Czytaj książkę: «Перстенёк с бирюзой»

Глава 1

– Пошла! Пошла, родимая! – Тощий дядька нахлестывал лошаденку. – Ваньша, ступай, выведи!

Парнишка в мохнатой шапке проворно соскочил с соседнего возка и метнулся помочь животине: та послушалась, и, угнув шею, потянула свою поклажу – сундуки, мешки и людишек.

И не сказать, что груз велик – баба, да девка, да пара сундуков, да мешки с мягкой рухлядью – но в распутицу и такое тяжко, иной раз неподъемно. По ранней весне да по лесной дороге – завсегда трудно. Тут и грязи, и снега рыхлого в достатке, а промеж того и крупчатой наледи под полозьями.

Хочешь, не хочешь, а ехать надо. Вот и шел последний перед теплом обоз в пяток возков, шел тяжко, неторопко: лошаденки упирались, люди кутались в одежки, чтоб не зябнуть по лесной сырости.

– Ваньша, ты иди на задок, – щербатая тётка, что сидела на самом краю соседнего возка, манила парнишонка. – Вона, кожух на себя кинь, простынешь. Видал зима-то? Лютая, весну не пускает.

– Вот дурья башка, – хохотнул незлобливо тощий возница. – Была б теплая, куда б ты уехала? Потонули в грязи и делов-то.

– Ты не потонешь, – отбрехивалась лениво бабёнка. – Чай, такое-то не тонет.

– Вона как, – хохотал тощий. – И куда ж такая языкастая едет? Кому докука в дом?

– Брехун, – баба хмыкнула. – К сыну еду. Прошлым месяцем женка его опросталась четвертым, вот и позвали в подмогу. Он в Сурганово своим домком живет. И надел немалый, и от Порубежного далече.

– Что далече, это хорошо, – дядька оправил худой пояс на зипунке. – Место тяжкое. А ведь и там людишки живут.

– А почему тяжкое, дяденька? – подала голос пригожая молодая девица.

– А потому, красавица, – тощий обернулся и заулыбался, глядя на милаху. – В Порубежном всякий день страшно. То из-за реки напасть, то сбоку из Гольяново. В крепости почитай все вояки. И бабы, и старики, и детишки. О мужиках и разговору нет, голову откусят и прощай белый свет, медовуха и блинки ноздрястые. Ты, никак, в Порубежное? Почто? Иных мест мало?

– Ты вожжи-то крепче держи, болтун, – осадила говоруна баба со стылым взором. – Не пугай да и напраслину не возводи. В Порубежное мы к боярину Норову.

– Да ну-у-у, – мужик сдвинул шапку со лба и смотрел малость испуганно. – К боярину Вадиму? Силён мужик, слов нет. Уж сколь годков ворога кромсает. Покамест далее Порубежного никто не прошмыгнул. Знакомец он тебе? Или родня?

– И не так, и не сяк, – баба отвернулась, потуже стянув концы теплого платка. – Не видала его досель, а вот позвал к себе на житье, в дому хозяйствовать.

– О как, – мужик удивился. – Взял и позвал? Боярин Вадим? У него в крепостице случайного люда нет. Все наперечет и всех по имени.

– Чего прилип, смола? – злая баба отругивалась. – Мужа моего покойного он знал. По боярскому сословию знакомство водили на подворье у князя Бориса.

– Дяденька, а какой он, боярин-то? – девица подалась ближе к тощему, выспрашивала. – Старый? Лютый? В Шорохово говорили, что недобрый.

– Как и обсказать не знаю, – вздохнул мужик. – Молодой, а как старик. Глазюки стылые, лик мертвый. Однова только и видал, как он улыбкой ощерился, так тому уж года три, не меньше.

– Настасья, сядь ровно, – одернула баба. – Языком не мели, космы прибери, растрёпа.

– Сейчас, тётенька, сейчас, – Настя принялась убирать кудряшки, что так не ко времени повылезали из-под теплого плата.

– Стало быть, племянницу в Порубежное везешь? Не жаль девку? – завздыхал тощий.

– И чего ты выспрашиваешь? Вон на дорогу гляди, чай, не сухота, увязнем, – ворчала злая тётка.

– Так всю дорогу и молчать? Глянь, вокруг грязи-то, ужель на такое любоваться? А тут и людей послушать, и самому рассказать. Чего злобишься? Ай обидел кто? – мужик тоскливо глядел на ворчунью.

Та никакого ответа не дала, нахохлилась, а вот Настя обняла злую тётку, прижалась головушкой к ее плечу и зашептала тихонько:

– Тётенька Ульяна, не печалься. Ужо мы с тобой не пропадем, управимся. Я подмогой буду, веришь? Все сделаю, как ты скажешь.

– Молчи уж, помогальщица, – завздыхала Ульяна. – Как еще сложится… Слыхала, что про Норова говорят? Суровенький. Такому, поди, и не угодишь. Ты вот что, Настасья, помалкивай, где надо стерпи, язык за зубами удержи. Иного места для житья у нас нет. Не придемся ко двору, тяжко нам будет.

– Тётенька, так боярин сам позвал к нему жить, неужто выгонит? – Настя брови изогнула горестно, вздохнула тяжко.

– А кто его знает? Вожжа под хвост попадет, и выкинет. Ну да ладно, чего ныть-то? Чай, не впервой с большим хозяйством управляться. Тут я любому нос утру. А ты, Настька, при мне неотлучно до той поры, пока не обживемся, не принюхаемся. Работу свою делай и воздастся.

