Czytaj książkę: «Пятый угол»

Глава 1.

Половина седьмого утра.

Громкий звон будильника разлетелся по квартире. Анна вытянула руку из-под одеяла, вслепую нашла кнопку выключения и нажала её. Тишина вернулась в комнаты. Лишь на кухне привычно гудел старый холодильник, да за стеной едва слышно бубнило соседское радио.

Сентябрьский рассвет с трудом пробивался сквозь плотные шторы. В такое утро хочется как можно дольше оставаться в постели, но Анна не могла себе этого позволить уже несколько лет. Отец всегда приучал дочь к дисциплине, он считал, что порядок может удержать её на плаву, даже если всё начнет вокруг рушиться. Анна свято этому верила.

Она села на кровати, потянулась и, не открывая глаз, нащупала ногами тапочки. Обувшись, Анна прошла на кухню. Квартира у неё была обычная. Жилье выдали, как специалисту, приглашенному из-за острой нехватки кадров в её сфере. Внутри было уютно и ухожено. Женщина терпеть не могла беспорядок, у неё всё лежало по местам. Книги по психологии на полках стояли строго в алфавитном порядке. Папки с рабочими записями ровно лежали на столе. Чашка стояла только на блюдце, никаких грязных следов на мебели. Даже столовые приборы в сушилке всегда стояли ручками вниз. Обычно таких людей называют занудами, но Анна считала это необходимостью. Ведь когда внешний мир упорядочен, внутренний невольно стремится ему соответствовать.

Анна зажгла плиту и хотела поставить чайник, но на дне бултыхалось всего полкружки воды. Она повернула кран, набрала полный чайник и отправила его на огонь, а сама направилась к холодильнику «Минск». Достала масло и вчерашний хлеб, купленный в гастрономе у дома. Пока вода закипала, женщина приступила к утреннему ритуалу — разминке. У подоконника она начала делать медленные наклоны, махи руками и приседания, чтобы разогнать кровь. Мышцы слушались неохотно, после сна всё тело словно окаменело, но Анна знала: через пять минут станет намного легче.

Окно выходило на Московский проспект. Воронеж медленно просыпался: люди спешили на работу, первые трамваи уже с грохотом катились по рельсам, а прохладный, но по-осеннему свежий воздух заполнил кухню, стоило ей открыть форточку. Анна пила чай и пристально наблюдала за происходящим на улице. Ей нравилось это время между сном и работой, когда ещё ничего не случилось. Никаких пациентов, диагнозов и чужой боли. Только она, утренний чай и любимый город за окном.

Выпив чай, она ополоснула кружку и поставила её на место. Залив кипятком термос с заваркой, Анна направилась в ванную комнату. Собственно, ванны как таковой у неё не было. Делая ремонт несколько лет назад, она решила избавиться от громоздкой чугунной чаши за полной ненадобностью. При росте почти метр семьдесят пять тесниться в полутораметровом корыте не имело никакого смысла. Её родной брат — мастер на все руки — ухитрился достать дефицитный кафель, аккуратно обложил им стены и соорудил отличный самодельный душ со сливом в полу. Анна открыла кран и умылась холодной водой: горячую отключили ещё в начале сентября из-за профилактических работ. Почистив зубы, она остановилась перед зеркалом. Еще один утренний ритуал, так любимый многими женщинами.

Из зазеркалья на неё смотрела женщина, чей возраст угадывался с трудом. На первый взгляд ей можно было дать лет тридцать. Но стоило вглядеться в глаза и заметить волосы, как становилось ясно: ей уже за тридцать пять. Уставшие глаза выдавали всё. В самой их глубине засела тень, которую невозможно было скрыть ни сном, ни дисциплиной. Светлые тонкие волосы были собраны в хвост, но кое-где проглядывала седина, которую Анна из раза в раз закрашивала. Высокий лоб, тонкие губы, спокойное и безмятежное лицо.

Одевалась она всегда быстро, по-военному: чёрная юбка, однотонный бордовый свитер. Белый халат аккуратно сложила в сумку. Никакой косметики и украшений, кроме наручных часов — подарка мамы в честь окончания медицинского института. Анна никогда не пыталась выглядеть привлекательно, считая, что строгость вызывает у пациентов больше доверия.

В прихожей она накинула драповое пальто, взяла коричневую кожаную сумку и увесистый портфель. В него она аккуратно сложила медицинские карты и больничные листы. Иногда Анна брала работу на дом, чтобы в тишине изучать истории болезней, вчитываться в чужие диагнозы и заполнять то, что не успевала завершить на приёме.

Перед самым выходом взгляд Анны упал на фотографию, стоявшую на комоде. Тяжёлая рамка была развернута так, что лиц на снимке не было видно — угадывался лишь небольшой кусочек чьей-то счастливой улыбки. Анна машинально поправила её, развернув ещё ближе к стене. После чего вышла на лестничную клетку и заперла дверь на два оборота ключа.

На улице было хорошо, но ветер дул уже совсем не летний. Анна приподняла воротник пальто и пошла по тротуару в сторону больницы. Ей нравилось ходить пешком, а ещё больше она ценила эти пятнадцать минут, проведённые наедине со своими мыслями. Подальше от грохочущих трамваев и набитых автобусов, где всегда было слишком много людей.

Булочная на углу уже открылась, и возле неё успела скопиться небольшая живая очередь. Мужчины в восьмиуголках, женщины в платках, старушка с авоськой... Анна привычно пробежала взглядом по лицам. Это была профессиональная привычка — сканировать и оценивать. Невыспавшиеся, недовольные, озабоченные — обычные люди в обычное советское утро.

Анна тоже встала в хвост очереди, которая, впрочем, продвинулась быстро. Купив полбуханки чёрного, она сразу же направилась дальше. Хлеб был ещё тёплым, а его аромат манил остановиться и отломить хрустящую корочку прямо на улице, но Анна не могла позволить себе такой слабости. Подходя к пункту назначения — серому зданию больницы, — она достала из сумки термос, допила остатки утреннего чая и вошла внутрь.

В приёмном отделении, как обычно, резко пахло хлоркой и медикаментами. Медсестра на посту устало кивнула вошедшей:

— Доброе утро, Анна Дмитриевна.

— Доброе, Зинаида Павловна, — ответила приветливо Анна.

Пройдя по коридору к лестнице, Анна поднялась на второй этаж, в отделение психиатрии. За дверью её кабинета всё было на своих местах: стол, два стула, кушетка, шкаф с архивными папками, тумбочка и доска с детскими рисунками, которые она время от времени меняла. Вчера она повесила новые: солнце с квадратными лучами, дом без окон и тёмная фигура с неестественно длинными руками.

Повесив пальто в шкаф, она села за стол и раскрыла журнал записи. Первый приём через двадцать минут. Мальчик, семь лет, страдает от бессонницы и ночных страхов.

Анна перечитала предварительные заметки коллеги, сделала пару пометок на полях карандашом и откинулась на спинку стула. Начался самый обычный день.

По крайней мере, первые двадцать минут он казался именно таким.

Раздался робкий стук. Дверь приоткрылась.

— Здравствуйте, можно? — спросила миловидная женщина, заглядывая в кабинет через узкую щель.

— Да, проходите, пожалуйста, — поспешила ответить Анна. — Здравствуйте.

В кабинет вошла измученная женщина с ребёнком. Мальчуган лет семи был совсем худым, бледным, с большими серыми глазами, как у матери. Вот только смотрел он исключительно в пол. Анна предложила мальчику присесть на стул, а его маме — на кушетку, чтобы не мешать осмотру. Но ребёнок наотрез отказался отпускать руку матери, чьё лицо хранило все следы многодневного недосыпа. Женщина, впрочем, не растерялась и мягко подтолкнула сына к столу.

— Серёжа, садись, пожалуйста. Это тётя доктор. Она нам поможет.

Анна про себя отметила, что мать выглядит ничуть не лучше сына. Такое часто бывало на её практике: родители детей, страдающих ночными кошмарами, порой казались более истощёнными, чем их чада. В замкнутом пространстве квартиры страх невероятно заразителен.

— Здравствуй, Серёжа, — мягко произнесла Анна, стараясь не делать резких движений. — Меня зовут Анна Дмитриевна. Я не совсем доктор, я просто тётя в белом халате, которая любит разговаривать с детьми. Не хочешь присесть?

Мальчик недоверчиво помотал головой. Мать тяжело вздохнула и открыла было рот, чтобы что-то послушно объяснить, но Анна едва заметным жестом её остановила. Она прекрасно понимала: когда ребёнок смертельно напуган, гиперопека матери только вредит. В такой ситуации родитель становится дополнительным источником стресса, ведь дети мгновенно считывают взрослую тревогу.

— Хорошо, если тебе уютнее стоять у мамы — стой, — спокойно согласилась Анна. — Хочешь, я тоже встану? Так будет честно.

Она поднялась из-за стола, обошла его и слегка оперлась о край, свободно скрестив руки на груди. Мальчик наконец поднял на неё глаза. Этого пока было достаточно.

— Как давно ты не спишь? — тихо спросила она.

Мальчик лишь вяло пожал худыми плечами.

— Он просыпается каждую ночь и кричит, это уже месяц продолжается, — вмешалась мать. — Мы сначала думали, что просто переутомился, ведь началась школа и новый учебный год. Но Серёжа говорит, что видит кого-то в комнате. Словно в углу кто-то стоит и прямо смотрит на него. Мы уже всё перепробовали, и свет на ночь оставляли, и дверь открывали, спали вместе с ним, даже валерьянку давали...

Анна внимательно выслушала и не стала перебивать. В голове уже начал вырисовываться диагноз. Обычный случай, ночные страхи. Но что-то её всё равно насторожило. Не сами симптомы и не состояние Серёжи. Ей не понравилось, как мать описывала происходящее. Слишком детально, будто она сама видела этот кошмар или настолько глубоко погрузилась в страхи сына, что начала в них верить. Это был плохой знак. Когда родители сами верят в галлюцинации своего ребёнка, вылечить его становится гораздо сложнее.

— Серёжа, — Анна присела на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Тот, кто стоит в углу... он что-нибудь тебе говорит?

Мальчик поднял взгляд, и у Анны в мгновение закружилась голова. Из-за этого взгляда она на секунду забыла, как дышать. Это не был обычный детский испуг перед темнотой или монстрами под кроватью, который она видела сотни раз. В его серых глазах застыл слишком осмысленный, тяжелый ужас. Анна уже видела такой взгляд раньше — у людей, которые столкнулись с реальной опасностью, но до последнего надеялись, что им всё почудилось.

— Он просто стоит… иногда зовет, но не голосом, а как будто внутри. — Мальчик прислонил ладонь к своей груди.

На мгновение Анна растерялась, но тут же силой воли заставила себя успокоиться. Вернувшись за стол, она открыла медицинскую карту и записала необходимую ей информацию: «Слуховые галлюцинации невербального характера. Больной ощущает мысленный призыв». Медицинские термины сразу же подействовали на нее как успокоительное.

Задав ещё несколько вопросов: о снах, о школе, об отношениях со сверстниками и дома, Анна продолжила заносить в карточку нужные ей данные. Серёжа отвечал односложно, но его настороженность постепенно таяла. К концу приёма он даже согласился пересесть на стул поближе к Анне. Мать наблюдала за этим с робкой надеждой.

