Czytaj książkę: «Последний, кого я искала»
И пусть я очень далеко, к тебе вернусь
Чтоб надышаться красотой, оставив грусть.
Всем сердцем снова ощутить, что есть края
Где навсегда теперь живет, любовь моя…
Иванченко Владимир.
Последний, кого я искала.
Глава 1. Время возвращаться домой.
В то знойное утро по всем телеканалам страны передали новость года – Михаил Топрыгин, он же «тихий маньяк» из глубинки Якутии, признался в очередном эпизоде, и был этапирован в город Тихий для следственных экспериментов. Есения прочитала эту новость в интернете, снова и снова читая о возвращении маньяка из ее юности на их общую малую родину. Она прикусила губу, сгорбившись над монитором, вычитывая каждое слово из новостной ленты. Такая доходчивость в своей журналистской работе была ее сильной стороной, но вдруг превратилась в назойливую паранойю. Она все глядела на лицо незнакомца на снимке – Михаила Топрыгина. Отчего он кажется ей таким смутно знакомым? Хоть десять лет назад, когда грянул скандал, ее не было в городе – она поступила в Московский университет.
– Все в порядке? – она резко отпрянула от монитора, испугавшись Демида.
Он вопросительно смотрел на нее с дымящей кружкой кофе, ведь знал наизусть, как часть их общей сцепки, где Есения была журналисткой самых горячих и провокационных новостей, а он – ее фотокорреспондентом.
– Да так, – закрыла она вкладку, профессионально переключая эмоции, но не в силах унять неизвестную тревогу внутри. – Ты чего тут с самого утра забыл?
– У нас же брифинг. Ты забыла? – Демид наклонился, всматриваясь ей в лицо. Она замотала головой, хоть и правда – забыла. – В последнее время, у тебя вечно все из головы вылетает, дорогая, пропей какие–то витамины. Наша работа подразумевает всякое, и ПТСР в том числе, – усмехнулся он, протягивая кружку с кофе.
Есения засмеялась, дрожащими пальцами перехватывая кружку и жадно глотая горячий кофеин.
На брифинге все журналисты их крупного интернет–издательства «Черная книга» с штабом в Кишиневе делились информацией по своим материалам, обсуждали ключевых героев, а главный редактор Вадим Александрович выслушивал их, делая поправки и добавляя задач. Есения смотрела на него и молчала, ведь пожертвовала, по ее мнению, двумя золотыми материалами о беженцах в Германии в обмен на то, что Вадим напыщенно назвал «материал века». Вот и сидела она, не слыша комментариев Демида, пребывая в смутной догадке, какой именно материал века сейчас ей предложит Вадим. Сама она более любила расследования в духе военной корреспондентки. Все эти военные преступления, терроризм, главари крупных группировок – были ее любимыми, не побоялась бы сказать она, ее Римской империей. Кто–то искал дофамин в любви, кто–то в карьере, а Есения находила его лишь в горячих точках, и как одержимая, не могла жить без этого пика, который постоянно завоевывала, каждый раз выбирая все более масштабную высоту. Иногда, она бралась и за репортажи в духе тру–крайма, где ей приходилось ездить в СИЗО и брать интервью у маньяков, серийных убийц и прочих маргиналов. За это она любила свою работу меньше, ибо ее эмпатия в такие минуты брала вверх над безбашенной овенской сущностью. Хоть бы Вадим не предложил ей заняться «тихим маньяком», и сама не знала, почему думает о нем целый час, не желая погрузиться в вереницу жутких деталей.
Вдруг, Вадим оперся на край стола с ее стороны и заглянул в лицо с торжествующей улыбкой, словно собирается совершить великий дар, который для Есении оказался проклятием:
– Вы сегодня как никогда молчаливы, Есения, а мы уже и заскучали без вашего капризного и буйного нрава, – она закатила глаза. – Из «Торбеевского централа» в Якутское СИЗО этапируют Михаила Топрыгина – серийного маньяка, который в две тысячи двенадцатом году был осужден пожизненно за серию удушений подростков, – сердце ее билось наперегонки с дыханием, и Есения вжалась в стул, желая унять эту неконтролируемую реакцию. – В ходе обнаружения очередных деталей его дел, он отправлен на дополнительные следственные эксперименты. И ты, дорогуша, возьмешь у него интервью, снимешь целый репортаж о судьбе жертв маньяка, целого города, и, наконец, выудишь мотив его преступлений, который он так тщательно скрывает вот уже много лет. Он действовал в городе Тихий, где ты выросла, выходит, время возвращаться домой.