– Чего шепчетесь? – тощий никак не унимался, крутил башкой. – Ты вот не обижайся, но сказала, что боярского сословия, а сама в приживалки подалась. Как это?

– Ты кто есть, чтоб меня выспрашивать? Умойся допрежде, пёс шелудивый, с боярыней говоришь, – тетка Ульяна сказала тихо, но так, что тощий вжал голову в плечи и отвернулся поскорее.

Подлеток Ваньша услыхал и вовсе рот открыл, захлопал глазами, что твой теля, а вот щербатая баба не испугалась:

– А и непростая ты, – изогнулась с соседнего возка оглядеть тетку Ульяну. – Видать, вправду, боярыня. Повадку-то не скроешь. Споетесь в Норовым. А вот девка твоя дюже улыбчивая, холишь ее?

– Твоя какая печаль? – Ульяна смотрела горделиво. – Хочу холю, хочу хаю, – и отворотилась.

Никто и слова поперек не сказал, а вот Настя тихонько улыбнулась, укрывшись меховым воротом простой шубейки.

Возок покачивался на ухабах, лошаденка месила льдистую жижу копытами, людишки помалкивали. И то сказать, вокруг-то не радостно: ельник темный после зимы, набрякший влагой, клонил ветки тяжкие, снежная крупка летела с неба, стукала по головам и падала в телегу мелкими льдинами. Снег – грязный, унылый – с хрустом ложился под полозья и делал дорогу муторной. Народец кукожился, кутался в одежки: изморозь оседала на шапках и зипунах; заметало людишек, будто к землице гнуло. Конца и края не видно тому пути, все сплошь по темной и разбитой дороге.

– Боярыня, – подал голос тощий, – вон на просвет гляди. Не вас ли встречают? Вои конные с возком. Аккурат на повороте к Порубежному.

– Доедем, узнаем. Чего гадать-то? – ответила Ульяна тихо, запахнула потуже полы шубы и оправила теплый плат. – Настасья, добрались никак. Кудряхи-то подбери, сколь раз говорить.

А Насте не до кудрях, ни до тётки сердитой. Подалась вперед на возке, прищурилась, все углядеть хотела – кто ж встречает? Какие такие люди? Едва на месте сидела, чуть не подскакивала от любопытства.

– Уймись, – осадила тётка Настасью. – Не простая какая, а боярышня. Уряд забыла?

– Точно, из Порубежного, – тощий кивнул и поправил шапку. – Вижу десятника* тамошнего, Бориску Сумятина.

Суть да дело, доехали до небольшого отрядца на повороте.

– Сто-и-и-и, – протянул большущий вой в темном доспехе. – Боярыня Суворова тут ли?

– Здесь, – Ульяна сошла с возка и встала перед конным. – Кто спрашивает?

Конный спешился неторопливо, поклонился с ленцой:

– Десятник Сумятин от боярина Норова. Тебя, боярыня, встретить и на подворье свезти. Поклажа есть ли?

– Сундуки и мешки, – Ульяна указала на скарб. – До Порубежного далече?

– До темени долетим, кони справные, – Сумятин кивнул двум ратным и те проворно соскочили с седел, взялись носить поклажу с возка обозного в другой – богатый и крепкий.

Настасья смотрела во все глаза! Шутка ли, впервой увидала порубежных воев при мечах.

– Что встала, растяпа? – шипела Ульяна. – Ступай в возок, глаза опусти, бесстыдница.

Настя и пошла, а куда деваться?

– Давай пособлю, красавица, – молодой вой протянул руку да улыбнулся милахе.

– Дай тебе господь, – улыбнулась и Настя.

– Ох ты, ослепила, – парень замер, заморгал. – Откуда белозубая такая?

Девушка уж и вовсе собралась рассказать, приветить красивого, но встряла тётка, да не ко времени, некстати:

– С боярышней говоришь. Рук не тяни, – Ульяна вмиг остудила и горячий взор воя, и улыбку.

Возок – широкий, укрытый шкурами – тронулся легко. Крепкий конь тянул справно, вои шли ходко, не отставали, оглядываясь по сторонам.

– Встретил, – радовалась Ульяна. – Не позабыл. Ничего, Настька, не пропадем. Теперь ужо поглядывай, ушами не хлопай. Слушай много, говори мало. Авось приживемся в новом дому.

А Насте опять не до тёткиного учения! Лес-то густой расступился, река показалась широченная вся в сером льду. На пригорке увидала Настасья крепость, да такую, какой еще не встречала: частокол высокий, заборола* крепкие.

– Тётенька, нам туда, нет ли? – прошептала девица.

– А я знаю? – Ульяна и сама поглядывала с опаской на крепостицу. – Впервой тут-то, – потом уж обернулась к десятнику: – Долго нас выжидали?

– Дня два стерегли. Боярин велел встретить, сам-то на дальней заставе*, завтра обещался быть в Порубежном. Мне наказал привезти и поселить в хоромах. Ждут тебя, боярыня, – Сумятин подкрутил долгий ус и поглядел на Настю: – А это дочь твоя?

– Племянница, сирота, – тётка бровь изогнула, указала десятнику место его, и то, что неурядно с боярами в разговоры пускаться, когда не спрашивают.

– Настасья, дочь боярина Петра Карпова, – Настя улыбнулась крепкому вою, голову склонила, привечая. – При боярыне Ульяне, ее добротой жива-здорова.

