дитя. Быть может, ты чуть лучше остальных мотыльков, летящих на губительный огонь. «Каменная Корона», говоришь… И там тысячи «владеющих». Это любопытно. Да, это весьма любопытно. Где, ты говоришь, она находится, эта твоя «Корона»?

— В Зантии… Тысячи и тысячи миль отсюда. Там, где Великое Восточное море встречается с землёй, на самом побережье.

— Великое Восточное море… — повторяет он задумчиво. — Это весьма, весьма любопытно…

Он начинает бормотать ещё что-то, неразборчивое, странное, будто говоря с самим собой на языке, которого я не знаю, пока я не решаюсь перебить его невнятную речь, явно обращённую не ко мне:

— Почему ты говоришь, что я отдала тебе какие-то души?.. Я не понимаю…

— Ты утомляешь меня, дитя, своей наивностью, — в его голосе проскальзывает нотка нетерпения. — Если не ты, то кто же отдал мне душу того старика, которому ты передала мое вместилище? Кто пожертвовал мне трепещущую душу той девушки, что пыталась спасти тебя в последнюю минуту своей жизни? Это всё ты, и дитя, которое было в тебе. Но теперь его здесь нет.

— Я… я не понимаю… — лепечу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Могу поклясться, я слышу тяжёлый вздох, будто уставший донельзя учитель пытается втолковать очевидные истины нерадивому ученику.

— Тебе и не нужно понимать всего. Пока не нужно. Ты слишком слабое, слишком юное существо, чтобы постичь промысел истинного света и великого плетения судьбы. Ты сделала то, что было предписано тебе, и за это вознаграждена исцелением…

Я чувствую по его голосу, по этой едва уловимой вибрации в воздухе: он словно бы чего-то недоговаривает.

— Хотя сейчас, глядя на тебя, я думаю, что, возможно, это была ошибка, — его слова падают, как ледяные осколки. — Ты, похоже, слишком слаба и пуглива, слишком… человечна, точно испуганное животное перед бурей. Возможно, мне придётся оставить тебя здесь, на съедение теням.

От этих слов меня почему-то охватывает не столько страх, сколько жгучее, яростное возмущение и досада, которые я едва могу сдержать. Горячая волна поднимается изнутри, смывая оцепенение.

— Ты ошибаешься, Змей! — мой голос неожиданно для меня самой звучит твёрдо. — Объясни мне. Я пойму. Я докажу, что умею учиться. Я сделаю всё, что потребуется, если ты только поможешь мне понять!

— Что ж… — в его голосе слышится скепсис, густой, как смола, но где-то в глубине – и тень заинтересованности. — У тебя будет один шанс. Один-единственный.

18

— Что я должна сделать? — спрашиваю я, всем телом подавшись вперёд.

— Возьми красный камень! — звучит его жёсткий, не терпящий возражений приказ, от которого кровь стынет в жилах.

Ослушаться этого приказа невозможно; он проникает под кожу, в самые кости, парализуя волю.

Линии на моём теле вспыхивают холодным огнём. Я резко встаю, ноги подкашиваются и я едва не падаю. Беру камень из фонаря, изо всех сил стараясь не впитать его багровый, хищный свет. Сохранить мерцающий огонёк внутри камня, не дать ему жадно кануть в мой собственный источник, не поглотив его мгновенно, стоит мне огромных, нечеловеческих усилий: каждый мускул сведён судорогой, а на языке появляется металлический привкус.

— Умеешь учиться? — в голосе Змея слышна откровенная насмешка. — Что ж. Вот первый урок, дитя. Забери силу из камня, не губя красный свет спящего в нём духа. Всё, что тебе дозволено взять, — лишь чистейший, истинный свет. Ни каплей больше.

— Истинный свет? Но… как это? — Я качаю головой, чувствуя, как отчаяние ледяной рукой сжимает горло. О чём он говорит? Но на этот раз он замолкает совсем, и, сколько бы я ни ждала, вслушиваясь в напряжённую, звенящую тишину, его присутствие будто бы полностью исчезает, словно его и не было никогда, растворилось, как дым.

Сжимаю камень в руке так, что ногти впиваются в ладонь, тщетно пытаясь сквозь его обманчивое тепло пробиться к иной сути. Пульсирующий красный свет — обжигающе-страстный, как первобытный голод, — манит, обещая мгновенное, но гибельное насыщение, шепчет о тепле и покое, которых так жаждет моя душа. Но именно этого мне делать, судя по всему, и нельзя.