— Я выпишу вам лёгкое седативное средство, — сказала Анна, заполняя бланк рецепта. — И жду вас на повторный приём ровно через неделю.

Анна подошла к матери и немного наклонилась в её сторону:

— Но главное — пожалуйста, ни при каких условиях не показывайте сыну, что вы тоже боитесь. Дети мгновенно считывают всё, что мы чувствуем или пытаемся скрыть. Если вы будете спокойны, ему станет намного легче.

Мать послушно закивала. Серёжа молча сполз со стула и крепко ухватился маленькой ручкой за мамину ладонь. Мать с сыном покинули кабинет, и Анна прикрыла за ними дверь. Вернувшись за стол, она села дописывать заметки в карточку пациента. Она отложила ручку в сторону и на несколько секунд замерла, уставившись в одну точку.

В голове прокручивались ещё слова мальчика: «Он зовёт. Не голосом. А как будто внутри».

Она покачала головой и тихо произнесла сама себе.

— Глупости.

Обычный детский кошмар. У тридцати процентов детей в этом возрасте бывают причудливые фантазии. Никакой мистики. Но неприятный осадок внутри никуда не делся.

До обеда Анна успела принять ещё трёх пациентов. Сначала была девочка, начавшая заикаться после перехода в новую школу. Затем — агрессивный мальчик, без видимой причины избивавший одноклассников. Последним оказался глубоко подавленный подросток. Замкнутый и угрюмый, он отвечал на вопросы исключительно кивками и жестами. Работа с ним шла тяжело: Анна потратила на него почти сорок минут вместо положенных двадцати, но так и не смогла пробиться сквозь глухую стену его отчуждения.

Когда часы зафиксировали время обеда, она вышла в коридор и направилась в больничную столовую. В очереди у раздачи Анна столкнулась с Верой — коллегой из соседнего кабинета. Вера была старше Анны лет на десять. Плотная, шумная, с непослушной копной рыжих волос, которые она никогда не могла усмирить и вечно заправляла за уши. Они работали вместе уже около пяти лет и частенько обедали за одним столом, обсуждая пациентов и больничные сплетни.

— Ну рассказывай, как твой утренний? — спросила Вера, взяв в руки поднос с борщом.

— Который? — Анна взяла такой же поднос, что и Вера.

— Сережка. Мамаша которого накрутила до полусмерти.

—Мамаша может и накрутила, — Анна села за свободный столик — Но ты видела взгляд Сережи? Совсем не детский. Я таких взглядов очень давно не видела.

Вера хмыкнула, размешивая борщ со сметаной.

— Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. Ночные страхи, они и в Африке ночные страхи. Пропиши ему снотворное, забудет про них через месяц.

— Может — Анна не стала дальше спорить — А может и нет, посмотри на следующей неделе.

Они ели молча. Потом Вера вдруг отложила ложку и начала говорить другим тоном.

— Новости слышала? Из райцентра Острогожска пришёл запрос. Ищут терапевта для интерната. Поговаривают, у детей что-то массовое. Такие же страхи как у твоего Сережки, галлюцинации и бессонницы. У всех. Местные уже не знают, что делать.

Анна немного прищурилась и медленно опустила ложку.

— Что значит "У всех"?

— Да то и значит. Там интернат небольшой. Человек тридцать, может сорок. И почти у всех детей то же самое. Видят кого-то. Говорят, что он "стоит и смотрит".

Анна почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Ведь она только утром видела мальчика с точно таким же диагнозом.

— И почему ни кто не едет? Или никто не хочет? — Спросила она.

— А кому хочется? — Вера пожала плечами — Там же глушь, сто километров от города, дорог толком нет, условия никакие. Да и случай странный, я точно не поехала бы.

В зале столовой было очень шумно. Но Анна на мгновение перестала это всё слышать. В её голове что-то закрутилось. Это мгновение для неё было очень долгим, у неё в голове было очень много мыслей. Они бегали. И в итоге пришли к одному: ей профессионально интересно, что там происходит. В её практике такого не было, массовая истерия в замкнутом детском коллективе? Это был бы отличный врачебный опыт для неё и одновременно вызов.

— Что за интернат? — Спросила она у Веры.

Вера посмотрела на неё с непониманием.

— Ты что хочешь поехать?

— Да нет, просто спрашиваю.

— Ну райцентр Острогожский, название я не помню точно. Заведующий будет раздавать направления завтра у него поинтересуйся.

До конца обеда Анна почти ничего не ела. Она была в раздумьях, а когда мысли были слишком громкими она привычно себе приказывала успокоиться и замолчать. Пока не время.

Но где-то в глубине, внутри, она уже понимала, что поедет именно она.

До конца рабочего дня Анна мысленно возвращалась к утреннему мальчику. Серёжа. Семь лет. Светлые волосы, серые глаза и этот его шёпот в конце: «Он зовёт. Как будто внутри». Что-то в этом было неправильно, какая-то трещинка, в которую проваливался весь её врачебный опыт. Она даже поймала себя на том, что в перерыве между пациентами открыла справочник по детским неврозам и пробежалась по симптоматике. Ничего нового она не нашла, но и легче от этого не стало.

Вечером, когда она уже складывала бумаги в портфель, в дверях оказалась Вера. Как всегда, она зашла без стука. Вера вообще была женщиной без тормозов. В хорошем смысле. Зашла, оперлась плечом о косяк и выложила то, о чём они уже немного говорили за обедом:

— Короче, я узнала подробности. Интернат в райцентре, сто двадцать километров отсюда. Сорок два ребёнка. У половины из них ночные кошмары. Представляешь? Двадцать детей видят одно и то же.

— Врёт кто-то, — сказала Анна не задумываясь. — Дети любят приукрашивать.

— В том-то и дело, что нет. Я специально уточнила. Воспитатели сначала думали, пересказывают друг другу. А нет. Те, кто в разных группах и вообще не общаются, описывают одно и то же. Темная фигура в углу, молча притягивает их к себе.

Анна молча закрыла портфель, застегнула пряжку. Она уже знала, что поедет. Потому что это её единственный шанс разобраться в том, что не давало ей покоя уже несколько лет. А вовсе не потому, что хотела что-то кому-то доказать.

— Я завтра поговорю с заведующим, — сказала она спокойно. — Если направление ещё не занято.

Вера внимательно посмотрела на неё, но комментировать её слова не стала. За пять лет совместной работы она научилась понимать, когда Анну лучше не отговаривать. Просто кивнула и вышла из кабинета.

Анна осталась одна. За окном медленно темнело, и фонари на больничном дворе уже зажглись, а их отражение размазалось по мокрому асфальту. Она немного постояла, рассматривая вечернюю погоду, после накинула пальто и вышла из больницы.

Воронежская осень всегда сопровождалась сильными ветрами, сколько Анна себя помнила. Подняв воротник, Анна направилась к остановке быстрым шагом. Сегодня она не хотела идти пешком. Ей хотелось просто тихой квартиры и не думать о мальчике, который видит то, чего не видят взрослые.

Она добралась до своей квартирки, но мысли никуда не уходили. Заварив себе чаю, Анна уселась с кружкой в кресло и достала свой блокнот. Она стала записывать всё то, что уже знала, даже случай мальчика Серёжи, который был сегодня у неё на приёме. Все детали, которые она только могла услышать из рассказа Веры. И обвела в толстую рамку слова мальчика о его кошмарах. Она долго смотрела на эту рамку. А потом захлопнула блокнот и выключила свет. Стоило закрыть глаза, как сон моментально накрыл её. Она даже не заметила, как утренний свет снова пробивается сквозь толстые шторы.

Утром она первым делом пошла к заведующему, пока приёмы ещё не начались. Она приоткрыла дверь. Заведующий уже сидел за широким столом, перебирал какие-то бумаги и, увидев Анну, жестом пригласил войти.

— Я по поводу интерната, — сказала она с порога. — Если направление ещё открыто, я готова ехать.

Мужчина приподнял брови. Он явно ожидал, что придёт кто-то другой, возможно, Вера, например, или молодой интерн, который хватается за любую возможность. Но не Анна, у которой своих пациентов на месяцы вперёд. Он помолчал, потом спросил.

— Вы точно уверены, Анна Дмитриевна? Условия там, прямо скажем, не санаторные. И случай там не из простых, массовый, вам тяжело будет одной.

— Уверена.

Он ещё немного помолчал, но кивнул. Анна не в первый раз его удивляла, и он привык, что с ней спорить бессмысленно. Достав бланк, заведующий черкнул пару строк на нём и протянул ей.

— Держите. Выезд завтра. Автобус в семь утра с Юго-Западного автовокзала. Там вас встретят.

Анна взяла бланк, пробежала глазами. Интернат номер четыре. Райцентр. Сто двадцать километров. Завтра в семь.

Убрав в портфель направление, Анна вышла, не сказав больше ни слова. Напутствия ей были не нужны. Она хотела просто собраться и понять, что скажет своим постоянным пациентам, которых у неё по записи на несколько месяцев вперёд. И что будет с ней, когда она сядет в автобус и будет наблюдать пролетающие мимо поля и деревни.

Глава 2.

Ночь перед отъездом была для Анны тяжёлой. Она почти не спала.

Она лежала в темноте, уставившись в потолок. Слушала, как за стеной гудит её старый холодильник, и обычно этот звук её успокаивал. Звук был ровный, банальный, но сегодня он больше раздражал её. Она ворочалась, перекидывалась с боку на бок, на спину. Никак. Вроде улеглась, глаза закрыла — бесполезно. Мысли крутились и крутились, заезженная пластинка, ей-богу.

Анна думала. Верно ли она поступает? Пациентов своих — на недели вперёд. И каждый случай тяжёлый по-своему. Вера могла бы поехать, она вообще говорила, что ей не привыкать кататься по командировкам. Вера не раз была в интернатах и имеет уже понимание, как там работать. Но Анна вызвалась сама, пошла к заведующему и взяла направление, но зачем?

Встала, прошла на кухню и налила воды из чайника. Глотнула — тёплая, невкусная. Допила без удовольствия и обратно в кровать. Когда она укладывалась, вспомнила вчерашний разговор с Верой в столовой. Та говорила про массовые страхи, что дети видят одно и то же. Анна тогда сделала вид, что ей неинтересно. А теперь, в темноте своей квартиры, она этот разговор прокручивала. Снова и снова. Такого в её практике не было. Да, наверное, и ни у кого не было.

Она долго снова пыталась найти место, чтобы улечься. В итоге легла на спину, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. За окном уже медленно светлело, рассвет был серым, неохотным, ноябрьским. Она опять открыла глаза, посмотрела на время. Пять часов. Анна вернулась в старое положение и решила представить этот интернат. Старое здание, как она вспоминает из слов Веры, построенное на месте чего-то другого. Только на месте чего? И теперь этот вопрос повис у неё в голове и казался очень важным. Что же было там раньше и как дети видят одно и то же?

В глубине души она понимала почему так происходит. Пыталась отбросить, но не выходило. Тот случай, трёхлетней давности. Она себе его не простила. А интернат, это что-то искупления, или просто побег от самой себя, хотя она и сама ещё не разобралась в этом.