Десятник замер, а потом и заулыбался в ответ:

– Таких белозубых еще не видал. Здрава будь, боярышня, на долгие лета, – склонил голову в поклоне, да не простом, а сердечном.

– И ты здрав будь, вой, – Настя и сама головой кивнула, а уж потом получила тычок в бок от сердитой тётки.

– Скажи, а поля все Норовские? – Ульяна принялась пытать десятника.

– Да, – сказал вой и отвернулся. – Репища у реки и за горушкой.

– А сколь людей в крепости? – тётка не унималась.

– Дворы у ратной сотни, да с семьями. Кто на заставах дозор несет, кто у засеки*. В Порубежном-то редко, когда вся сотня стоит.

– Хозяйство немалое, – Ульяна задумалась и умолкла.

А вот Насте все интересно!

– А как тебя по батюшке величать? – улыбалась, глядя десятника.

– Так…эта…Фролов сын я, – вой оробел, видно, не всякий день об таком говорил.

– Борис Фролыч, а торг есть ли в крепости?

– Два ряда, пяток лотков, смех, а не торжище. Ладьи мимо идут, откуп дают, иной раз торгуют прямо на подводы. У крепости какой же торг, боярышня? Налетят и пожгут. Тут только мыт брать, сваливать товарец на возки и вести до Шорохово, а то и в княжье городище.

– А ладьи? Ладьи-то откуда? – Настя и вовсе запрыгала в возке, любопытствуя.

– Есть от северян*, – вой наморщил лоб, вспоминая. – Царьгородцы* бывают. Соседи ходят. Прошлым годом ляхи* проходили высокой водой. Ох и чудные. Все выпытывали и на свитках царапали.

– Борис Фролыч, а за какой надобностью ляхи шли? – Настя и вовсе подалась к вою, едва из возка не вывалилась.

– Настасья, – прошипела тётка, – а ну сядь. Не позорься.

Десятник нахмурился на теткины слова, а потом едва приметно улыбнулся Насте. Девушка низко опустила голову и уж более не говорила до самых ворот крепости.

Уже под заборолами Настасья вновь ожила и закрутила головой! Дома-то крепкие, проулки узенькие, а дороги устланы струганным бревном: ни грязи, ни земляного месива. Одна беда – уж слишком высоки заборы и малы оконца в домишках. Будто схоронились людишки да поджидали беды.

– Порубежное, – промолвил тихо десятник. – Крепость. Ты, боярышня, чай и не видала такого в княжьем городище.

– Не видала, Борис Фролыч. А чего ж проулки-то малые? Не дороги, щели, – печалилась боярышня.

– Иначе нельзя, Настасья Петровна, – десятник говорил охотно. – Людишки сами просились в городище, ворог набегами измотал, пограбил, иных похолопил*. С окрестных весей прибыло немало, вот и расселились тесно. Да ты не робей, уж сколь лет Порубежное стоит, а никто его еще не пожёг и людишек не тронул. Боярин наш вой хваткий. Ворог токмо задумался, а он уж и почуял. Раньше о таких говорили – Перунов вой.

– Это который огневой птицей осенён? И меч в Перуновом пламени опален? – Настя рот открыла, ответа ждала.

– Знаешь, однако, – хмыкнул вой. – На месте Порубежного раньше капище было. Идолища стояли в два человечьих роста. Потом их в лесок сволокли и врыли на Кривой поляне.

– О чем речь ведете, окаянные? – взвилась Ульяна. – Побойтесь бога!

Десятник нахмурился и отвернулся, а Настя умолкла и принялась смотреть по сторонам: и подворья приметила небедные, и чудных девок в плотных запонах*, и бабу-лучницу. Вот на нее боярышня и уставилась, как на диво какое. Шутка-ли, баба, а оружная.

– Стой, – подал голос давешний парень. – Приехали.

Настя смотрела вокруг и дивилась: дом-то большой, крепчайший, овины кряжистые, сарайки приземистые. Забор новый, ворота широкие, двор просторный. И вроде справное все, а смотреть на эдакое богатство – тоскливо. Будто и хоромина, и забор, и даже овины уготовились к рати, поджидали ворога и загодя давали отпор напасти. Два больших дуба на задке двора – черные по ранней весне – тянули ветки к небу, словно молились, ждали подмоги.

Возок остановился у крыльца, тётка Ульяна полезла выйти, за ней потянулась Настёна. Не успела ногу выставить на приступку, как подлетел молодой вой и руку протянул:

– Помогу, Настасья Петровна, – и улыбался, будто ждал чего.

– Ты, боярышня, его не слушай, – шепнул десятник, покручивая ус. – Лексей у нас дюже влюбчивый. Не успеешь оглянуться, как окрутит.

Настасья смеха не сдержала, одно отрадно – тётка того не приметила: уже шла по приступке к дородной бабе, что встречала гостей на пороге.

От автора:

Десятник - ратник, у которого под началом десять воинов (воев)

Заборол - бруствер в древних крепостных оградах в городах Руси (с XI века)

Застава - сторожевой (сторо́жа) или наблюдательный укреплённый пункт отряда служивых людей с начальником

Засека - это старинное оборонительное сооружение из надрубленных деревьев. Их располагали рядами или крест-накрест и укладывали кронами в сторону противника

Северяне, царьгородцы, ляхи - викинги, византийцы, поляки

Похолопили - сделали холопами (рабами)

Запона - большой кусок ткани с вырезом посередине. Надевали его через голову поверх рубахи.