В эту минуту я совершенно уверена, до дрожи в коленях: если не выполню того, что он велел, он покинет меня навсегда, и это, скорее всего, будет для меня страшнее самой смерти.

— Я не понимаю… — в полном отчаянии шепчу я, обращаясь к пустоте, к теням, к самой себе. — Что такое истинный свет?..

Мой собственный голос кажется мне чужим, неестественным и глухим, словно доносится со дна глубокого ущелья.

Стараюсь отринуть липкий, удушающий страх и беспокойство.

Нужно сосредоточиться. Собрать себя по крупицам. Если это возможно сделать, я это сделаю, даже если у меня уйдёт на это целая вечность, даже если придётся сжечь себя дотла.

Я сажусь за стол, ощущая его грубую, холодную поверхность, и кладу тускло, устало мерцающий красный камень перед собой.

Как совершить то, о чём понятия не имеешь? Как увидеть невидимое? Я вижу только этот вязкий, плотный красный свет, и больше ничего. Может быть, он обманул меня? Может быть, это такая изощрённая, жестокая уловка древнего существа?

Вглядываюсь в пульсирующий свет до рези в глазах, до тех пор, пока комната не начинает плыть передо мной багровым туманом. Не знаю, сколько проходит времени – мгновения растягиваются в вечность, а вечность сжимается до одного удара сердца, – но в какой-то момент я начинаю ощущать нечто новое, нечто неуловимое, чего не чувствовала прежде.

Какой-то едва заметный намёк, тончайшая вибрация на грани восприятия.

Будто в камне, под этой алым бархатом, есть не только красный свет. Будто сила в нём не едина, а разделена на бесчисленные, тончайшие, как паутина, слои, которых я никогда прежде не замечала, ибо не смотрела на камни так – не вглядывалась в самую их суть, видя только внешнее.

Нет. Не так.

То, что внутри, под этой манящей красной оболочкой, — это не просто иной свет. Это целая вселенная оттенков, немыслимая палитра цветов, образующая многомерный, переливающийся сгусток светящейся энергии, а в самом её сокровенном ядре — ослепительно сияющая белая точка, словно нетленная жемчужина в тёмной раковине. И в этом свете мне чудится что-то давно забытое. Что-то почти родное.

— Почему я раньше не видела этого? Почему была так слепа? — благоговейно шепчу я.

Я полностью отпускаю мысли и беспокойство, позволяя телу расслабиться, и начинаю дышать медленно, глубоко, в унисон с этим новым ритмом.

Постепенно камень на столе начинает пульсировать в такт моему дыханию, и я с благоговейным изумлением отмечаю, что будто чувствую жизнь внутри камня, словно эта белая точка — не просто свет, а трепещущее сердце, душа камня, его сокровенная суть…

А ещё… ещё я чувствую. Оно страдает.

Да, отчётливо страдаетот дисбаланса, от насилия, которому подверглось. Страдает, потому что слои света, его защитные оболочки, расположены неправильно, хаотично, искажены грубым вмешательством. Не знаю, как я это ощущаю, но чувство такое ясное и сильное, словно я сама – этот камень, и я обязана, просто обязана исправить эту мучительную дисгармонию, привести в согласие и первозданный порядок эти разрозненные, страдающие слои.

Вместо того чтобы забрать свет, как делала всегда, я, повинуясь новому, неведомому инстинкту, начинаю перемещать эти тончайшие слои внутри камня с помощью едва ощутимых импульсов собственного источника. Легчайшими, почти неосязаемыми движениями воли, как художник, смешивающий краски на палитре, я осторожно смешиваю слои, направляю их, выравниваю, медленно, благоговейно, словно на каждое это движение уходит целая вечность.

И когда мне кажется, что я почти постигла суть, почти поняла, что нужно делать, когда гармония вот-вот должна была возникнуть из хаоса, из этого глубочайшего, почти трансового сосредоточения меня выводит резкий шум отворяемой двери и тяжёлые, уверенные шаги.

Словно очнувшись от глубокого, захватывающего сна, я с трудом отрываюсь от камня и растерянно смотрю на входящего Сайруса. Он замирает на пороге, потом переводит пронзительный взгляд на камень, лежащий передо мной.

— Где ты взяла свежий тирс? — недоверчиво спрашивает он..