Под утро, когда до будильника оставался какой-то час, она всё-таки уснула. Сон был резким и поверхностным, какие-то обрывки образов. Тёмный коридор. Длинный. В конце кто-то стоял. Высокий и неподвижный. И в этом сне она всё понимала, она знала, что ей нужно подойти к этой размытой фигуре. Но ноги её не слушались. А та фигура, что была в конце коридора, просто стояла и ждала. Анна наконец сделала шаг вперёд, и в ту же секунду будильник зазвенел и вырвал её из сна.

Было ощущение, что она и не спала вовсе: голова была тяжёлая, и в глазах стоял туман. Анна умылась ледяной водой. Горячую воду так и не включили. Далее она почистила зубы и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо было уставшее, с тёмными кругами под глазами. Она вздохнула, собрала волосы в хвост и направилась делать завтрак.

Чай. Хлеб с маслом. Обычный завтрак. Ела без вкуса, мысли были уже в дороге. Автобус в семь утра, Юго-Западный автовокзал. До Острогожска часа три, не меньше. Она решила проверить сумку, всё ли на месте. Документы, блокнот, ручка, сменное бельё, халат, кошелёк. Сумка была укомплектована в дорогу. Она надела часы, накинула пальто, схватила портфель и направилась к выходу.

Автовокзал встретил шумом. Бензин. Резина. Горячие пирожки из ларьков. Сырые сигареты. Людей — толпа. Где-то очереди, где-то, наоборот, пусто. У газетного киоска двое спорили, а какая-то женщина громко звала своего ребёнка, который, судя по всему, потерялся. Анна глазами пробежалась по платформам, обозначила место и направилась за билетом.

Зашла в здание вокзала. Людей не меньше, чем снаружи. Встала в очередь, полезла в сумку за документами, чтобы взять билет по командировочному. И тут он подошёл. Анна подняла глаза. Высокий. Худой. Тёмное пальто болтается как на вешалке. Плечи обвисли, воротник был помят. Физиономия у него была бледная, с ввалившимися щеками и красными глазами. Обычно такие глаза бывают у людей, которые не спали несколько суток или только что закончили ночную смену. От него пахло табаком и чем-то кислым, и этот запах достиг её раньше, чем он заговорил.

— Простите? — он подошёл почти вплотную. Голос тихий, и сильно неприятный, так показалось Анне. — Который час, не подскажете?

Анна посмотрела на часы.

— Без пяти семь, — ответила она.

Мужчина, получив ответ, не ушёл. Он стоял и смотрел на неё, чуть склонив голову набок. Взгляд у него был странный, не безумный, не агрессивный, а какой-то изучающий. Будто он видел Анну не первый раз.

— Я вас знаю, — сказал он вдруг. — Вы лечили моего сына.

Анна удивилась. Через её кабинет прошли сотни детей за эти годы, и она давно привыкла, что родители запоминают её лучше, чем она их. Но этого мужчину она точно никогда не видела. Она бы запомнила такое лицо.

— Возможно, — ответила она осторожно. — А как ваша фамилия, может, я вспомню?

Он замялся и проигнорировал вопрос. Чуть подался вперёд и спросил:

— А вы сейчас куда едете, если не секрет?

Холод пробежал по всему телу. Вопрос был вроде бы безобидным, но в его манере речи что-то заставило её насторожиться. Будто с этим мужчиной что-то было не так. Вроде бы не угроза, угрозы она не чувствовала. > Но это неприятное чувство давило на неё почти физически.

— В Острогожск. По работе, — ответила она.

Мужчина прикрыл рот ладонями и начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Он запрокинул голову и захлопал в ладоши, как будто аплодировал артисту на сцене. Люди вокруг начали оборачиваться. Анна отшатнулась, не понимая, что происходит.

— Острогожск! — выкрикнул он сквозь смех. — Хороший город! Очень хороший! Вам понравится. Очень понравится.

Безумец пятился спиной к выходу и смотрел на Анну, продолжая смеяться. Но резко поменялся в лице: улыбка исчезла, лицо стало унылым, руки опустились. Он посмотрел на неё долгим пустым взглядом, от которого у неё побежали мурашки по коже. После он развернулся и затерялся в толпе, как будто его и не было. Из ступора её вывела кассирша, которая спросила направление у Анны. А та молча протянула документы. В ответ она быстро получила билет и свои документы назад.

— Женщина, побыстрее, автобус через пару минут уже отправляется, — поторопила кассирша Анну.

Анна выскочила из здания вокзала и с платформы, с которой отправлялся её автобус, услышала:

— Острогожск! Посадка заканчивается! — громко кричала билетёрша.

Зайдя в автобус, Анна увидела, что людей не так много, и выбрала себе место. Она уселась. Автобус тронулся с вокзала точно по расписанию, в семь утра. Анна сидела у окна, прислонив голову к холодному стеклу, и наблюдала, как город за окном постепенно сменяется на пригород, а после и вовсе на серые ноябрьские равнины. Дома сменились заборами, а заборы сменились голыми полями, и вскоре за окном не осталось ничего, кроме чёрной пашни, перелесков и низкого осеннего неба.

В салоне было полупусто. Пара бабушек с мешками о чём-то негромко переговаривались на заднем сиденье. Мужик в телогрейке, севший на остановке у рынка, сразу заснул и теперь тихо похрапывал, уткнувшись лицом в воротник. Молодая женщина с ребёнком на руках сидела через проход. Ребёнок хныкал. Она его укачивала и что-то тихо напевала. Анна пробежалась по ним взглядом и отвернулась к окну.

Человек с вокзала так и не выходил у неё из головы. Он всё ещё стоял у неё перед глазами. Она вспоминала его смех, хлопки в ладоши и странный взгляд. Глаза были пустые, но при этом смотрел он цепко, как будто видел её насквозь. «Вам понравится...». Что это за чушь? Что понравится? Город? Интернат? Она мысленно отругала себя за то, что позволила какому-то городскому сумасшедшему забить ей голову. У неё впереди работа и много дел. И нет времени на глупые страхи.

Анна достала из портфеля блокнот и взглядом пробежалась по заметкам. Интернат номер четыре, сорок два воспитанника, жалобы на ночные страхи и бессонницу, описания фигуры в углу. Она вспомнила слова Веры и заведующего, что местные врачи не справляется. Получается, случай действительно очень сложный. Анна начала набрасывать план работы. Общий осмотр, беседы с воспитателями, а далее индивидуальные приёмы. Она любила работать системно. Это её успокаивало и придавало уверенности в работе с пациентами. Когда есть план, проще контролировать ситуацию. А когда контролируешь ситуацию, ничто не может помешать тебе закончить работу.

За окном автобуса пробегали нескончаемые поля. В это время года небо висело так низко, словно давило всей своей тяжестью на плечи. Казалось, что солнце ушло далеко за горизонт и больше никогда не вернётся. Голые деревья вдоль трассы стояли, как тёмные скелеты, потерявшие свою пышность буквально вчера. Изредка вдалеке мелькали небольшие деревни — по несколько домов с покосившимися заборами. Анна наблюдала за пейзажами и думала о том, как люди, живущие здесь, привыкли к тишине. Тишина, которая не успокаивает, а давит.

Она утонула в своих мыслях и практически задремала, но в это время автобус наехал на яму и сильно подпрыгнул. Анна вздрогнула и огляделась, поправила свой портфель и заодно проверила, всё ли на месте. А после она снова закрыла глаза.

В этот раз сон быстро её настиг. Он был коротким, но глубоким. Самих снов она не видела, просто провалилась в темноту. А когда открыла глаза, автобус уже подъезжал к Острогожску. За окном мелькали низенькие дома с облупленными фасадами и пустые улицы. Только на остановке стояла одинокая фигура. Это был мужчина в тёмном пальто. Он поднял руку, и автобус остановился.

Выйдя из автобуса, Анна глубоко вздохнула. Воздух тут был не такой, как в Воронеже. Он был влажным и холодным, пронизывал тело до самых костей. А запах угля витал в каждом глотке воздуха. Такой запах обычно доносился от старых котельных, от подвалов или домов, которые отапливались печами. Ей этот запах был родным с детства.

Мужчина в тёмном пальто подошёл к ней быстро и протянул руку. Он был невысокого роста. Из-за того что он был без головного убора, виднелись залысины. А глаза бегали, будто он что-то потерял. Руку пожал резко, сухо и сразу отдёрнул.

— Анна Дмитриевна? Я директор интерната. Николай Петрович. Добро пожаловать к нам в Острогожск.

— Здравствуйте, — ответила Анна, отметив про себя, что он не смотрит ей в глаза. Его взгляд всё время убегал куда-то в сторону. То на автобус, то на дорогу, то на собственные ботинки. Нервничает или боится. Или и то, и другое.

— Машины у нас, к сожалению, тут нет, — продолжал он, переминаясь с ноги на ногу. — Интернат на другом конце города. Но тут идти минут двадцать, если напрямик.

— Я люблю ходить пешком, не переживайте.

Они направились по улице. Оглядываясь по сторонам, Анна поймала себя на мысли, что райцентр выглядит так же, как и сотни таких же городов по всей стране. Двухэтажки и трёхэтажки, покрашенные в оранжевый, с потрескавшейся краской, которая местами потемнела. Лужи на асфальте. Пустые витрины с выцветшими плакатами. А у продовольственного магазина стояла очередь. Женщины, старуха с авоськой и мужчины в восьмиуголках. Всё, как и везде. Люди из очереди проводили Анну долгими и тяжёлыми взглядами. Она почувствовала эти взгляды спиной.

Николай Петрович говорил без умолку. Жаловался на финансирование, на нехватку кадров, на то, что дети впечатлительные. И ещё уточнил, что впечатлительными они стали из-за этой новой истории. Анна перебила его:

— Что за история?

Он замолк. Потерев себе лоб, подышал в кулак и ответил отводя свой взгляд:

— Да так. Ничего конкретного. Старое здание, вот и мерещится всякое. Сами понимаете.

Анна ничего не сказала, но мысленно зафиксировала, что директор что-то скрывает. И это что-то явно связано со зданием. Она сама ещё не понимала, что именно, но профессиональное чутьё у неё включилось.

Пройдя ещё сто метров, они свернули за угол, и интернат вырос перед ней как-то неожиданно. Большое трёхэтажное здание, окружённое голыми тополями. Окна были большими и грязными. Вокруг — железный забор, а за ним пустой двор с покосившимися скамейками и ржавыми турниками. На крыльце их встречали дети. Мальчик и девочка лет девяти. Они не играли и не бегали, а просто стояли и наблюдали за Анной и директором, когда те шли к ним. В их глазах не было детского любопытства, они смотрели как-то по-взрослому и тяжело, что Анна сразу отметила для себя. Может, это был страх, подумала она, но тут же отогнала эту мысль.

Они зашли в здание. Их встретил большой вестибюль с лестницей наверх. Николай Петрович поздоровался с детьми, которые шли мимо, и сказал, что им с Анной нужно на второй этаж. Ступени поскрипывали под ногами, звук гулко разносился по зданию, как в колодце. Запах в интернате чуть отличался от больничного. Но чем выше они поднимались, тем сильнее он смешивался с ещё одним. Это был слабый, еле уловимый запах старых книг и сухой извёстки. У Анны проскользнула мысль, что так обычно пахнет там, где редко проветривают, но часто моют полы.