Глава 2

На широком крыльце встречала гостей баба в расшитом зипуне. Стояла прямехонько головы не клонила, глазами зло высверкивала, но улыбалась, будто поднесли ей пряник на золотом блюде:

– Здрава будь, боярыня, – едва кивнула. – Давно уже поджидаем. Боярин Вадим велел поселить и обиходить. Ступайте в дом, передохните. А тем временем баньку истопим, чай, с дороги употели. Да и одежки грязные, – наглая скривилась, мол, приехали, приживалки.

В тот миг Настасья и разумела – кто б ни была эта баба, в дому она не задержится. Если кто и мог одолеть злоязыкую, так только Ульяна. Не помнила Настя, чтоб тётка спускала такое, да еще и прилюдно. А народцу-то у крыльца прибыло: с пяток девок жались к углу хоромины, смотрели жадно на приживалок. Вои, что спешились, тоже поглядывали не без интереса.

– Ты чьих будешь, хозяюшка? – Ульяна едва не пропела: голос тихий, медовый, а взгляд льдистый.

– Дарья, Серафимова дочь. У боярина Вадима хозяйкой в дому уж три месяца, – подбоченилась баба, приосанилась.

– Ну коли так, хозяйка, укажи снести нашу поклажу в дом. Вели одежки сушить, чистое исподнее достать и взвару теплого дать, а ужо баню после. Да девку к нам приставь, не самим же обживаться, – Ульяна улыбалась, будто псица щерилась. – Дай тебе бог за теплый привет.

Дарья обомлела и лица не удержала: насупилась, едва руки в боки не уперла:

– Вот сколь землю топчу, не видала еще, чтоб в чужом дому так-то указывали.

– Век живи, век учись, хозяюшка, – Ульяна взошла по приступке и поравнялась с Дарьей. – Ступай, милая, ступай. Чего ж бездельем маяться? – и пошла в хоромы, будто к себе домой.

Настя двинулась за тёткой Ульяной, все удерживала себя, чтоб не обернуться, не глянуть на хозяйку. Уж очень любопытно было, хлопает та ресницами иль нет? Злобится иль потешается?

– Тётенька, а куда идти? – Настя замялась в просторных сенях. – Батюшки, дом-то какой…

И вправду, дом велик да богат: двери распашные, гридницы просторные, ставни широченные. Кругом сундуки да лавки – новые и крепкие.

– Не торопись, Настька, сей миг и узнаем куда, – Ульяна злобно улыбалась, глядя на двери в сени. – Сейчас очухается хозяйка наша бедовая да девку пришлет.

И ведь вышла правой тётка Ульяна! Через малый миг в сенях показалась девица – приземистая, плечистая – подошла и поклонилась:

– Дарья Серафимовна велела при вас быть. Зинка я, сирота.

– Как? – Ульяна осмотрела девку с ног до головы. – Зинка? Чего ж себя принижаешь, козье имя на себя прикладываешь? Зинаида ты, работница у боярина. Как прибилась на подворье?

– Так…эта… – девка, по всему видно, изумилась таким речам, – батька мой воем был на ближней заставе. Порубили его ратники князя Вячеслава. А через седмицу и домок наш погорел. Боярин Вадим меня сюда взял, не кинул бедовать. Боярыня, ты не думай, я рукастая, – Зина заторопилась. – Все могу. Промеж того и лучница, тятенька сам пестовал, а он ратник справный был. И отец его, и дед…

– Лучница, стало быть? – Ульяна виду не подала, что удивилась. – Ну добро, ступай, показывай куда нам.

– А вот туточки, – девка заторопилась, двинулась по сеням, свернула на бабью половину*, – Ложница большая. Я сама вечор убирала и шкуры новые на лавки кидала. Вот, боярыня, вот тут.

Настя обомлела, когда вошла в ложню. А и было с чего! Лавки широкие, окошки большие, ставенки резные. Пол выскоблен чистёхонько, а стол – и того лучше. В красном углу икона царьгородского письма и шитый рушник: Настасья приметила кривые стежки и улыбнулась: сама-то вышивать мастерица.

– Зина, говоришь, ты чистила ложницу? – Ульяна придирчиво оглядела пол, лавки и даже бревенчатые стены. – Молодец, справно. Скажи, а в дому кто метёт?

– Так кого Дарья Серафимовна покличет, тот и делает. Утресь Анютка Ружниковых хлопотала.

– А кто стряпает? – Ульяна спустила с головы теплый плат, скинула шубейку на лавку.

– Тётка Полина. Боярин Вадим ее с собой привез, когда взял Порубежное под свою руку, – Зинка суетилась, тянула с Насти шубку.

– Ой, Зина, рукав оторвёшь, – хохотала Настасья. – Сама я, ты не хлопочи. Вот бы теплого испить. Взвару или еще чего?

– Принесу! – девка бросилась к дверям. – Мигом обернусь!

– Проворная, старательная, а сноровки нет, – Ульяна глядела в спину убегавшей Зины. – Ничего, выпестую, будет наилучшей девкой на подворье. Вот бы узнать, чем она насолила Дарье.

– Тётенька, а чего вдруг насолила? – Настя пошла к ставенкам и распахнула их пошире.

– Ближницу свою она бы к приживалкам не пустила. За Зинкой пригляжу, человек новый, что у нее на уме неведомо, – Ульяна устало опустилась на лавку, прижалась головой к бревенчатой стенке.