– Во, дела, – протянул радостно Демид, и Есения посмотрела на его довольный вид. – Ты не рада?
– А твоя радость преждевременна, – холодно заметил Вадим. – Есения летит туда одна, и только когда наберет нужное количество информации, ты полетишь снимать все это дело. Я найду тебе работу, нечего тебе там делать, пока он будет по СИЗО шастать. Тебя все равно туда никто не пустит, мне еле удалось и ее туда пропихнуть. В Якутии, оказывается, не всех можно купить и со всеми договориться.
– Это тебе не Москва и не Европа, – она строптивно взглянула в лицо ему. – Там мерзлая земля, и характер у людей такой же мерзлый, стоический.
– Вот и умасли своего стоического, – язвительно прошептал в лицо, но попал в душу, заставив сердце бешено заколотиться.
– Без Демида я и шагу не сделаю, – скрестила руки на груди.
– Пререкаться будешь с мужем своим, – раздраженно процедил. – А на работе ты будешь делать то, что я тебе скажу. У тебя, в общем–то, нет выбора, выбор твоей карьеры делаю я, – она упрямо смотрела в его лицо, желая ответить, но держала себя в руках вопреки бушующему гневу. – Демид, у тебя тоже есть вопросы ко мне? Правильно, вот и Есения лучше бы молчала, да за умную сошла.
Есения наматывала мокрый локон на палец, листая вкладки браузера о «Тихом маньяке» в своей темной кухне. Десятки новостных статей, расследований любителей тру–крайм, веток на форумах, но ничего подробного. Выхватила карандаш и стала лихорадочно оставлять в блокноте заметки. Какие–то детали, случайные цитаты анонимов на форумах, небольшие подробности, но куда бы ни метнулся ее острый взгляд, всюду была поверхностность, которую Есения презирала в своей работе. Но это был якутский маньяк, и ждать среди информационного мусора что–то весомое из его биографии не приходилось. И все же, вопреки незнакомой ей дрожи в груди, ей нужна была зацепка – нить, за которую она потянет и развяжет этот клубок, под названием жизнь Михаила Топрыгина. Он душил подростков, а ведь работал учителем физкультуры в ее городе. Есения замерла от этой детали, навела мышку на эту ссылку и перешла на сайт гимназии, в которой он работал. Листала галерею и альбомы гимназии старых лет, но ничего толком не могла найти с ним. Перешла в новую вкладку и вбила название гимназии и фамилию маньяка. Единственная фотография с ребятами на каких–то соревнованиях, она перешла по следующей ссылке и оказалась на фотографии с тех же соревнований, но с ребятами из лицея, в котором училась она сама. Пальцы на мышке дрогнули, но Есения того не заметила, словно оцепенев, и перейдя на ссылку своего лицея. Вошла в галерею и стала искать свои школьные снимки. Не знала зачем делает то, но вдруг ясно возжелала вернуться к тому времени, когда сердце ее лишилось невинности. Долго искать не пришлось. На фотографии была ее лучшая подруга – Жека с сияющей широкой улыбкой и волнистыми волосами, она загородила ее шестнадцатилетнюю собой. Есения улыбнулась ей, а после, руки ее вдруг дрогнули. Рядом с Женей стоял тот, кого Есения тогда безумно любила, и кто безумно любил ее. Фил обворожительно улыбался, стоя в хоккейном свитере, и прижимал ее протянутую руку к своим пухлым губам.
– На кого так смотрит моя жена?
Она вздрогнула, облизнула пересохшие губы и откинула голову.
Вадим навис над ней, всматриваясь в экран ноутбука, но разглядеть бы ничего не смог, ведь легким движением пальца, Есения пролистнула фотографию. Вадим наклонился к ней, развернув на стуле к себе, увлекаясь ее губами, но Есения отстранилась и серьезно посмотрела в его лицо:
– Если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне при коллегах, жены у тебя больше не будет.