Второй этаж встретил длинным коридором, очень высокими потолками и рядом дверей с каждой стороны. Крашеные стены были местами в трещинах, в них проглядывала старая, более тёмная краска. Пол устилал линолеум в серую клетку, местами протёртый до дыр. Шаги Анны отдавались от стен лёгким эхом. В конце коридора хлопнула дверь, послышался детский смех и тут же затих. Было ощущение, что его кто-то специально остановил. Анна обратила внимание, что директор, идущий немного впереди, старается не смотреть по сторонам. Он явно чувствовал себя неуютно в этом коридоре.

Когда они проходили мимо одной из дверей, им встретилась воспитательница. Это была женщина лет пятидесяти, полноватая, но не сильно, в сером халате и с пучком тёмных волос на затылке. В руках у неё была стопка постельного белья. Увидев директора с незнакомой гостьей, она остановилась и поправила очки.

— А, Николай Петрович, — сказала она, переводя взгляд на Анну. — А это, стало быть, терапевт из Воронежа? Нам звонили, предупредили. Я Галина Степановна, старшая воспитательница. Можно просто Галина.

Галина улыбнулась открыто, но устало. Анна сразу заметила, что эта женщина не боится смотреть в глаза, в отличие от их директора. Также она отметила, что у воспитательницы очень доброе лицо. То лицо, которое располагает к себе с первого взгляда.

— Очень приятно, — сказала Анна. — Анна Дмитриевна.

— Вы, наверное, с дороги устали. А Николай Петрович вас, небось, уже по всему интернату протащил, всё показал. — Она бросила короткий взгляд на директора, и в этом взгляде Анна прочитала что-то среднее между упрёком и снисхождением. — Вы, Анна Дмитриевна, если что понадобится, сразу ко мне обращайтесь. Я здесь двенадцать лет, знаю каждую щель. И детей всех знаю. Они хорошие, вы не думайте. Просто напуганы очень.

— Я как раз хотела поговорить с вами, — сказала Анна. — О детях. О том, что здесь происходит.

Галина Степановна кивнула и попросила подождать буквально пару минут. Ей нужно было отнести постельное бельё в подсобку. Когда она скрылась за одной из дверей, Николай Петрович переступил с ноги на ногу, посмотрел на часы и сказал, что у него ещё дела по административной части. Анна не стала его задерживать, ведь она уже поняла, что в целом он не сможет ей помочь. А если и поможет, то точно не по части детей и сложившейся ситуации, не то что Галина Степановна.

Вернувшись примерно через минуту, воспитательница вытирала руки о халат и предложила Анне пройти в комнату отдыха персонала. Комната была небольшая, но уютная, с диваном, креслом, столом и электроплиткой, на которой стоял чайник. На стене висела очень старая фотография. На ней был запечатлён интернат в день открытия: дети с цветами, серьёзные лица учителей, а на фоне — чистые стены здания. Галина Степановна включила плитку, проверила воду в чайнике, достала кружки и банку с заваркой.

— Вы спрашивайте, Анна Дмитриевна, — сказала она, усаживаясь на стул. — Я скрывать ничего не буду. Мне самой важно, чтобы вы помогли. Мы тут уже с ног сбились.

Анна приступила к вопросам, которые давно крутились у неё в голове. Спрашивала не спеша, так как не хотела давить на человека, который, кажется, единственный здесь был готов вести открытый диалог и ничего от неё не таить. Галина Степановна рассказала всё, что знает, но пока поверхностно. Дети в интернате в основном из неблагополучных семей. Есть, конечно, и сироты. Возраст у всех разный, от семи до четырнадцати лет. Распорядок дня у них был стандартный: занятия, прогулки, тихий час, отбой в десять вечера. В целом до последнего времени всё шло как обычно и спокойно. Но примерно месяц назад начались непонятные странности.

— Сначала один мальчик, Никита, пожаловался, что ночью в углу кто-то стоит, — рассказывала Галина Степановна, помешивая чай. — Мы подумали, что это обычный кошмар. С кем не бывает. Успокоили, свет оставили. Потом ещё двое. Потом ещё. А неделю назад Леночка Смирнова, девочка из третьей спальни, перестала разговаривать. Просто проснулась утром и молчит. И до сих пор ни слова. Врачи смотрели — говорят, физически здорова. А она молчит и только в угол смотрит.

Анна что-то помечала себе в блокнот, но больше старалась слушать. Она задала ещё несколько вопросов. Ей было интересно, как дети ведут себя днём, как кушают, как общаются и контактируют между собой. Воспитательница рассказывала в подробностях, и постепенно перед Анной начала вырисовываться картина. Это была не обычная массовая истерия или массовый страх. В обычных случаях всегда есть индуктор — тот, кто первый начинает рассказывать страшную историю или случай, а остальные начинают подхватывать и верить в неё вместе. Но здесь не было зачинщика, и дети из разных групп, которые не так часто пересекаются, описывают тоже самое. Словно они все вместе видели что-то реальное.

— А вы сами когда-нибудь замечали что-то необычное? — спросила Анна.

Галина Степановна помолчала. Её рука с ложкой замерла над кружкой. Она опустила взгляд, и Анна поняла, что попала в точку.

— Не знаю, можно ли это считать за что-то необычное, — сказала воспитательница медленно. — Но однажды, когда я дежурила ночью, я шла по коридору и услышала, как в одной из спален дети разговаривают. Я хотела зайти, успокоить, но остановилась у двери. Они говорили не между собой. Они говорили с кем-то ещё. С кем-то, кто им отвечал из угла.

— И вы не вошли?

— Не смогла, — сказала Галина Степановна и подняла на Анну глаза. — Мне стало так страшно, что я просто отошла. До сих пор стыдно.

Анна ничего не ответила. Она сделала ещё пометку в блокноте и закрыла его.

— Завтра я хочу начать индивидуальные беседы с детьми, — сказала она. — И ещё. Вы не могли бы принести мне рисунки детей? Любые, какие есть. Чем больше, тем лучше.

Галина Степановна кивнула. Анна поблагодарила её за чай и откровенный разговор. Встала и вышла из комнаты отдыха. Оставшись одна в коридоре, она на мгновение остановилась, прислушиваясь. В здании было очень тихо, только где-то на первом этаже мерно тикали настенные часы.

Вечером, после того как интернат затих, в окнах потух свет, а дети улеглись спать, Анна сидела в своей комнате за столом и перебирала заметки. В блокноте было написано несколько фамилий, на которые указала Галина Степановна. Она думала, с кем из детей начать работать. Она продумывала план контакта с ними. Если они не пойдут на контакт, нужно по-другому выстраивать мосты. Рисунки. Игра. Просто присутствие. Иногда детям, пережившим травму, нужно, чтобы кто-то просто сидел с ними рядом. Не задавая вопросов. Анна умела это делать

Глава 3.

Анна проснулась от тишины после первой ночи в интернате. Такой тишины никогда не бывает в городе. Обычно в Воронеже за окном всегда что-то шумит: трамваи, машины и соседи за стеной. А тут была гробовая тишь, только где-то внизу, на первом этаже, монотонно тикали большие настенные часы. И даже они не нарушали безмолвие, а делали его ещё гуще и тяжелее. Анна села на кровать и спустила ноги. Ступнями она ощутила ледяной холод, который пробежал по всему телу. Голова была тяжёлая, в глазах ещё стоял туман рваного сна, осевшего у неё в памяти обрывками.

Длинный коридор второго этажа интерната. Тёмный, без окон и дверей. Только серые стены и пол, уходящие куда-то в глухую темноту. Анна шла, хотя ноги вообще не слушались. Она увидела во тьме кого-то, кто ждал её. Он стоял и не двигался. Анна не могла разглядеть лица, только силуэт. Высокий, размытый, как помехи на экране телевизора.

Она взялась руками за лицо, потёрла виски пальцами и медленно помотала головой. Это просто сон. Хватит. Усталость, чужая обстановка и гнетущая атмосфера. А вчера был сложный день, дорога и новые знакомства. Сегодня новый день, рабочий. Она должна быть в форме.

Медленно потянувшись и размяв шею, Анна направилась к окну. За окном был всё тот же конец сентября. Голые ветки тополей, осеннее небо. На дворе стояли старые облезлые скамейки, турник, а ветер гонял по выцветшей траве сухую листву. И ни души. Только у крыльца сидел мальчик, тот самый, которого она видела вчера. Он сидел на прежнем месте, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль, за забор, за деревья, будто там было что-то очень важное. Анна недолго постояла и понаблюдала за ним. Ей хотелось выйти и сесть рядом, поговорить и спросить напрямую, что же он там видит. Но она решила сделать это позже, сегодня нужно двигаться по расписанию.

Одевалась она быстро. Поверх накинула вязаный свитер под горло и белый халат, снизу — чёрная строгая юбка. Стандартная униформа. Анна проверила карманы халата, чтобы не забыть блокнот с ручкой. Всё на месте. Она подошла к двери, открыла её и вышла в коридор.

Второй этаж встретил вчерашней тишиной, запахом хлорки с примесью старой извёстки. Дневные лампы вдоль потолка были выключены, и, несмотря на утренний свет, в полумраке стены казались очень серыми и вязкими. Анна проходила вдоль закрытых дверей спален. За одной было слышно тихое бормотание, ощущение, что воспитательница кого-то отчитывала. За другой было тихо, только поскрипывала кровать да слышались чьи-то лёгкие шаги. Анна медленно спустилась на первый этаж. Часть детей уже завтракала, как раз у неё было время на то, чтобы осмотреться.

Каждую комнату она внимательно осматривала. Классная комната, там, где проходили уроки: стояли парты, висела доска, и мелом на ней было написано расписание. В углу стоял большой, старый глобус с протёртым до дыр экватором. А рядом находилась небольшая библиотека, в которой было несколько стеллажей. На полках стояли учебники, русская классика и детские книги с цветными обложками. Внутри Анна почувствовала знакомый запах. Тот самый, который стоял и в её университетской библиотеке, где она готовилась к сдаче экзаменов много лет назад. Его нельзя было ни с чем спутать. Запах старой бумаги, пыли и немного древесины.

Направившись дальше по коридору, она увидела большую дверь. Это был актовый зал. Зал был не слишком огромный, но вместительный. Несколько рядов стульев, у стены — старое пианино. Видно, что к нему давно никто не прикасался, слой пыли был слишком большой. Анна провела пальцем по клавишам, оставив за собой серую полосу. Она вытерла палец о халат и направилась дальше осматривать интернат.

Вернувшись к лестнице, она решила заглянуть в столовую, где завтракали дети. Длинные столы, на которых стояли тарелки с кашей и кружки с чаем. Дети сидели группами: кто-то болтал, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. За одним из столов, отдельно, сидели двое — мальчик и девочка. Те самые, которых вчера встретила Анна на крыльце здания. Они между собой не разговаривали, не смеялись и не смотрели по сторонам. Просто ели кашу, медленно и устало, будто выполняли скучную работу. Анна поздоровалась с поварихами, взяла кружку чая и села за соседний стол, наблюдая за ними краем глаза.