Настасья оглянулась на тётку да вздохнула тихонько. С Ульяной жизнь непростая: суровенькая она, неласковая. Иной раз казалось боярышне, что та ее недолюбливает, а то и вовсе с трудом терпит возле себя. Бывало, примечала теплый Ульянин взгляд – тоскливый такой, жалеющий. Но тем все и кончалось: тётка близко к себе не подпускала, не голубила, но боярышню пестовала, следила и за одежкой, и за повадкой.

– Взвару пить не станем, еще нашепчут, – Ульяна хлопнула себя ладонями по коленям. – Ну чего ж так-то сидеть? Собирай исподнее, в баню пойдем. Зину с собой не пустим, еще сглазит чужих-то. Сначала я в парную, а ты постережешь. А ужо потом сама сбегаешь. Ну чего, чего встала столбом? Торопись!

Настя проворно прихватила плат из сундука, увязала в него чистое, потянулась к своей шубейке, но раздумала и подала одежки тётке. Потом накинула теплое и пошла за Ульяной по просторным сеням.

Подворье встретило неласково: косые взгляды девок, работных, что суетились по хозяйству и льдистый снежок. Настя сжалась, запахнула полы одежки и опустила голову пониже, только потом и спохватилась, что плат на волосы не накинула.

– Ой, мамоньки, откуль такие кудряхи-то? – Шептала одна деваха другой, стоя за углом хоромины. – Глянь, Палашка, не коса, а шкура баранья.

– Помолчи, – отшептывалась другая. – Зависть точит? Твои три волосины и ейный сноп. Вона как блестят, аж без солнца слепят.

У ворот увидала Настя знакомца своего, десятника Бориса, тот поклонился и едва приметно улыбнулся, а боярышня – в ответ. Из-за угла хоромины показался влюбчивый Лексей, просиял, глядя на Настю, дернул с головы шапку и прижал к груди, мол, рад тебе.

– Настасья, лясы точишь? – ворчала Ульяна. – Только приехала и позорить себя принялась? Ступай уж, бесстыжая, – тётка пнула боярышню в спину. – А вон и Зинка наша бежит, раскрылетилась.

– Куда ж вы? – запыхавшаяся девка глаза пучила. – Я взвару принесла, остынет.

– После, – махнула рукой Ульяна. – Веди мыться.

А та что, повела. Вслед за ними двинулась и Настя, старательно отводя взгляд от красивого Лексея, что так и стоял без шапки, так и высверкивал взором на боярышню.

Баня – душистая, жаркая – приняла хорошо: парок легкий, водичка прозрачная. Настя с Ульяной попарились, согрелись и уж потом, надев чистое, расчесав косы, быстро ушли в ложницу. Там поели сторожко то, что притащила Зинка, а по глубокой темени, после молитвы улеглись на широкие лавки под теплые шкуры.

Настасья все вертелась, уснуть не могла. Шутка ли, сколь всего повидала, сколь разговоров разговаривала. Как тут сну прийти, когда в голове от думок тесно? Да и тоска накатывала. Тяжко на новом-то месте, неприютно. Вспоминался домок прежний, маленькая ложница и образок в углу, котейка, что любил спать рядом с боярышней, мурчал и бок согревал.

Молодость свое взяла, а как иначе: уснула боярышня, да крепко, сладко. Так бы и проспала хмурое, муторное утро, если бы не окрик тётки:

– Вставай, засоня, – Ульяна крепенько ухватила плечо Насти и трясла почем зря. – Хозяин пожаловал.

– Ой… – боярышня подскочила, заметалась по светелке, не зная за что хвататься: то ли косы чесать, то ли одежки накидывать.

– Не суетись, обождем, – Ульяна стояла у окошка и смотрела на подворье через малую щель ставенки. – Сразу бежать и кланяться – только гневить боярина. Пусть передохнет с пути, взвару испьет, умоется. Там, глядишь, добрее будет. Ты, Настька, не наряжайся особо. Очелье попроще, летник нешитый.

– Тётенька, а если не по нраву придемся? По миру идти? – Настя опомнилась, накинула на рубаху старую запону и собралась на двор.

– Болтушка, – Ульяна и не сердилась, а будто вслух раздумывала. – Не нищие мы, так и знай. Ежели боярин Норов даст отворот поворот, осядем возле Тихоновой пустыни. Там и братия крепкие, и торг рядом. Малость накоплено у меня, не пропадем. Ты вон писать примешься за мзду малую, ну, а я найду дело. Там, глядишь, жениха сыщем. Боярского сословия тебе не видать, а купчину какого почище – можно. Ты девка справная, лицом пригожа. Не красавица, но мила и кругла там, где надо. Косы вот… – тётка оглядела простоволосую Настю, – как нарочно кто в кольца сворачивал.

Настасье только и осталось тяжко вздохнуть и опустить голову. Уж сколь годков над ней потешались за кудряхи-то. И вот что чудно – девки злобно, а парни – с огоньком во взоре. Боярышня хоть и молодая, а уж догадалась, что одни от зависти, а другие – от любования.

– Я на двор, тётенька. Кликнуть Зину?

– Ступай, кликни. И на глаза Норову не попадайся покамест.

По сеням Настя шла сторожко, все прислушивалась, не идет ли хозяин. Дошла до двери и выскочила на крылечко, вздохнула глубоко, приняла в себя сырой морозный дух ранней весны. По приступке сошла проворно, кинулась за угол хоромины и дальше до высокого забора.