Я смотрю на камень новым взглядом и вдруг осознаю, что он и вправду светится так ярко, так чисто, словно его только что извлекли из самого сердца земли, из первозданной породы. Он светится почти ослепительно, излучая мягкую, живую ауру.

19

— Клянусь, он ещё недавно был тусклым, как остальные! — говорю я, поднимая камень со стола и глядя на него новым, изменившимся взглядом. Змей всё ещё молчит, но мне кажется, я сделала если не совсем то, что он требовал, то нечто очень близкое. Не понимаю как, но ощущаю, что силы во мне стало больше, хотя я и не забирала её из камней. Она не жгла, а приятно согревала изнутри. Тусклые камни всё так же мерцают в фонаре, их я не тронула. А этот… этот просто сияет, почти ослепляя. Но как это возможно?

Сайрус подходит и мягко забирает тирс из моей руки. Внимательно вглядывается.

— У меня точно не было настолько сильно заряженных. Это очень странно.

Я удивлена не меньше его, и вместе с удивлением внутри поднимается робкая радость: словно наконец, за долгое время, я смогла сделать хоть что-то, что изменит моё положение.

— Ладно, дитя, ты не так уж безнадёжна, — снова звучит голос Змея в моей голове, как раз когда Сайрус разглядывает камень. Сайрус вздрагивает, словно тоже услышал голос, и быстро оглядывается по сторонам.

— Ты что-то слышал? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

— Это ветер Пустоши, такое бывает, — говорит он, и голос его звучит напряжённо. — Бормотание неупокоенных душ… — Он возвращает мне тирс с такой поспешностью, будто тот обжигает его пальцы.

Сайрус ставит на стол свою сумку, покрытую пеплом и пылью. Выкладывает свертки с едой. Я рассеянно смотрю, как он это делает, ощущая тепло и сильную пульсацию камня в кулаке. Слова Змея вселяют надежду: я прошла важный этап, и он меня не покинет. По крайней мере пока…

— Этот смертный тоже не лишён дара, как и ты, — мягко замечает Змей. — Хоть и не может понимать меня, но способен слышать отголоски. Это странное устройство на его лице… Похоже, оно усиливает его способности. Интересная вещица.

Сайрус прислушивается, потом мотает головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

Я думаю, не сказать ли Сайрусу о том, что Змей теперь говорит со мной, но стоит лишь этой мысли появиться, как я чувствую холодок, пробегающий по телу.

Нет.

Похоже, Змей не хочет, чтобы он знал.

— Сейчас не время, дитя, — голос Змея звучит почти неслышно, как шелест песка, но я отчётливо, каждой клеткой понимаю его непреклонный приказ. — Держи язык за зубами. Храни свои тайны от всех, особенно от тех, кто кажется другом. Доверие – слишком дорогая роскошь в вашем мире.

— Но ему можно верить, — возражаю я мысленно, зная, что Змей слышит. — Он спас меня.

— Я не уверен, можно ли верить даже тебе, — раздражённо, как удар хлыста, бросает Змей, но его голос звучит всё тише и тише, всё дальше, будто уносимый невидимым течением в глубины сна или небытия. — Я устал… я потратил слишком много сил на твоё… восстановление. Теперь я должен отдохнуть. Восстановить себя. Я проснусь, когда ты усвоишь второй урок.

— Постой… Что я должна сделать? Какой урок?

Но больше он не отвечает. Лишь когда мягкая пульсация линий на моём теле стихает, я понимаю, что они отзывались на его присутствие всё это время.

Холодные щупальца страха тянуться к сердцу, но я яростно отталкиваю их. Нет. Если я смогла заглянуть за грань красного света, если прикоснулась к истине камня, значит, смогу и дальше. Первый урок пройден – значит, и второй мне по силам. Должен быть по силам. Я выживу. Я научусь.

— Прости, Лейла, еды сейчас мало. После того как Гарт стал капитаном рудников, приходится выменивать камни на еду у вольных, а те деруттридорога. Гарт урезал пайки вдвое, теперь все живут впроголодь. Боюсь, мои договорённости с прежним капитаном теперь недействительны.

— Я могла бы помочь, — говорю я. — Мне не хочется быть обузой для тебя.

По его глазам я вижу, что он улыбается, хоть маска и скрывает половину его лица. Я за эти несколько дней уже научилась читать его эмоции по глазам.