– Жена дома готовит, да детей растит, а ты целыми днями ищешь проблем на свою пятую точку как журналистка. И как с журналисткой я буду с тобой говорить только как главный редактор, и не нужно губы дуть, мы не в детском саду, это работа и мое издательство.
– Я ни на день не забывала, что я подчиненная в твоем издательстве, – язвительно процедила и отвернулась обратно к ноутбуку, прочесывая сайты дальше.
– Не нужно вести себя так, словно ты обиженная женщина, – вздохнул он устало, никогда не воспринимая ее капризы всерьез.
– С матерью своей так будешь говорить, – отрезала она. – Не нравится? Бровки хмуришь, только не веди себя так, словно ты – обиженный мужчина, – язвительно уколола в ответ и надменно вскинула брови. – Билеты на самолет главный редактор мне купил, или это сделает муж?
– Завтра утром вылетаешь, – холодно оповестил ее и укрылся в душе от назревающего конфликта.
В целом, брак их никогда не был про семью и даже не про любовь. Есения же, так умело убедила себя в обратном, что сама в то поверила и каждый раз по–настоящему ее ранили его слова. Вадим был любящим мужем, и даже щедрым на ласку, но чаще всего она ловила себя на мысли, что то вовсе не от той истинной любви, а от удобства. Она была лучшей его журналисткой, мечтавшей о карьерной лестнице, и потому он мог крутить ею, как мог, а Есения и позволяла то, желая по карьерной лестнице не просто пройтись, а пробежать. Их отношения начались страстно, когда спустя пару лет в одном издательстве, на корпоративе, только разведенный Вадим, взял ее в свои пылкие объятия, и после каждый их рабочий день заканчивался то на столе, то в постели, то в машине. Страсть была такой испепеляющей, что у Есении горела душа от его взгляда, а от поцелуев, реки крови в ней бурлили, словно перед жертвоприношением ее одинокой душе. В Молдову тогда она переехала всего пару лет назад, была одинока в своей вынужденной эмиграции, которую совершила из–за работы в «Черной книге», и Вадим стал тем, кто ее одиночество скрасил. Нет, был еще Демид, но они были друзьями и товарищами, и чаще всего, лишь в стенах издательства и во время работы над материалом. Страсть же с Вадимом настолько дурманила ее кровь, что Есения перепутала то с любовью, а после и даже умудрилась выйти за него замуж. Но чем дольше длился их брак, тем ясней она видела, что ошиблась. И ей было с чем сравнить, ведь Фил с той фотографии любил ее не за пылкую страсть и послушание, во время которого мужское эго играет словно натянутая струна, а просто потому что она была собой – пылкой по нраву, и глубоко ранимой в душе.
Они попрощались за утренней чашкой кофе, но в аэропорт ее отвез Демид. Они долго прощались, а Есения все никак не хотела отпускать его, желая забрать с собой, ведь так уже привыкла к его крепкому мужскому плечу в ее непосильно женской работе, что и представить не могла себя наедине с городом в Якутской глубинке и одним из самых страшных маньяков десятилетия.
– Счастливо пути, Еся, – ласково произнёс Демид, ущипнув ее за щеку. – Без проблем, договорились? Только спрячь татуировки, когда будешь брать интервью, – указал он ей пальцем на ее надпись на загривке под волосами и на василек за мочкой уха. – Пусть не знает лишнего о тебе.
– Нашелся очередной мужчина, перед которым мне придется прогнуться.
– Не в твоем характере уныние, все хорошо? – от его пристального взгляда хотела спрятаться, тем более, Демид был слишком проницателен. – С Вадимом снова разругались? Слушай, не хочу лезть в ваши отношения, но тебе стоит снизить пыл, ты вечно ругаешься с ним.
– Он ни во что не ставит меня, будто я – пустое место.
– Прекрати, это вовсе не так.
Ее щеки зарделись, и Есении как никогда захотелось приложить Демида чем–то тяжелым, лишь бы замолчал. Он никогда не вмешивался в их отношения, но как полагала она сама, всегда выбирал сторону Вадима в их склоках лишь по одной причине – он был начальник и мужчина. Есения не могла точно доказать это, но верила своему внутреннему компасу больше, чем кому бы то ни было.