У широкого овина на задке двора зачерпнула из тугобокой кадушки водицы и умылась радостно. Любила холодок на лице, видно с того и заулыбалась, и обнадежилась. Миг спустя услыхала голос Зинки:

– Боярышня, что ж ты, – сокрушалась девка. – Я б метнулась и принесла водицы-то.

– Полно, Зина, я и сама не без рук, – улыбалась Настасья. – Ты вон тётеньке снеси, она обрадуется. Ох, а чего ж зипун на тебе продранный?

– Вечор на подворье опять серый прибегал, – Зинка глаза выпучила и подалась к боярышне. – Пёс тут бродит, Дарья говорит, что сатана в обличии. Я на двор побежала, а он из-за сарайки как прыгнул, да как за рукав меня ухватил. Насилу отмахалась, хорошо рядом палка лежала.

– Как это сатана? – Настя едва не рассмеялась. – А глаза какие? Как адский пламень?

– Не, – помотала головой Зинка, – серые, блесткие, вот такие здоровущие, – изогнула руки, мол, вот какие.

Настасья задумалась на малый миг, но не смолчала:

– Вранье, Зинушка, не слушай. Был бы сатана, так не кусал, а подманивал, душу твою в темень уводил. Сулил бы много и расплату просил непомерную. Пёс он и никто иной. Может, голодный, как мыслишь?

Зинка почесала бок, поразмыслила:

– А пёс его знает, – и прыснула смешком.

Настя и сама захохотала, а чего ж не посмеяться? Смех-то лучше, чем слезы, да и в такую хмарь от него теплее да уютнее.

– Ох, – Зинка провздыхалась, – боярышня, дай тебе бог, хоть душу отвела. Со мной тут и не говорит никто, токмо шпыняют. А ты вот… – девка оглядела Настю, – добрая. Стерегись, народец тут суровый, обидят. Ежели что, помогу, чем смогу. А и белые у тебя зубы, отродясь не видала такого. И ямки на щеках дюже отрадные. Вечор девки шептались, что косы у тебя, что шерсть овечья, так ты не слушай, то от зависти.

Настя по доброте душевной едва слезу не обронила, сунулась к девке обнять, а та и замерла. Потом уж опомнилась и сама обняла боярышню, хоть и не по уряду.

– Зинушка, ты ступай к тётеньке, она ждать-то не любит. А я скоренько.

– Пойду, а куда деваться? – улыбнулась девка и ушла.

Настя огляделась: высокий забор частоколом, сарайки плотно друг к дружке. Хоромина виделась горой, чудилась неприветливой. Муторно, темно и слезливо стало боярышне. Уж на что любила новые места, но тут совсем запечалилась.

– Как в темной клети. Грудь давит, дышать нечем, – прошептала тихонько. – Вот бы к Тихоновой пустыни, там рощи светлые и отец Илларион близехонько. Я б колечко продала… – Настя подняла руку и оглядела перстенек с тощей* бирюзой, то малое, что осталось ей в наследство. Едва не заплакала, так вдруг жалко стало колечка, ведь одна только память и была о батюшке с матушкой.

– Боярышня! Торопись, тебя тётка кличет, – Зина манила из-за угла.

– Иду, Зинушка, – Настасья сглотнула непрошенные слезы и пошла к хоромам.

Там взяла ее в оборот тётка Ульяна: сама одежки выбрала, сама косу сметала и надела очелье на гладкий белый лоб.

– Ну с богом, – Ульяна оправила шитый бабий плат и двинулась к гридне, куда уж позвали перед очи хозяина, боярина Вадима Норова.

От автора:

Бабья половина - чаще всего самая высокая часть дома. Бабью половину еще называют - терем. Мужчины старались не заходить туда. А в поздней феодальной эпохе Руси - в терем не пускали никого, кроме мужа, отца или брата. Женщины жили практически в заточнии. В книге автор допустила более свободные нравы по причине только зарождающегося неравенства между мужчинами и женщинами после Крещения Руси.

Тощая бирюза - просто маленький камешек. Худой, тощий, невзрачный.

Глава 3

Боярин Вадим, сидя на широкой лавке в гридне, слушал писаря своего, поглядывал в окно на хмурое небо. По ранней весне все вокруг виделось муторным, серым, с того и боярин смотрелся суровым: взгляд недобрый, губы поджаты, брови насуплены.

– Второго дня прошел последний обоз в Развалки, – писарь хрипло откашлялся. – Нынче будет конный отрядец до Лямина, боярин Пашков упредил, воя прислал. Дед Ефим говорит, что вскоре лёд на реке вскроется.

Вадим изогнул бровь и посмотрел на писаря:

– Никеша, ты еще у бабки-шептуньи пойди вызнай, сколь тебе жить и какой лихоманки опасаться. Дед Ефим под носом у себя ничего не видит, а тут на тебе, вещать принялся.

– Так-то оно так, – почесал нос старый писарь. – Но дед говорит, коленки у него ноют, а то верный знак, что тепло грядет.

– Коленки, значит, – Вадим прислонился головой к стене, глаза прикрыл устало. – У меня вот уши ноют такое слушать. Добро б кто другой говорил, но ты, Никеша, ты-то чего?

– А чего я? – дедок склонился к малому столу, принялся перебирать свитки, связки берёсты* едва не опрокинул чернило*, писало* выронил. – И у меня коленки ноют. Старый я, сколь еще мне тут спину гнуть? Вон пальцы вспухли, глаза не видят. Отпусти ты меня Христа ради.