— Ты ещё слишком слаба, чтобы кому-то помогать. Нормальному человеку потребовалось бы несколько месяцев, чтобы оправиться от твоих ран.

Сайрус косится на причудливые линии, змеящиеся по моей шее и уходящие под ворот одежды, линии, изображающие древнего, свернувшегося кольцами змея.

— Ты ведь не знаешь, что это такое? — осторожно спрашиваю я.

Он качает головой.

— Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным. Ни в старых книгах, ни в рассказах старателей.

— Но ты же видишь, я совершенно здорова! Не чувствую ни усталости, ни боли, ни слабости. Я могу хоть сейчас идти собирать камни…

— Кто тебя пустит на рудники? Как только тебя увидят, люди Гарта схватят тебя, и на этом твоя недолгая свобода закончится. Все думают, что ты мертва, и это хорошо. Пусть думают так дальше. Пока ты не наберёшься сил, я буду тратить те камни, что у меня в запасе, а дальше… Дальше посмотрим. Я раздобыл ещё костей, их можно выменять на пару сотен хороших камней, этого нам с тобой хватит на какое-то время.

— А что дальше?

— Что дальше, здесь, в Пепельной Пустоши, никто не загадывает, Лейла, — он кладёт свою тяжёлую руку мне на плечо. — Главное – выжить сегодня. А завтра… Об этом лучше не думать.

Слова его звучат разумно, но я вижу, огонь в его глазах. Нет, он не смирился, хоть и хочет показать мне, что его устраивает положение вещей.

— Вот только если ничего не делать, завтра у нас может не быть, — с горечью говорю я.

Искра гнева вспыхивает в глазах Сайруса, но он сдерживается и ничего не отвечает.

Он отводит взгляд и отходит. Подойдя к стене он нажимает на неприметные неровности в каменной плите. Я чувствую лёгкую силу под его пальцами; тонкие нити энергии тянутся от его маски, заставляя скрытые в ней красные камни коротко пульсировать. Каменная плита беззвучно выезжает из стены, и Сайрус прячет в тайник несколько принесённых камней.

Я сдерживаю готовые сорваться с языка едкие слова, понимая, что сейчас спорить бесполезно. Тем более, Сайрус прав. Прежде чем что-то предпринимать, надо понять, как не попасться надзирателям.

Сайрус принимается вынимать из принесённого мешка ослепительно белые кости и раскладывать их на полу. Эти кости не спутать ни с чем. Так выглядят только кости мракоплава.

— Вытащил их сегодня из той самой расщелины, где нашёл тебя, — глухо говорит он, не глядя на меня. — Удалось забрать, пока не наступила ночь и твари не вышли на охоту. Повезло… ещё раз повезло.

И тут я вижу, что вместе с одной из крупных, изогнутых костей на пол с тихим стуком падает что-то блестящее и тёмное, почти чёрное.

Я подхожу и подбираю вещицу.

Тёмная сталь холодит руку.

— Жетон первого отряда, — задумчиво говорит Сайрус.

— Это… это жетон Дары, — шепчу я, и сердце болезненно сжимается. Я прикрываю глаза, пытаясь унять внезапно нахлынувшую дурноту.

Жетон Дары – холодный, тяжёлый в моей ладони, как сгусток её застывшей судьбы. И тут же – удар. Не физический, нет – гораздо хуже. Лавина чужих воспоминаний, острых, как осколки битого стекла, обрушивается на меня, впиваясь в сознание, разрывая его на части. Глава первого отряда, его жёсткий, оценивающий взгляд…

миг оглушительного триумфа, когда этот самый жетон, символ её мечты, лёг ей на грудь… и тут же, неотступно, горький, как полынь, привкус предательства на языке, её собственное, тщательно спланированное предательство, оплаченное этой вожделенной сталью.

Радость? Да, была, короткая, как вспышка молнии, и тут же поглощённая липким чувством вины…

Её чувства – жгучий стыд, отчаянная, слепая решимость, затаённый страх смерти – захлёстывают меня, топят, и вот уже почти нет «меня», есть только она, Дара, а я – лишь бесплотный, дрожащий наблюдатель, тень в чужом, украденном теле, в чужой, сломанной жизни.

Сознание Дары, яростное и цепкое, как голодный хищник, впивается в моё, вытесняет его, заставляет отшатнуться, отпрянуть на шаг назад, едва не сшибая хлипкий стол в этой тесной комнате.

— Что такое? — с тревогой спрашивает Сайрус.