– Не горячись, твоими глазами сейчас можно дырку просверлить в стене, – засмеялась Демид и посвойски обнял ее за шею. – Желаю удачи, и помни, что важнее всего в нашем деле? Трезвый ум! Шучу, это я так, разрядить обстановку. Помнишь, как в аэропорту Багдада мы напились пива как в последний раз, потому что всюду стоял запрет на алкоголь? И после, ты час провела в обътии унитаза, и мы чуть было не опоздали на самолет. Хотя, смешного в этом нет, снова эта моя ненормальная реакция. Мой психолог сказал, что ПТСР – опасно в неадекватной реакции на травмирующее событие. И ты тогда так жутко отреагировала, когда узнала, что нашего источника уволокли на допросы, – внезапно поник он.
– Что? – вдруг Есения ясно осознала, что не помнит такого. – Он жив?
– Милая, ты в трезвом уме? – Демид пристально всмотрелся в ее лицо. – Его чуть не казнили, и пришлось экстрадировать его из страны. Ты так была шокированна этим, что напилась в стельку в аэропорту, а после мы даже это не обсуждали с тобой. Как ты могла забыть?
– Боже, точно, – ее как обухом по голове ударили, и она сама похолодела от осознания, как забыла такое.
– Попей витамины, – он поцеловал ее в лоб и осторожно посмотрел в лицо. – Эти твои игры с памятью очень не кстати, будь добра, купи себе магний или витаминный комплекс какой, не в первый раз у тебя такие провалы памяти.
– Забей, я помнила, просто не выспалась, – солгала и себе, и ему. – Нашим передавай привет, а птичка полетела домой, – и упорхнула к стойке зоны досмотра.
Приземлилась она уже в Стамбуле. Там стояла невыносимая жара, потому Есения не спешила заглянуть за пределы аэропорта, хоть и несказанно любила этот город за его колорит, и еще более за тот бурный нрав, которым славились здешние земли и его жители. Она прилетели однажды сюда с Вадимом: гуляли по самой длинной набережной Босфора, катались на яхте, пили белое полусухое и кормили чаек, но те воспоминания, как и десятки прочих, были лишь отголосками их страстных ночей, на которые нанизывались их романтичные моменты. Она остановилась в бизнес–зале и заказала себе черный турецкий кофе, желая взбодриться и продолжить работу. Официант с густыми темными бровями приземлил перед ней поднос с маленькой чашкой, в которой плавала пена поверх густого кофейного навара, а рядом с ней стоял ажурный стеклянный бокал с водой. Выпив кофе почти заплом, поморщилась от горечи и запила эту турецкую терпкость прохладной водой. Не прошло и секунды, как плечи Есении расправились, и сама она, наконец, вернулась к своей истинной природе – завоевательнице смыслов и мотивов. Достала планшет и написала заметки, в которых по пунктам перечислила, что ей следует узнать для первого интервью с Михаилом. А вдеь их будет несколько, насколько она поняла из сообщения Вадима. Вдруг, в мысли ее рабочие ворвались те мучительные раздумья, в которых они отыскывала незаметные грани историй и находила самые неожиданные пути решений для своих задач. Только вот в этих думах, кроме прочей рефлексии, появилась неизвестная тревога. Она била в сердце, словно играя на страхе, который ей когда–то давно удалось похоронить, и припомнить который она не могла. Всегда была холодна к тому, у кого берет интервью, ведь ей двигала трезвая жажда правды, желание раскрыть все самые потаенные и уродливые стороны жизни другим людям, которые и не подозревали о подобном. И вот он – Михаил Топрыгин, «тихий маньяк» – идеальный по ее меркам материал. Убийца и насильник, самый страшный и самый уродливый по меркам убеждений обычных людей. Почему она так резко относится к мысли работать с ним? Из–за того, что ей придется вернуться домой? Нет, вряд–ли, Есения не могла позволить своим чувствам взять вверх над разумом. Она слишком любила свою работу, свое дело, чтобы позволить давно уснувшим травмам – проснуться.