– Опять завыл, – Вадим встал с лавки и двинулся к старику. – Сказано, работай. Ты, Никеша, вроде умный мужик, поживший, тебе ли не знать, что без дела быстрее отойдешь в мир иной. А ты еще за грехи свои не ответил, не расчелся.

– Тебе ли мои грехи считать? Ты что ль отпускать мне их собрался? – писарь голову поднял, глянул на боярина недобро. – Смотрю на тебя, Вадимка, и разумею, что возле тебя тошно. Ни слова доброго, ни жалости. Откуда ты такой явился? Бес послал меня мучить на старости лет?

Боярин не осердился, ответил спокойно:

– А то ты не знаешь откуда я? Пять зим тому сам меня встретил, за руку водил, обсказывал как тут живется и бедуется. Ты, Никеша, один на всю округу писарь. Прикажешь мне самому буквицы выводить для князя? А кто ворога будет гнать? Дед Ефим? Или ты, болячка коленочная?

– Нового писца сыщи, – буркнул дедок. – Злата посули.

– Дураков-то нет в Порубежное ехать. Сколь ищу, знаешь?

– Сам научи, – Никеша чуть опомнился и смотрел теперь жалостливо. – Или мне кого дай в обучение. Наш отец Димитрий – поп дюже строгий. У него не наука, а казнь лютая. Не однова я тебе говорил, спихни ты его в Берестяное, пусть там народ стращает.

– Да ну, спихнуть? А кто вместо него сотню поднимет, если меня или полусотников посекут*? Ты воев на рать водил? А он – да. Вот то-то же, – Вадим и говорил-то беззлобно: такие речи не впервой меж ним и писарем. – И где боярыня Ульяна? Приветить не идет.

– Умная, вот и не идет, – ворчал старый. – Я б своей волей к тебе не потащился. Глянь на себя, Вадимка, ты ж нелюдимый стал. Молчишь, брови гнешь и говоришь только со мной. Для иных указы и взор изуверский. Последний раз на прошлую весну улыбку кинул Матрешке вдовой и все. Седалищем к коню прирос, мечи к рукам прилепил, вот и вся твоя жизнь. Только и радости, что злата стяжаешь. И на что оно тебе? Сундуки лопаются, закрома под потолок, а ты и кафтана нового ни разу не вздел.

– Не скули, Никеша, я завтра поутру на ближнюю заставу тронусь, тебе передышка, – Вадим обернулся к дверям, заслышав легкие шаги по сеням.

В гридню вошла тётка средних лет, за ней показалась девица, годков семнадцати или около того. Вадим выпрямился и ухватился за старую воинскую опояску – крепкую, но потертую.

– Здрав будь, Вадим Алексеевич, – боярыня склонила голову, привечая.

– И тебе здравствовать, Ульяна Андреевна, – поклонился и Норов. – Хорошо ли приняли?

– Дай тебе бог, приняли хорошо, как в родном дому, – улыбнулась боярыня. – Твоей добротой не пошли по миру.

– Полно, об чем речь. Перед мужем твоим покойным я в долгу, так не ему, а тебе верну. Напрасно сразу не написала, что бедуешь и по чужим домам живешь. В Порубежном для тебя всегда место сыщется. Живи, хозяйничай. Будет тяжко, без дела обитай, никто слова не скажет, – вроде и говорил боярин хорошее, а все будто с холодком, несердечно.

– Благодарствуй на добром слове, – Ульяна поклонилась урядно, боярского в себе не уронила. – Я аукнусь тебе, Вадим Алексеевич. Со мной вот сирота, дочка боярина Петра Карпова. Зовут Настасья. Ты уж не гони ее, при мне она лет с десяток.

Вадим мазнул взглядом по девице, но не удержался и взглянул вновь. Вроде не красавица, но и обычной не назовешь: брови темные, на щеках ямочки, сама ладная и гладкая. Плечи ровно держит, а голову клонит, как и положено боярышне. Очелье простенькое, а вот косы…

Боярин загляделся, да не на девицу, а на ухо ее; вот ведь чудо, прядка волосяная над ним ровно лежала, а потом взяла, да и выскочила, да и завилась в кудряху. Вадим сморгнул прежде чем уразумел – волосы-то не живые, завиваются просто так, а не по хозяйской хотелке. Пока ресницами хлопал, над другим ухом такая же завитушка взвилась.

– Живите, – опомнился Норов. – Одной ложницы, должно быть, мало? Укажи Дарье-ключнице для боярышни свою выделить. Вот еще что, Ульяна Андревна, ты в послании указала, что в доме боярина Лопухина жила. А чего ж уехала? В княжьем городище веселее и легче.

– Занедужил боярин, – Ульяна говорила тихо, внятно. – Слёг и своих узнавать перестал. Жена его, Людмила, порешила, что я не нужна более на хозяйстве.

Вадим слушал и разумел, что непростая перед ним баба. Не жалилась, слёз не лила, на долю свою не роптала, да и держалась получше многих тех, кто попадал в боярскую гридню: знал Норов, что его опасаются, сторонятся. Следом приметил льдистый и цепкий взгляд Ульяны, а потом углядел и руки ее, сложенные урядно и уверенно. Знал Норов, что только бывалые вои так спокойно стоят и так тихо дышат, готовясь к рати.