Первый контакт с травмированными детьми нельзя было форсировать — она это понимала слишком хорошо. Сначала дети должны привыкнуть к Анне, к её присутствию, чтобы она не воспринималась ими как чужая. Она не спеша пила чай, не чувствуя его вкуса, и думала о том, что сегодня нужно сделать. План был уже сформирован, только нужно правильно расставить приоритеты. Для начала — собрать больше информации о детях, не пытаясь выпытывать у них всё напрямую, а поговорить с Галиной Степановной ещё раз, но уже предметно. Посмотреть рисунки ребят и начать вести записи по каждому ребёнку, кто обращался с жалобами. Она хотела найти того мальчика, Никиту, который первый увидел фигуру в углу комнаты.

После завтрака столовая опустела. Начинался обычный день: дети разбрелись по занятиям, а самых младших забрали воспитатели. Анна закончила пить чай и решила сходить в комнату отдыха для персонала, чтобы поговорить с Галиной Степановной. По прибытии Галина Степановна уже была там — сидела за столом и перебирала какие-то бумаги. Она увидела Анну и подняла голову. Она попыталась улыбнуться Анне, но это было больше похоже на кривляние, словно воспитательница хотела показать радость, но сил на неё уже не осталось. Анна достала блокнот, села напротив и без долгих предисловий перешла к делу.

— Галина Степановна. Прежде чем начнем, вы не могли бы принести рисунки ребят, в особенности тех детей, которых мучают кошмары? Это сейчас очень важно для начала работы.

Воспитательница кивнула и встала, поправив халат.

— Безусловно, Анна Дмитриевна. Я собрала целую папку, специально откладывала, когда узнала, что вы приедете. Дайте немного времени.

Галина Степановна вышла из помещения, а Анна осталась сидеть, наблюдая за обстановкой в комнате отдыха. Даже в приглушённом свете было видно, как пыль ещё витала в воздухе, поднятая уходом Галины. Анна встала и немного прошлась по комнате, обдумывая детали того, что увидела в столовой. После её взгляд медленно упал на фотографию, которую она уже видела, но не придала ей особого значения. День открытия интерната: дети с цветами и учителя с серьёзными лицами. Но все лица были светлыми и радостными. Совсем не похожими на тех, кого она видела сегодня в столовой. Анна вглядывалась в каждое лицо ребёнка и пыталась понять, что же изменилось за последнее время, раз даже дети перестали радоваться.

Через несколько минут дверь приоткрылась и в комнату зашла Галина Степановна , в руках у неё уже была пухлая картонная папка, перетянутая старой бельевой резинкой. Она аккуратно положила её на стол, а сама направилась обратно на своё место.

— Вот, собирала с последнего месяца. Там и карандаши, и краски. Я не стала сортировать, всё подряд сложила. Вы уж сами посмотрите, вам виднее, что к чему.

Так как Анне нужно было всё изучить досконально и как можно быстрее, она сразу же принялась за дело. Она сняла резинку и раскрыла папку. Стопка рисунков была весомой, но безобразно разложенной. Запах графита и дешёвой акварели ударил Анне в нос. Она начала перебирать листы, раскладывая их на столе. Первые рисунки ничем не отличались от обычных детских работ: обычные домики с треугольными крышами и трубой, из которой валил дым, а в углу листа — солнце с лучами во все стороны. Деревья с пышной зеленью наверху и тёмно-коричневыми стволами внизу, на одном из которых сидела птица, которая больше походила на букву «М». Далее — машина с квадратными колёсами, девочка с огромным синим бантом и собака с непропорционально большой головой. Обычные рисунки с обычными детскими сюжетами. Цвета на них тоже не выдавали никакого тревожного тона. Всё как обычно у здоровых детей.

Анна начала немного ускоряться и перекладывать лист за листом, взгляд бегло проскальзывал по рисункам, выхватывая основные детали. И вдруг она замерла. Взгляд застыл, глаза Анны округлились. На следующем рисунке было что-то другое, не то, что она видела до этого. Лист был закрашен почти целиком в тёмно-серые тона, густым и плотным цветом, будто ребёнок пытался заштриховать всё пространство. А в самом низу, у края, виднелась небольшая фигура. Человек с круглой головой и палочками вместо рук стоял, задрав голову куда-то вверх, а над ним свисало что-то чёрное, бесформенное, похожее на силуэт. Края этого силуэта были неровные, а посередине виднелись две точки, которые, на взгляд Анны, изображали глаза. Внутри что-то перевернулось, холодок пробежал по спине, и она отложила рисунок в сторону, потянувшись за следующим.

На следующем листе было почти то же самое: криво нарисованная спальная комната, кровати, окно, а в углу, заштрихованная чёрным, стояла фигура. Но уже вытянутая, с очень длинными руками, свисающими почти до самого пола. На кровати лежал маленький, закутанный в одеяло человечек с огромными глазами. Так ребёнок, наверное, хотел нарисовать себя. Но на лице у нарисованного человечка застыло выражение ужаса. Анна даже на мгновение задержала дыхание и резко перевела взгляд на Галину Степановну.

— Кто это рисовал?

Воспитательница наклонилась, всмотрелась в рисунок и вздохнула.

— Это Никита. Тот самый, о котором я вчера говорила. Первые жалобы поступили от него. Ему семь лет, он у нас недавно, около полугода. Сначала был обычным мальчишкой, шумным, непоседливым. И месяц назад его словно подменили. Он стал незаметным, замкнутым, перестал проявлять активность с детьми. А после мы обнаружили его рисунки.

Анна решила ещё раз взглянуть на рисунок, но более детально. Чёрная фигура в углу, длинные руки, глаза-точки, которые смотрели прямо на неё сквозь бумагу. Она решила отложить этот лист, потому что внутри становилось как-то неспокойно. Анна взяла следующий, следом ещё один, а потом и ещё. В каждой работе, где была изображена спальня, почти везде присутствовала она — та самая фигура. Силуэт всегда менялся: где-то без рук, где-то едва намечен карандашом, но глаза и само расположение всегда были в одном и том же месте. В углу.

Разложив все рисунки с силуэтом по столу, она просто смотрела на них. Сердце билось монотонно, но внутри появилось странное чувство, которому она пока не могла дать объяснение. Анна абстрагировалась от пугающих деталей и стала понимать, что видит нечто подобное не впервые. Запуганные, пережившие насилие дети или пациенты с тяжёлыми диагнозами часто выплескивали на бумагу свои страхи и обидчиков. Но здесь работы были одинаковыми у разных детей из разных групп, которые почти не пересекались. Это не укладывалось в голове.

Анна опять подняла глаза на Галину Степановну.

— Вы говорили, что Никита был первым. А остальные? Они тоже рисуют это?

— Да, почти все, кто жалуется на страхи. Сюжеты отличаются, но в каждой комнате есть эта фигура. Воспитатели сначала не придавали значения — думали, баловство. А потом, когда Леночка замолчала, мы поняли, что всё серьезно.

— Можно мне увидеть Лену? Сегодня, после обеда. Я хочу с ней поговорить. Вернее, попробовать.

Галина Степановна кивнула и поджала губы.

— Да, конечно, только она вообще не разговаривает. Уже неделю. Даже врачи смотрели, говорят, физически она в порядке. А она молчит. Сидит, уставившись в одну точку. Она иногда берётся за карандаши, но на её рисунках всё та же фигура. Только ближе, гораздо ближе, чем у остальных. Как будто она уже не в углу, а прямо перед ней.

Воспитательница замолчала и опустила глаза. Анна не стала её больше расспрашивать. Сложила рисунки обратно в папку, но несколько штук отложила отдельно. Те, где фигура была прорисована отчётливее.

— Я заберу эти, хорошо? Мне нужно изучить их подробнее.

— Конечно, Анна Дмитриевна, всё, что нужно. Лишь бы помогло.

Галина Степановна встала и направилась к двери, но на пороге задержалась и обернулась. Было видно, что она хочет что-то добавить.

— Вы знаете, я ведь двенадцать лет здесь работаю. Я тут всякое видела. Дети бывают разные, с разными судьбами, с разными травмами, с разными страхами. Но такого, как сейчас, никогда не было. Понимаете, они не просто боятся, они понимают и знают, что оно там, в углу. Они в этом уверены. И я уже, честно, не знаю, что им говорить.

Закончив, Галина Степановна вышла из комнаты отдыха. В помещении стало тихо, только чайник тихо гудел на электроплитке. Анна взяла один из отложенных рисунков и поднесла его к глазам. Опять эта странная фигура — с длинными руками и двумя точками вместо глаз. Она вглядывалась в изображение и пыталась понять, что же именно в нём заставляет так сильно биться сердце. Может, сама атмосфера? Или эти глаза-точки? Она крутила рисунок и потом поняла. Силуэт был не страшным, он был реальным — слишком реальным для детского воображения.

Дальше Анна решила пересмотреть даты рисунков. Она начала быстро перебирать стопки с детскими работами: все цветные и нормальные рисунки были сделаны месяц назад, а тёмные, с фигурой — неделю или две назад.

Откинувшись на спинку стула, Анна немного задумалась — это был важный момент. Она сопоставила все события, факты, рисунки и сделала вывод, что месяц назад всё было хорошо: дети рисовали обычные картинки, никто не жаловался на плохое состояние. Но то, что происходит сейчас, поменяло их. Рисунки стали пугающими, дети закрылись, некоторые вообще перестали разговаривать. А эта фигура в углу явно не проделка какого-то ребёнка или взрослого. Что же случилось в этом интернате месяц назад?

Собрав все рисунки обратно в папку, Анна взяла блокнот и составила несколько пунктов на чистом листе. Массовость: случаи не уникальны, жалобы поступают от разных детей из разных групп. Единообразие: фигура на рисунках всегда в одном и том же месте, в углу, и всегда имеет одни и те же черты — длинные руки, глаза-точки и расплывчатое очертание. Прогрессия: у Лены фигура уже не в углу, а рядом, очень близко к ребёнку. Анна обвела последние слова и поставила большой вопросительный знак.

Мысли о Леночке не давали ей спокойно думать до самого вечера. Анна много раз ещё перебирала отложенные рисунки, сравнивала их между собой и дополняла свои заметки. Когда она возвращалась к записям в блокноте, чтобы всё перечитать, внутри что-то сжималось. Она вспоминала, что за свою карьеру видела сотни детских страхов, но этот вовсе не был похож на предыдущие. Этот страх не был подконтрольным, он не уходил после разговоров, не исчезал на рассвете, а только прогрессировал и рос.

День шёл к концу, за окном уже давно потемнело. Анна почти весь остаток дня просидела в комнате для персонала, записывая мысли и наблюдения в свой блокнот. А когда наступила ночь, она отправилась в спальню, которую выделили для неё.

На следующий день Анна попросила Галину Степановну привести к неё Никиту. Она уже ждала в комнате для персонала, когда Галина привела маленького Никитку. Это был тот самый мальчуган, которого Анна наблюдала несколько раз на крыльце. Мальчик пришёл очень тихий, робкий и молчаливый. Он сел на краешек стула так, будто был готов в любую секунду сбежать. Анна, как профессионал, не стала задавать в лоб вопросы про фигуру, угол, кого они видят и как давно у них это началось. Она достала карандаш и бумагу и предложила Никите порисовать вместе. Мальчик рисовал молча, очень низко склонив голову над листом. На бумаге появилась всё та же картина: спальная комната, кровать, ребёнок в ней и фигура в углу. Анна долго смотрела, как он выводит длинные, неестественно изогнутые руки, и понимала, что этот рисунок вовсе не фантазия. Это было свидетельство, которое запечатлела его память.