Спустя восемь часов она приземлилась в Москве. Есения любила этот город, ведь здесь она провела пять счастливых лет студенческой жизни. Выросла среди этих улиц, научилась бороться с собой и за себя, начала писать и стремилась стать журналисткой, в чем видела цель свою своей жизни. На этот раз пересадка длилась пять часов, и она решила прогуляться по давно забытым улочкам. Удивилась, как изменилась Москва за эти годы: преобразилась, повзрослела, как и она сама, словно прошло не более года, а по сути намного больше. Дошла до Патриарших прудов, под раскидистое дерево, притворяясь героем романа «Мастера и Маргарита», надеясь, что трое незнакомцев заберут ее душу, и ей не придется лететь домой. Сделав пару глотков остывшего в бумажном стакане кофе, снова задумалась о Тихом. Столько лет бежала от дома, чтобы вновь вернуться туда, за материалом, который может принести ей столько известности, что ей и не снилось. А цена какова о таком успехе? В отличие от Демида, Есения не имела психолога и считала подобное – признаком слабого характера, какой себя, конечно, не считала. Раньше же как–то жиил без психологов, и не ныли, вот и она старалась не ныть, хоть, прав был Демид, часто впадала в смутное забвение, теряя нить со своим прошлым. Окинула взглядом гуляющие тут парочки и с грустной улыбкой подумала о Вадиме. Им никогда не пристало так вот просто гулять, говорить по душам и узнавать друг друга изнутри, не касаясь кожи. Нет, он был хорошим мужем, но в браке с ним Есения, как ни парадоксально, чувствовала себя одиноко, словно из внужденной эммиграции попала в желаемую. Он щедро одаривал ее подарками, был страстен, наверное верен, хоть и требователен, к тому же, помогал ей в карьере получать лучшие задачи, чтобы добраться до того желанного ее сутью пика. Вот только то было внешнее, внутри же она была одна, и совсем не так полна буйства, каким был ее характер. Есения чувствовала мир как один сплошной поток, это позвляло его рыскать в мотивав тех, у кого она была интервью, но вместе с тем, это дар был ее главным проклятьем. И Вадим не понимал того, часто резко отвечая ей и каждый раз указывая на свое место, когда из–за слишком высокой чувствительности она могла сильно ярко эмоционировать. Он не принимал такую Есению, желал лишь страстную ее натуру, способную на дикость и неподвластность, словно игнорируя, что за всеми этими шипами она оберегает очень тонкую душу. Она устало улыбнулась, почему–то вновь вспомнив Фила, ведь он именно такой ее и принимал. Интересно, встретит ли она его там? А если встретит, что сделает? Мурашки вдруг пробежали по коже, но ее отвлек звонок. Это был Вадим.
– Я на патриках сижу, – радостно и незатейливо заявила она, чувствуя невыносимое одиночество в городе, полном людей, даже с родным мужем на другом проводе. – Ты там как? Придщумал уже задачу для Демида, чтобы оправдать свое нежелание отправлять его со мной?
– Ты за старое, милая, – рассмеялся он. – Не волнуйся за него, сама как? Тебя брат встретит? Сколько вы не виделись?
– Десять лет я не была дома, и об этом я говорила тебе сто раз, – с укором ответила Есения.
– У тебя нервы сдали, похоже?
Она тревожно огляделась по сторонам, будто боялась быть подслушанной. Но не диалог с Вадимом мог стать достоянием общественности, а ее внутренний монолог с самой собой, где она обсуждала собственный страх – вернуться домой. И несостоятельность ее брака, который тот обнажил.
– Да, нервы сдают, – выдохнула Есения и выкинула остывший кофе в урну. – Написала маме, чтобы встретили меня. Решила пожить с ней. Говорю так, будто у нас какие–то проблемы, хотя ничего подобно и не было. Но, словно есть что–то невысказанное, и такое тяжелое, даже объяснить не смогу тебе. И вот это невысказанное отдалило нас всех друг от друга.
– Удивлен, ты же планировала снять квартиру? Правду говорят, годы терапии ничто по сравнению с одним днем дома, – он усмехнулся. – А я тут с Маей говорил про бывших жен джихадистов. Слушай, ты их откуда взяла? Алия которая, в общем–то, послала Майю на три буквы, и….