— Ты знаешь, кто это? — всё-таки спросила она, когда мальчик отложил карандаш.

Никита покачал головой и тихо, почти шёпотом, ответил, что не знает, но этот «дядя» приходит каждую ночь. Стоит и смотрит, но иногда делает шаг вперёд.

— Шаг? — переспросила Анна, чувствуя, как внутри, что то напряглось.

— Один, — пояснил мальчик. — За ночь. Вначале он просто стоял. Но последнее время начал двигаться очень медленно.

Анна записала это в блокнот почти автоматически, но смысл сказанного догнал её позже: фигура больше не была неподвижной.

Вечером, когда она сидела в своей комнате и разбирала записи, в дверь постучали. На пороге стояла одна из воспитательниц, которую Анна видела мельком вчера. Женщина мялась, оглядывалась по сторонам и, понизив голос, сказала, что Анне лучше уехать.

— Почему?

Она долго мялась, но, немного подумав, ответила, что здесь «не совсем хорошо». Дети болеют не просто так, а прежний психотерапевт, которого присылали до Анны, уехал практически на следующий день, отказавшись писать заключение. Анна удивилась и решила расспросить её более подробно, но воспитательница вдруг отшатнулась и быстро покинула дверной проём, почти убежала, оставив Анну в полной тишине.

Всю ночь Анна мучилась оттого, что не могла уснуть. Она лежала в темноте, слушая, как за окном гуляет ветер, и вдруг услышала за дверью тихие, шаркающие шаги. Будто кто-то медленно прошёл мимо её комнаты. Она замерла и прислушалась, но звуков больше никаких не было. За окном так же гудел ветер, но голые ветки тополей зашумели ещё сильней. В интернате опять настала пронизывающая, плотная тишина, которая разбудила Анну в первое утро.

Утром, когда Анна проснулась, в её голову пришло решение, которое зрело у неё уже несколько дней. Она больше не будет ждать и поговорит с Леночкой, даже если та ей не ответит. Также она понимала, что нужно разобраться с историей этого здания и ещё раз объясниться с Николаем Петровичем. Потому что одно она поняла точно: то, что видят дети, и то, что она сама начала чувствовать по прибытии в это место, не имеет никакого медицинского объяснения. И искать ответы придётся не в детях, а в других вещах. Возможно, даже глубже, чем она думает.

Глава 4.

Осенний утренний холод, который просачивался сквозь старые рамы и оседал на подоконнике тонким инеем, заставил Анну ещё немного понежиться в кровати, плотнее укутавшись в одеяло. Конец сентября считается временем, когда мир больше уже не может притворяться целостным. Ночами здесь вовсю хозяйничает ноябрь. Ветер начинает звучать иначе, издавая глухой звук, который противно скрежещет по жести карнизов. Но утром, когда небо оказывается чистым и солнце способно подняться достаточно высоко, сентябрь внезапно вспоминает, что он всё ещё летний месяц, пускай и глубоко состарившийся. В эти сентябрьские дни в воздухе стоит устойчивый запах прелых яблок и горький дым жжёных веток, соединяющийся со свежей полевой прохладой.

Анна опять не выспалась. Голова казалась тяжёлой, а общее состояние пугало ощущением, будто вот-вот сильно заболеешь. В комнате стоял тот самый странный душок из коридора, к которому Анна уже понемногу начинала привыкать. Но к нему сегодня добавились совершенно новые, тревожные ноты, пахнущие сырой землёй и углём. Анна не придала этому особого значения, поскольку прекрасно понимала, что это обычный угар котельной в подвале, которую с наступлением холодов топят вовсю. Стоило ли придавать значение тому, что объяснялось проще простого?

Окончательно пробудившись, Анна встала и побыстрее натянула на себя свитер, пытаясь не соприкасаться оголённым телом с холодным воздухом. Она подошла к столу, где лежал открытый блокнот, оставленный ею после последних записей. Ей нужно было быстро войти в рабочий ритм, поэтому она сразу принялась за анализ вчерашнего. Анна взяла блокнот и бегло перечитала записи.

Сегодня день встречал её иначе: не серыми, грубыми облаками, а тёплым солнцем, которое пробивалось сквозь шторы. Анна подошла к окну и отдёрнула их. Свет ненадолго ослепил её. Солнце ещё припекало, как будто оно всё ещё летнее. Анна смотрела на прилегающую территорию и увидела, что некоторые дети вышли порадоваться, как и она, приятному дню. Но мальчика на крыльце не было. Она машинально отметила это и не стала задерживаться. Времени на наблюдения и отдых под солнцем уже не было. Она надела оставшуюся одежду, проверила карманы и вышла в коридор.

В столовой пахло кашей и сладким чаем. Сегодня было громче обычного: ложки стучали о тарелки, слышалось шарканье ног по плитке, а часть детей что-то активно обсуждала. Воспитательницы также тихо перешёптывались за своим столом. Анна осмотрела зал и нашла Галину Степановну, которая стояла у раздаточного окна и что-то записывала в свою тетрадку.

— Галина Степановна, доброе утро. Я сегодня хочу поговорить с Леной, как можно раньше. Вы не могли бы привести её ко мне?

Воспитательница подняла голову и посмотрела на Анну долгим взглядом. В её глазах мелькнуло беспокойство. Она поправила очки и ответила не сразу:

— Конечно, Анна Дмитриевна. Только она в последние дни совсем плохая. Почти не встаёт, лежит в кровати и ни с кем не говорит. Даже со мной. Я попробую её привести, но обещать ничего не могу.

— Попробуйте. Это важно.

Галина Степановна кивнула и направилась по своим делам, а Анна продолжила стоять у раздаточного стола, наблюдая за тем, как повариха накладывает кашу в тарелки. Она вдруг вспомнила запах университетской столовой и немного утонула в своих воспоминаниях. Другое время было: не было никаких рисунков, испуганных детей и «дядь» в углу. Только лекции, пациенты, истории болезней и экзамены. Она тряхнула головой, чтобы вернуться обратно, и взяла завтрак, чтобы подкинуть жизненного топлива.

После завтрака Анна отправилась в комнату, которую ей выделили для работы. Она находилась на первом этаже, рядом с библиотекой. Небольшая комнатушка с одним окном, выходящим на задний двор. На столе стояла старая настольная лампа и лежала пара папок с детскими рисунками.

Анна понимала, что Лена вряд ли будет с ней общаться, но карандаш и бумага иногда работают намного лучше слов. Она заранее включила лампу ещё до прихода ребёнка. Мягкий жёлтый свет немного сглаживал мрачность этой комнаты.

Через полчаса в дверь постучала Галина Степановна с Леночкой. Девочка зашла тихо, бесшумно, будто шла на носочках, и замерла, пройдя от порога не больше метра. Анна сразу обратила внимание, как она изменилась: с лица сошла мягкость, оно будто вытянулось, под глазами появились тёмные пятна, а кожа приобрела бледный оттенок. Лена стояла и смотрела куда-то в пол, опустив свои крохотные плечи. Галина Степановна мягко коснулась её плеча и сказала:

— Леночка, это Анна Дмитриевна, она хочет с тобой поговорить. Посиди с ней немного, хорошо?

Девочка никак не отреагировала, но послушно шагнула в комнату и села на стул. Галина Степановна вышла и плотно закрыла дверь. В комнате повисла звенящая тишина.

Анна не спешила. Она села напротив и несколько секунд просто смотрела на Лену, позволяя ей привыкнуть. Потом взяла один из карандашей и подвинула к девочке лист бумаги:

— Лена, я Анна Дмитриевна. Я не врач, я просто разговариваю с детьми. Ты не обязана говорить, если не хочешь. Можешь просто порисовать.

Лена даже не пошевелилась. Карандаш так и остался лежать перед ней нетронутым. Анна посмотрела несколько секунд на неё и начала сама рисовать. Самое обыкновенное, что рисуют дети: дом, солнце, речку, бабочку, облако. Она рисовала молча и даже не поднимала глаз на ребёнка, сделав вид, что ей очень нравится то, что она делает. Через некоторое время Лена ожила, её тонкие пальцы потянулись к карандашу. Девочка взяла его и пододвинула лист к себе. Анна молчала и лишь изредка поглядывала на ребёнка, когда та начала выводить линии. Леночка рисовала быстро и уверенно, не так, как обычно рисуют дети. Она уже понимала, как будет выглядеть законченный рисунок, и совсем не фантазировала. Она воспроизводила то, что уже видела. Тот самый сюжет, что рисовали дети до этого: спальная комната, кровати, окна, ребёнок... Но в этот раз всё было по-другому. Фигуры не было в углу. Она стояла прямо перед кроватью с ребёнком. Анна почувствовала, как у неё подкатил ком к горлу, и перестала рисовать. Карандаш застыл в её пальцах.

— Лена, — тихо сказала она. — Ты знаешь, кто это?

Девочка не ответила, но карандаш в её руке остановился. Анна увидела, как побелели костяшки её пальцев.

— Он говорит тебе что-нибудь?

И в этот момент Лена подняла голову и посмотрела на Анну. Её глаза были совершенно пустыми — не испуганными, не больными, а какими-то выцветшими. И она сказала, почти шёпотом:

— Говорит. Говорит, что заберёт. Скоро.

Тревога и беспокойство пронзили Анну. Её глаза бегали по рисунку Лены, а после взгляд застыл на ней самой. Ребёнок сидел неподвижно, склонив голову над бумагой. После вопросов Анны казалось, что она полностью выключилась. Карандаш выпал из её маленьких пальчиков и покатился по столу, стукнувшись о настольную лампу. Анна попробовала ещё раз достучаться до ребёнка:

— Лена, всё хорошо? — спросила она, прекрасно понимая, что ничего хорошего нет.

Девочка продолжала молчать, и женщина решила, что на сегодня хватит: дальше не было смысла мучить ребёнка и выжимать из неё слова. Даже тех, что она сейчас услышала, было уже достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Анна записала все слова Лены в свой блокнот на полном автоматизме, но рука от мыслей дрогнула, и строчка вышла неровной. Тихо, почти без звука, открылась дверь кабинета, и зашла Галина Степановна. Воспитательница глазами спросила у Анны, как прошли дела, в ответ — расстроенное покачивание головой. Галина бросила взгляд на рисунок, и Анна заметила, как она побледнела на глазах. Галина Степановна положила руку на плечо девочки и спросила шёпотом, не хочет ли она пойти обратно в кровать, та аккуратно кивнула. Воспитательница взяла ребёнка за руку и направилась к выходу, у двери она обернулась, хотела что-то сказать, но лишь махнула рукой и повела девочку в спальню.

Анна проводила взглядом уходящих и осталась в кабинете одна. Она взяла в руки рисунок и начала всматриваться в него. Её удивило расстояние между чёрным пятном с глазами и ребёнком — оно стояло почти вплотную. Анна перевернула лист, но другая часть бумаги была абсолютно чистой. Она пыталась держаться, не нервничать и не беспокоиться, но сердце иногда набирало обороты, холод пронизывал от макушки до самых пяток, а дыхание прерывалось, будто она никогда и не умела дышать. Анна судорожно выдохнула и решила выйти на улицу, освежиться, отбросить мысли и познакомиться, может, ещё с какими-нибудь детьми. Рисунок она отложила в отдельную папку, которую планировала показать коллегам из своей больницы, если понадобится.