– Ты меня слушаешь вообще? Плевать мне на Майю и ее несостоятельность¸ как журналистки, – от ярости щеки ее загорелись.
– Не горячись, милая, я понял, никакой работы. И что же вы скрываете друг от друга? От чего бежишь столько лет? – внезапно спросил Вадим. – Никогда не говорила о доме и семье негативно, с чего вдруг этот страх?
– У меня прекрасная семья. Дело в городе, наверное, не люблю его.
– От города ли бежишь?
Есения устремила взгляд на водоем. Раскидистые листья деревьев колыхались по ветру, слегка касаясь глянцевой глади пруда. От их контакта поверхность водоема дрожала, и зеркальное отражение сквера рябило в глазах у Есении, а рябь утягивала ее далеко в прошлое.
Первое сентября 2011 года.
Есения держала под руку свою лучшую подругу – Женю, остальные одноклассницы толпились позади них, стоя на сцене. Под их топотом деревянные доски трещали, каждый раз угрожая ребятам провалиться под ними. Учителя перекрикивали друг друга в попытке достучаться до классов, но старшеклассники с завидным спокойствием лишь улыбались толпе родителей. Подумать только, уже очень скоро они окончат школу и станут совсем взрослые. Уедут, улетят подальше от дома, от родных людей и знакомых улиц. В воздухе пахло временем, которое неумолимо ускользало в прошлое. Мимо лиц их пролетел теплый ветерок, и теперь в воздухе запахло пылью вперемешку с влажной землей. Они фотографировались на фоне их свежеокрашенной школы. Мальчики громко кричали: «Сыр!» А девочки смеялись и подхватывали в ответ: «Сыр!»
– Жека, – одернула ее Есения, – пошли, снимем мне банты, голова болит. Девки, идете?
Они всей девчачьей толпой ринулись в туалет, чтобы поправить прически и фартуки.
Есения покрутилась перед зеркалом, Женя помогла ей снять банты, распустила ей волосы. Густые длинные пряди волнами спустились по ее тонким плечам. Она накрасила блеском пухлые губы, и передала его другим девчонкам, словно трубку мира.
– Мы красотки! – радостно заявила Есения, обхватив Женю за плечи.
– Естественно, – подмигнула та ей.
Жека была заводилой их класса – одной из самых ярких и дружелюбных девочек в школе. Ее кудрявые непослушные волосы идеально описывали характер своей хозяйки – она была такой же непослушной ягозой, как ни приглаживай, обязательно что–то да выдаст этакое.
– Девки, идем! – крикнула светловолосая одноклассница чуть ли не в ухо Есении. – Елена Александровна зовет!
– Арина, ты такая горластая, – буркнула Есения.
– Вся в мать директрису, – отозвался кто–то из девчонок.
Арина обернулась к ним и насупила брови при виде Есении. В прошлом, они были не разлей вода, как говорится, но с возрастом различия стали слишком весомы, чтобы их не замечать. Платиновая блондинка Арина была хороша собой, самовлюбленна и излишне высокомерна, к тому же, очень богата, и во всех этих качествах ярко контрастировала с простой Есенией и Жекой. Родители Есении были из работяг, семья с двумя детьми, небольшая квартира и абсолютно незаурядная жизнь, как у всех, и характер у Есении был, как она считала, обычный. Она была взрывной, но чаще всего – молчаливой, излишне пребывающей «внутри» нежели проявляющейся снаружи. И дабы стать сильной во втором, ей приходилось ломать себя, Арине же ничего не стоило проявляться ярко и смело, ибо то была ее суть.
– Ты вечно цепляешься ко мне, – заявила Арина Есении. – Может, хватит, иначе я решу, будто ты завидуешь мне.
– Чего? – Жека рассмеялась, загородив Есению собой. – Тебе пудра в глаза попала, Барби?
– Не говори со мной так, – отчеканила Арина.
– Перестаньте, – ворвалсь в их перепалку Есения и отодвинула Жеку. – Арин, никто тебе не завидует, ты просто вечно верещишь и громко говоришь, и это даже не проблема, но ты мне в ухо прямо закричала.