Она покинула кабинет и направилась в свою комнату, чтобы взять пальто. По пути встретила Галину Степановну. Та шла задумчиво, даже не сразу поняла, что к ней подходит Анна. Галина предложила пойти в столовую и выпить немного чаю, а может, даже и кофе, который не давали детям, но для персонала могли сделать пару кружек. В столовой они были одни, не считая поваров. Воспитательница попросила кофе, да покрепче, без сахара, но забыла, что стоит спросить у Анны, может, она любит с сахаром:

— Анна Дмитриевна, вам с сахаром? А то я поторопилась, привыкла пить покрепче, когда становится дурно или нервно.

— Да, пожалуйста, несколько ложек не помешало бы, — улыбнулась Анна в ответ.

Им выдали кофе у раздаточного окна, и они уселись за крайний столик.

— Ну, расскажите, как там Лена? Так и не заговорила с вами? — спросила Галина Степановна, размешивая ложкой кофе в своей кружке.

Анна сделала резкий глоток, сильно обожгла кончик языка и нервно отставила чашку в сторону. Кофе был обжигающим и горьким, совсем не таким, к которому она привыкла дома. Но в нём было что-то более настоящее. Может, это местная вода, или старая почерневшая турка, в которой его варили.

— Говорила. Страшные вещи говорила. Я, честно, ужаснулась, когда услышала от ребёнка напрямую эти слова. Столько лет вижу страхи и болезни, но это какой-то новый уровень, это выше всего того, с чем я раньше работала.

— Так, Анна Дмитриевна, успокойтесь! — Галина Степановна протянула руку и положила её Анне на ладонь. — Я сама была в ужасе от такого, когда всё началось. Поймите, только мы можем помочь этим хрупким деткам. Да, я осознаю, что страшно и жутко, и осознаю, что мы в тупике. Но давайте работать дальше. — Она пыталась успокоить не только Анну, но и себя саму. — Так что сказала Лена?

Анна слушала Галину, и внутри стало чуть-чуть светлее.

— Ребёнок, может, сам не понимает смысл этих слов, а может, и наоборот, слишком хорошо их понимает. Она сказала: «Он меня скоро заберёт». Девочка это произнесла так, будто это и правда произойдёт, и от неё вообще ничего не зависит. — У Анны немного задрожал голос, а во рту появилась сухость.

Галина Степановна очень тяжело вздохнула и сделала глоток. Анна всё-таки вернулась к кружке после того, как напиток обжёг ей язык. Молчание повисло между ними. Никто не хотел его нарушать, нужно было всё уложить в своих мыслях. Им казалось, что эта пауза важна для них обеих. Но тут Галина Степановна подняла глаза от кружки с кофе.

— У меня у самой было двое, — сказала она наконец. — Оба сына. Один сейчас в Ленинграде, второй — я даже не знаю где. Потерялись ещё в начале восьмидесятых. Я когда сюда устраивалась, надеялась, что с детьми легче будет. Что я им нужна, и так оно и вышло. Только вот теперь, когда с Леной это… — Галина Степановна вдруг замолчала и опустила глаза обратно в кружку. — Я уже не первый раз такое вижу, Анна. Не с детьми, нет. Раньше, ещё до интерната, тут творилась всякая чертовщина.

Анна молчала. Она понимала, что Галина Степановна хочет сказать что-то ещё, но не решается. Что-то личное. Но Анна не пыталась её торопить и вытягивать из неё слова.

— Ладно, — сказала воспитательница, выпрямившись на стуле, — что я всё о себе. Вы бы отдохнули, Анна Дмитриевна. Сходили бы на воздух. Погода сегодня хорошая, дети вон все на улице. Посмотрите на них при свете дня. Может, и вам полегчает.

— Я как раз собиралась. Вы составите мне компанию?

— Простите меня, Анна Дмитриевна, но ещё столько дел сегодня, боюсь, я тогда ничего не успею.

— Хорошо, — сказала Анна и встала из-за стола.

Оставив кружку, Анна улыбнулась и поблагодарила Галину Степановну. Она вышла на улицу, где было тепло и солнечно, и внутри стало немножечко легче. Анна вдохнула прохладный воздух и почувствовала, как голова прояснилась. После этого ощущения интернат казался тёмным и злым замком, где обитают призраки прошлого. Листья почти уже все опали, но те, что остались, горели ярко-жёлтым и багровым в лучах осеннего солнца.

Она пошла гулять по территории заведения, мимо скамеек и турника, на которых веселились и играли некоторые дети, а чуть дальше заметила небольшую группу ребят, собравшихся вокруг одной из воспитательниц. Та рассказывала им что-то интересное и весёлое, а дети смеялись и хлопали в ладоши, упрашивая не останавливаться. Анна остановилась неподалёку, опершись о тополь, и стала наблюдать. Она видела эти лица каждый день с момента своего приезда, но сегодня при солнечном свете они казались ей живыми и настоящими. Обычными и почти счастливыми. Но один мальчик, попавший в поле зрения Анны, сидел чуть поодаль от всех и не веселился. Тот самый, который обычно сидит на крыльце с самого утра.

Анна медленно направилась к нему и присела рядом на скамейку. Ребёнок не возражал.

— Ты чего не с остальными? — спросила она.

— Не хочу, — ответил он, не глядя на неё. — Они всё равно не понимают.

— А что тут понимать?

Мальчик долго молчал, не зная, как объяснить тёте то, что он хочет донести. Потом поднял с земли веточку и начал что-то чертить на влажной земле. Анна наклонилась и присмотрелась: этот рисунок был похож на то, что она видела на других работах в папке.

— Ты тоже её видишь? — тихо спросила она.

Ребёнок посмотрел на неё и пожал плечами, но ничего не сказал в ответ. Анна не стала настаивать и давить. Она просто посидела с ним ещё немного, наблюдая за его повадками. Солнце начало медленно клониться к закату, а тени деревьев становились всё длиннее и длиннее. Анна погладила ребёнка по голове и направилась обратно к интернату. День подходил к концу, и она до сих пор не понимала, что делать дальше. Но в голове зрела новая мысль. Она хотела поближе узнать всех детей, пообщаться, почитать архивы и поговорить с воспитательницами, чтобы разузнать об их родителях и о том, откуда ребят сюда привезли. Потому что симптомы не всегда могут раскрыть истинную причину болезни.

Анна почти зашла в здание, но решила обернуться. Солнце уже скрылось за тополями, и двор заливал густой оранжевый свет. Всё выглядело очень спокойно и просто. Анна впервые за несколько дней подумала о том, что раньше ведь тут ничего не было. Или было, но совсем другое прошлое, о котором никто здесь не говорит. Она не знала, какое именно, но чувствовала его кожей. И эта мысль крепко засела глубоко внутри. Пока она поднималась по лестнице в свою спальню, её не покидало гнетущее чувство: всё могло быть иначе. Всё, что тут происходит, могло и не случиться.

День не открыл ничего нового, но новые мысли дали виток, чтобы копать глубже. Анна решила покопаться в блокноте перед сном — она дописала детали о мальчике, о детях во дворе и начала вести отдельную графу, посвящённую Галине Степановне. Но там не было ничего провокационного: она просто записывала то, что воспитательница рассказывала ей в течение этих дней. Ночь раскинула своё полотно во всё небо, звёзды, как пятнышки, начали появляться одна за другой и светить ярче. А дневное тепло сменилось прохладным сырым воздухом. Анна подошла к окну, зашторила его и решила лечь пораньше, не засиживаясь за блокнотом до полуночи.

Глава 5.

Сон не приходил. И Анна решила ещё раз посмотреть рисунки. Она накинула на оголённое тело только халат и села у стола. Достав рисунки из толстой папки, она разложила их по всему столу. И внимательно всматривалась в каждый из них, пытаясь найти зацепку, понять принцип работы страха, понять, откуда он. Она принялась быстро их перекладывать, раскладывать в разном порядке, искала последовательность в датах, но смысл от неё ускользал. Одни и те же рисунки, разные дети, разные спальни, одна фигура и одни глаза. Она заметила, что детали рисунков имеют разный характер. Анна зацепилась за это, и ей стало важно разобраться в различиях. А вдруг это и есть ключ к разгадке? Что-то менялось, что-то двигалось, только в целом она не понимала, что именно и куда это всё ведёт.

Карнизы интерната были сделаны из толстой жести, и когда ветер усиливался, они начинали гудеть, издавая тот самый звук, который она впервые услышала в день приезда. Протяжный, низкий, неестественный. Он то нарастал, то стихал, будто здание дышало. Анна обернулась на гул, а в мыслях проскочило, что то, чем она занимается сейчас — пустая трата времени. Наверное, лучше лечь спать, а завтра с новыми силами попробовать собрать новые данные. В комнате было прохладно, несмотря на то, что котельная уже активно топила. Тепло уходило куда-то в щели, в старые рамы, в стены, которые ещё не прогрелись до конца. Из-за того, что ноги были полностью без одежды, а тело прикрыто только халатом, Анна начинала немного дрожать и чувствовала, как её ступни заледенели. Она на цыпочках добежала до вешалки, бросила на неё халат, а сама быстрее побежала в кровать под одеяло. Она укуталась, и у неё непроизвольно застучали зубы. Анна подумала, а почему бы не дойти до комнаты отдыха и не сделать себе горячего чаю. Она не стала дальше разгонять мысли, а просто встала, накинула вещи (в этот раз без халата) и направилась в комнату отдыха.

Выйдя в коридор, она подумала: а не заглянуть ли ей в спальни детей? Вдруг она увидит там то, что задаст её расследованию вектор. Анна аккуратно прошлась по коридору, всё время стараясь прислушиваться к каждому звуку. Особая ночная тишина в этом здании выделяла каждый шорох, делая его громче обычного. Анна опять услышала часы с первого этажа, их размеренный ход разносился по лестничному пролёту и этажам.

Одна из комнат оказалась приоткрыта, но это не насторожило Анну. Она медленно шла вдоль спален и у каждой останавливалась, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Спальня, где была незапертая дверь, оказалась как раз той, где спал Никита — ребёнок, который первым начал рисовать ужасные вещи. Анна остановилась возле неё и решила заглянуть.

Она прислонилась к холодной деревянной двери и, почти не дыша, посмотрела в щель. Ночник светил тускло-жёлтым светом, озаряя только небольшую часть комнаты. Сердце Анны забилось где-то в висках, но она заставила себя в этот момент дышать ровно и спокойно. Она увидела, что Никита не спит. Он сидел в пижаме и смотрел в сторону, как раз туда, где не было света — в тот самый угол из его рисунков. Мальчик сидел неподвижно, его зрачки были расширены до неестественных размеров. Выглядел он так, будто кого-то слушает: внимательно, не отводя взгляда и не задавая вопросов. Анна затаила дыхание и решила сама посмотреть в этот угол. Там не было фигуры, силуэта или глаз, там был сгусток темноты. Как будто сам воздух в этом месте стал плотнее и увесистее. Она хотела вглядеться поближе, но дверь, на которую она опиралась, издала скрип, разнесшийся по всему коридору.