– Не всем ведь быть блеклой и тихой Есенией, – вдруг язвительно заметила Арина и даже победно усмехнулась.
Есения потерялась в словах, даже не найдя, как бы ей так ответить, чтобы вырасти в глазах остальных молчаливых взглядах. Конечно, она ляжет в постель и обязательно придумает, что бы такое ответить этой надменной истеричке, но сейчас, пожалуй, тактично промолчит. И снова это будет воспринято всеми ни как мудрая капитуляция и не желание влезать в конфликт, а как слабость, но Есения не желала больше внешней валидации.
– Я тебе сейчас снесу эту ухмылку одним ударом, малая, – выдала Жека.
Одноклассницы рассмеялись, косясь на наглую Жеку, та ведь, и вправду, могла вытворить такое, пусть перед ней и стояла дочка директрисы.
– А с тобой и говорить не буду, быдлоганка, – опустилась на землю Арина и зашагала прочь из туалета.
– Однажды, – Жека обернулась к девкам, широко улыбнувшись, – я ей все патлы повыдираю.
– Успокойся уже, – вздохнула Есения вопреки смеху девичьих голосов.
– Наш любимый 10 «Б», нами принято решение соединить вас с 10 «В» в один класс, – улыбалась новоиспеченная классная руководительница, разрушая мнолетние устои класса. – После 9 вас всех осталось совсем немного для троих классов.
– Так отправьте их к «А»шкам, – возмутилась Арина. – Нам одной Жеки вот так хватает, – и сымитировала удушье руками.
Жека резко дала пинка по ее стулу перед собой, и та чуть не уткнулась в стол лицом. Осторожно поправила свои прямые волосы и, как ни в чем не бывало, продолжила сидеть, но уже молча.
– Нет, «В» класс будет слит с вашим. Это не обсуждается.
По всему кабинету пронесся гул, но недовольными оказались лишь девочки, ведь как это всегда было, их классы конкурировали между собой. «В» считали себя умнее и популярнее «Б», «Б» считали противоположных этакими школьными изгоями, но, наперекор устоявшимся законам учениц, большая часть мальчиков «Б» класса дружили и вместе играли в хоккей с мальчиками из противоположного класса. Мальчики были рады этой новости, упрекая девочек за обратное.
– Убожество, – закатила глаза Есения, повернувшись к девочкам на задней парте. – Придурков и так хватало в классе.
– Брось, там есть и красавчики, – ударила ее локтем радостная Женя. – Ваня будет учиться с нами теперь.
– Ваня–то красавчик, – захихикали остальные девочки, краснея и смущаясь.
– Боже, – вновь закатила глаза холодная и равнодушная Есения.
Мальчики ее не интересовали, она считала их слишком примитивными, чтобы вступать с ними в близкие отношения. Тем более, в ее лицее учились одни «придурки». Впрочем, в другой школе города Тихий учились такие же придурки. Женя всегда с «такими» встречалась, а Есения обычно занималась ее успокоением после таких отношений. Потому, новость о красавчике Ване совсем ее не порадовала. Наоборот, она снова представила, как будет успокаивать разбитое Женино сердце. Наверняка, между ними что–то будет, ведь Женя была любимицей у мальчиков.
– Или Фил, – завороженно прошептала Арина. – Ваш Ваня сладенький и рядом с ним не стоит.
– Арин, тебе точно не светит, угомонись, – рассмеялись девочки с третьего ряда. – Никому здесь не светит, ведь у него девушка из гимназии.
– Это мы еще посмотрим, – ничуть не оскорбилась самоуверенная Арина. – Это вам Ваня не светит. У него таких, как вы, пол лицея, и это я приуменьшила его воздействие на массы.
– Да пофиг! – не выдержала Есения. – Какая нафиг разница? И так паршиво, нас же рассадят!
Теперь–то девочки снова возмутились. Действительно, их рассадят с мальчиками, которых теперь будет ровно столько же, сколько и их. С другой стороны, кого–то посадят с Ваней, как тонко подметила Жека. Эта новость сразу всех приободрила, кроме самой Есении. Ни Ваня, ни тем более Фил, ее не интересовали, ведь теперь ей придется отсесть от Жени. Женю же это, кажется, мало волновало.