Мальчик резко повернулся в сторону выхода, увидел Анну и поднял руку в направлении угла. Он вскочил с кровати и побежал к ней. Анна растерялась и не понимала, как действовать. Никита схватил её своей холодной рукой и потянул на себя, в спальню. От неожиданности Анна сделала шаг вперёд, споткнувшись о порог.

— Вы же мне все не верите, — заговорил он быстро, глотая слова. — Вы думаете, я вам вру. Но я говорил правду. Он там, посмотрите. Оно всегда там. Когда наступает ночь, когда становится тихо, он начинает со мной говорить. А когда вы рядом, он сразу затихает и ждёт. Он вас, кажется, боится. Мне страшно, заберите меня. Пожалуйста. Послушайте. Если вы уйдёте, он вернётся. Я очень боюсь.

Анна опустилась на корточки и обняла Никиту. Его била мелкая дрожь, и ладони, которыми он вцепился в неё, были ледяными — она это почувствовала даже через свитер. Она заглянула ему в глаза и сказала тихо, но твёрдо:

— Я тебе верю. И никуда я больше не уйду. Слышишь? Я здесь, и я тебя не оставлю!

Мальчик посмотрел на неё не моргая. В его зрачках отражался тусклый свет ночника, и Анне на мгновение показалось, что в этой темноте и, правда, кто-то есть. Она прижала Никиту к себе и подняла его на руки.

— Пошли со мной. Сейчас попьём чаю и ляжем отдыхать. Нечего тебе здесь сидеть одному.

Она подошла к кровати и опустила Никиту на матрас. Быстро нашла его старые ботиночки, нацепила на мелкие ножки. Его свитер она взяла в одну руку, а Никиту за другую, и они вышли из спальни. Мальчик жался к её боку и всё ещё дрожал, хотя в коридоре не было холодно. Пройдя пару метров, она услышала, как оставшиеся в спальне дети начали переговариваться и шептаться. Они никого не видели и явно считали Никиту странным. Анна повела ребёнка в сторону комнаты отдыха, решив, что горячий чай сейчас нужен им обоим.

Они зашли в комнату для персонала, и Анна посадила его в одно из кресел. Свет здесь горел всегда — дежурная лампочка под потолком. А чайник на плите был ещё немного тёплым. Она включила плитку, чтобы вода дошла до кипения, ведь какой был смысл пить тёплый чай? Анна заварила чай в две кружки, насыпала по две ложки сахара и протянула одну Никите.

— Держи. Пей медленно, он ещё горячий. Не обожгись.

Никита взял кружку обеими руками и поднёс к губам, сделав мелкий глоток. Постепенно его дрожь стихла, и он перестал смотреть судорожно по сторонам. Анна села рядом и, помешивая свой чай, молча наблюдала за ребёнком. Она понимала, что сейчас главное — дать мальчику ощущение безопасности, а все вопросы и разговоры могут подождать до утра.

— А можно я сегодня с вами побуду? Я не хочу обратно, — с надеждой в глазах спросил Никита.

Анна кивнула и погладила его по тёмным волосам. Они допили чай и направились в спальню Анны. Она поправила подушку на своей кровати и уложила мальчика. Никита забрался под одеяло, свернулся калачиком и почти сразу закрыл глаза. Анна посидела рядом с ним, наблюдая за его сном. Она смотрела на него и думала, что этот беззащитный маленький человек, ещё вчера казавшийся замкнутым и нелюдимым, на самом деле был до смерти напуганным ребёнком. И она даже не понимала, сможет ли защитить его от того, что пряталось в углах.

Анна устроилась в кресле, накинула халат и не заметила, как сама провалилась в сон. Она проснулась от того, что ей стало холодно. За окном первые лучи рассвета стучались в комнату, рисуя на полу бледные полосы. Она посмотрела на часы: время было около семи. Тело затекло от неудобной позы, а шея ныла, но она чувствовала себя отдохнувшей — будто сон, хоть и коротким выдался, но глубоким, без тяжёлых сновидений.

Никита ещё крепко спал на её кровати, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку. Анна встала тихо и осторожно, чтобы не разбудить ребёнка, подошла к окну и аккуратно отдёрнула шторку, за которой уже светлело. Во дворе было пусто, лишь одинокий голубь сидел на железном заборе, нахохлившись от холода. Утренний туман рассеялся, а земля была покрыта тонким слоем инея, который переливался в лучах восходящего солнца.

Глядя на просыпающийся мир за окном, Анна простояла ещё несколько минут. Она пыталась собрать ночные события воедино и решить, что с этим делать дальше. Вчерашняя ночь многое изменила, поэтому теперь она сможет поговорить с Никитой, не пытаясь вытянуть из него слова, а уже опираясь на опыт, прожитый вместе с ним. Она своими глазами видела этот мрачный угол с плотной чёрной темнотой, видела, как Никита был будто загипнотизирован тем, кто был в углу. И это уже далеко не фантазия ребёнка. Это что-то настоящее, пугающее, реалистичное. Самым ужасным во всей этой истории Анна считала то, что взрослые не верят детям. Не верят в то, о чём они им рассказывают, что рисуют и показывают. Она поняла ещё и то, что ребёнок давно уже живёт с этим — особенно давно для семилетнего мальчика.

Она присела на кровать к Никите и смотрела на сладко спящего ребёнка. Ей нужно было решить, что делать дальше. Она знала, что не может оставить мальчика одного, пока разбирается с происходящим, ведь ей нужно поработать и с другими детьми, но и держать его постоянно при себе она не могла. Нужно было найти компромисс, и она, кажется, его нашла. Галина Степановна была тем самым человеком, которому она могла довериться.

Пока ребёнок ещё отдыхал, Анна решила взять блокнот и записать всё, что увидела ночью, подробно описав состояние Никиты. Пока она быстро писала в блокноте, мальчик проснулся. Он потянулся и посмотрел на неё.

— Здравствуйте, скажите, а мы на завтрак сегодня пойдём? — сонным голосом спросил Никита.

Анна немного вздрогнула от неожиданности и повернулась к ребёнку.

— Доброе утро, конечно пойдём! Ты сильно проголодался?

— Очень.

Анна была приятно удивлена, что ребёнок захотел есть, ведь до этого ни Лена, ни Никита вообще от еды отказывались. А если ребёнок проголодался — значит, ему стало немного легче. Это хороший знак, подумала Анна и отметила это у себя в блокноте.

— Вставай, обувайся и надень свитер, в столовой утром прохладно, — уточнила Анна.

Она подошла к Никите и помогла ему завязать шнурки. После они вместе, держась за ручку, отправились в столовую.

Внутри столовой кипела жизнь. Повара готовили, дети сидели за столами. Поварихи ловко орудовали половниками, раскладывая кашу по тарелкам. У Анны тоже заурчало в животе — она и не заметила, как сильно проголодалась. Никита всё так же держал её за руку, крепко, но уже не так сильно, как ночью. Как только они подошли к раздаточному окну, к ним подскочила воспитательница — та самая, которая вчера советовала Анне уезжать.

— А вот где Никита, а мы его потеряли! Анна Дмитриевна, вы хотя бы оповестили нас, что ребёнок с вами. Всё утро его ищем, — без капли волнения сказала она.

— Да, он всю ночь был со мной. Мальчик был очень напуган, и я забрала его к себе, чтобы он выспался.

— Ой, ну что вы, и правда, не могли его уложить на своём месте? — спросила воспитательница с рваной улыбкой.

— Нет, не могла. Ещё раз говорю: ребёнок был страшно напуган, — Анна насторожилась из-за такого тона.

Воспитательница странно ухмыльнулась и пошла обратно — завтракать с остальным персоналом.

Анна с ребёнком выбрали место поспокойнее.

— Посиди немного, я сейчас принесу нам поесть, — сказала Анна и направилась к раздаточному окну.

Галина Степановна заметила её ещё со входа и быстро подошла, чтобы поздороваться.

— Анна Дмитриевна, доброе утро. У нас ЧП, — испуганно прошептала Галина.

— Доброе, Галина Степановна. Что случилось? — обеспокоилась Анна.

— Пропал Никита. Тот мальчик, который первым стал видеть что-то в углу.

— Не беспокойтесь, Галина Степановна, он всю ночь был со мной. Я его забрала к себе, он был очень напуган. Вам не о чем переживать.

Старшая воспитательница внимательно посмотрела на Анну, и в её взгляде промелькнуло облегчение.

— Слава Богу! Я уже думала — убежал куда, спрятался, или ещё что похуже случилось.

— Он сидит за столом, мы сейчас будем завтракать. Не хотите к нам присоединиться? — улыбнулась Анна.

— Конечно! С радостью позавтракаю с вами. А то эта суета с самого утра, я чуть с ног не сбилась.

— А вашим коллегам, кажется, всё равно? Они даже и не пытались его найти?

— Да, кажется, так и есть. Я одна бегала по всем этажам и искала его. Даже в подвал залезла, рыскала с фонарём по потёмкам.

Галина Степановна и Анна взяли подносы и направились туда, где уже сидел Никита. Галина посмотрела на ребёнка и приобняла его:

— А мы тебя уже потеряли.

— Я был с Анной Дмитриевной, она меня спасла.

— Спасла? Ого. А что произошло ночью?

— Дядя опять приходил, а она меня забрала к себе. И Дяди больше не было.

Никита резко обрезал разговор и принялся есть. Он ел не отрываясь. Ложку за ложкой, даже не всегда успевал пережёвывать.

— Никита, ты стал есть? — приятно удивилась Галина Степановна.

Никита довольно кивнул и продолжил завтракать.

— Да, он как только проснулся, сразу мне сказал, что проголодался, — ответила Анна.

— Вот это новости. Кушай, зайчик, кушай.

Лицо Никиты чуть ли не на глазах поменяло цвет — с бледного на здоровый, светлый оттенок. А глаза были довольными и выспавшимися.

— Анна Дмитриевна. Честно говоря, я и сама думала, что пора уже кому-то из взрослых вмешаться. А то мы всё ходим вокруг да около, а детям страшно.

— Да, кажется, надо попробовать сегодня забрать Леночку на ночь к себе. А вы, если сможете, возьмёте под контроль Никиту? Мне сегодня нужно ещё пообщаться с другими детьми и персоналом.

— Конечно, Анна Дмитриевна. Если все дети пойдут на поправку и мы сможем облегчить им жизнь, знайте — я только за. Вы только скажите, что мне делать, — настойчиво сказала Галина Степановна.

В глазах воспитательницы появился лучик надежды. Анне было приятно, что она не одна. Что есть человек, который, пусть и не понимает всего до конца, но готов помочь.

— Вы ведь не уедете? Останетесь? — вдруг спросил Никита за столом у Анны.

Анна на мгновение задумалась. Ей вспомнился вчерашний разговор с Галиной Степановной, её личные сомнения и усталость, которая накопилась за первую неделю работы. Но, посмотрев ребенку в глаза, она уже знала ответ.

— Я останусь. Пока не разберусь, что тут у вас происходит. Я тебе лично обещаю.

Никита заулыбался, не сильно, уголками губ, но это была самая живая улыбка. И Анна осознала, что это та самая награда, ради которой она согласилась на эту командировку. Робкая, искренняя улыбка ребенка, которая говорила больше любой благодарности.