Бывшие ученики «В» класса вошли в кабинет, кто–то в развалинку, кто–то кротко, а кто–то так, словно всегда и учился с «Б», потому что дружил с половиной класса. Мальчики стали приветствовать друг друга рукопожатием, а две девочки кротко сели сзади. Есения даже не помнила их именем, тем не менее, дружелюбно поприветствовала и назвала свое имя, те обрадовались быть принятыми, но кроме Есении никто не оказался столь же радушен.
– Пацаны, мой респект, – обворожительно улыбнулся Ваня классу. – Девчонки, рад встречи.
Девочки пискло захихикали, и Ваня за это получил первый, но далеко не последний, подзатыльник от классной руководительницы. Есения раздраженно посмотрела на эту мечту всех девок класса, чувствуя жар в лице от ярости. По ее мнению, он был абсолютно обычным, на самом желе деле, она признавала его красоту и даже оценивала выше многих. Он был высоким, с мягкими чертами лица и улыбкой, за которую многие могли продать свою невинность. К тому же, он умел общаться с девушками, и на каждую смотрел так, словно она была особенной, хоть в сущности все было и не так. Поверхностый и даже глуповатый, вот каким его считала Есения в самой его сути, но у ее ровесниц была иная оценка в период полового созревания.
Многие наверняка уже подняли юбочки повыше, чтобы Ваня оценил их загорелые за лето ножки. И Есения оказалась права – в классе «запахло» феромонами: девочки тихо вздыхали, создавая симфонию подростковой гормональной феерии.
Ваня же стал оценивать новых одноклассниц, они – его.
– Фил, здарова! – завопили парни, когда тот привычно опоздал на урок и ничуть не пристыдился от того.
Есения вновь закатила глаза.
– Всем нашим и вашим, салам! – подмигнул он классу.
– Филипп, ты сейчас выйдешь, если еще раз опоздаешь, – серьезно проговорила Елена Александровна.
– Какой там Ваня, вы только посмотрите на Фила, – прошептала завороженно Арина, повернувшись к девочкам. – Умен, красив, вежлив, в отличие от вашего гуманоида.
Хоть в этом Есения была с ней согласна, хоть и молчала.
– Да, Фил возмужал, – послышался шепот от девочек с задних парт.
– Странно, что он не пошел учиться к своей в гимназию, – прокомментировала Жека.
– Куда ему, туда тупых не берут, – выдала Есения эту ложь с яростью, но лишь после сказанного поняла, как этим старалась перекричать другие свои чувства.
И это вправду была лишь ее тревога: слишком она не любила новых людей и всего нового остерегалась. К тому же, Фил был, в самом деле, умен, спортивен и один из редких представителей отзывчивости в их лицее. Он улыбнулся своим одноклассницам из «В» класса и даже представил их новому классу, от чего Есения ощутила то, что бы никогда не хотела чувствовать. Эта тревога ее, на самом деле, была вовсе не из–за новых людей, а конкретно от Фила. Никто не знал об этом ее секрете, даже лучшая подруга, но Есеня была влюблена в него аж с начальной школе. Посвящала страницы своего дневника ему, погружаясь каждый день в яркие фантазии их счастливого совместного будущего. Ночами не спала, представляя их вместе, рыская по его странице в социальной сети, и годами надеялась и молилась, чтобы он заметил ее и полюбил. Но годы шли, а Фил ее не замечал, и уж тем более не любил. Ей было и самой стыдно признаться кому–то в том, что она засматривается на сына школьного физрука, потому что испытывать «глупые» чувства могут только глупые девочки, а таковой Есения себя не считала. Робкой, чувствительной, молчаливой – да, глупой – никогда. И девочки часто «бегали» за ним, от чего она боялась считать себя такой же, как и все, потому попыталась эту влюбленность детскую в себе задушить. И это у нее даже получилось, но вот он проявил дружелюбие к своим одноклассницам, и она снова расстаяла вопреки своему трезвому уму и чуть отчужденному нраву, за которым прятала пылкое и чувствительное сердце.