– В дому бываю наездами, – Вадим порешил, что и так уж много слов ненужных наговорил. – Надо, чтоб пригляд был. На подворье люблю тишину, на столе – щи густые, кашу, пироги рыбные иль грибные. По холоду взвар травяной, по теплу – квас. Пива в срок, медовуху. Много не попрошу, но что обсказал, изволь блюсти. Человек ты для меня новый, а потому не обессудь, но пока за тобой пригляжу. Не из неверия, а по осторожности. Разумеешь, Ульяна Андревна?

– Разумею, Вадим Алексеевич, – боярыня вздохнула легче и чуть приметно улыбнулась. – Иного и быть не может. Чужак в дому, без пригляда никак. Так что, ключи-то у хозяйки забирать?

Вадим прищурился, кивнул, а уж потом и высказал:

– Бабьих склок терпеть не стану. Дарье указ дам, а там уж твоя забота. Что, Ульяна Андревна, не много ли на тебя взвалил? Откажись, живи в хоромах безо всякого дела.

– Без дела сидеть непривычна. Сдюжу. – Только и молвила, но Норов поверил: повадку людскую знал хорошо.

– Добро, – кивнул. – Отказа ни в чем не будет. Денег ли, рухляди какой проси для себя смело. Ежели что, вот у Никифора спрашивай. Муж бывалый и мудрый.

– Благодарствуй за посул. Все уяснила, – Ульяна кивнула в ответ. – Донимать тебя, боярин, не стану.

Мига не прошло, как смелая тётка поклонилась и повернулась уйти, а вот Настасья задержалась, замялась. Вадим глянул на боярышню и замер; девица глаза-то подняла и смотрела прямо на него, потом сморгнула раз, другой и кинулась за тёткой.

Вадим чуть головой потряс, словно очухался, и уж в дверях окликнул боярыню:

– Ульяна Андревна, а кто послание выводил на берёсте? Ты сама?

– Нет, – качнула головой боярыня. – Настасья писала. Сколь годков была в обучении у отца Иллариона. Знаю, что девице неурядно, но вот привязался к ней поп, ругал меня, что не пускаю науку постигать. Пишет боярышня, счет разумеет, говорит по-всякому. Настасья, обскажи сама.

– Цареградцев разумею, фрягов*, северян. И ответить могу, только вот фрягам с заминкой.

Говорила она тихо, чуть опустив голову, безо всякого хвастовства. Вадиму голос понравился: нежен, напевен. А помимо того еще и сама боярышня удивила: редким случаем брались попы обучать грамоте, а уж тем паче девиц, а стало быть, непростая перед ним.

– Чему еще учил? – спросил просто так, ответа не ждал, но желал иного. Хотел еще раз поглядеть в глаза кудрявой Настасьи, не успел разобрать какого цвета – серого иль голубого? А, может, иного какого? Вдруг поблазнилась синева небесная?

– Рассказывал, как пращуры наши жили. Говорил, как идти к далеким землям, указывал где реки большие текут, где моря соленые, а где городища из камня, – Настасья залилась румянцем, голову опустила совсем низко.

Норов уж собрался ответить, но влезла Ульяна:

– Прости, боярин, заговорили тебя совсем, – дернула за рукав Настю. – Идем. Не докучай хозяину, – и повела боярышню за собой.

Вадим смотрел вослед неотрывно, а когда обе шагнули через порог, едва дугой не изогнулся, чтобы еще раз глянуть на кончик девичьей косы, что так чудно кучерявился.

– Слыхал, Вадим Алексеич? В иных местах попы и девок обучают, а у нас? – писарь хмыкнул глумливо. – Боярин, ты слышишь ли меня? Чего там увидал?

– Тебя попробуй не услышь, два дня кряхтеть будешь и злобой плеваться, – Вадим отошел от дверей и встал возле писаря. – Ты вот с фрягами говорить можешь?

– Фряжская речь красивая, – Никифор задумался, подпер щеку рукой. – Помню, проходила ладья мимо нас, так там парень пел, да ладно так, звонко. Боярышня Настасья так умеет, нет ли? Надо вызнать.

– Вызнай, – кивнул Вадим. – Только не заговори девицу до смерти. Я-то привычен, а она сомлеет.

– Э, нет, Вадимка, – писарь покачал головой. – Девчушка веселая, с интересом ко всему. Когда ты говоришь на заставу? Утресь? Вот и поболтаем с ней всласть.

– А я что, помеха? – Вадим взялся за свиток дорогой бумаги* с княжьей печатью.

– А то! Девка на тебя глаза поднять боялась. А вот на берёсты поглядывала, я уж было испугался, что шею свернет. Боярышня пригожая, светлая. Тяжко ей тут будет, пташке.

– Ты, Никеша, ступай в вещуны. Все наперед знаешь и угадываешь. Давай я тебя и деда Ефима в лесу поселю, гадать по коленкам станете. Забогатеешь. Людишки к тебе за советом пойдут, курьими яйцами платить станут и деньгу отдавать, – Вадим и сам не разумел, с чего вдруг осердился на слова о пташке. – С чего ей тяжко-то будет? Чай, не простая, боярского сословия, в моем дому на всем готовом.

– И чего я, старый дурень, с тобой разговоры разговариваю? Это как с поросём беседу вести, ты ему про душу, а он тебе про харчи хрюкает, – писарь махнул рукой на боярина и взялся за писало. – Кому писать-то? Дубровину? Чтоб прислал из Шорохова отрядец?

Вадим вмиг выкинул из головы и кудряхи, и пташку, и небесную синеву:

– Ему. Пиши, чтоб конных выслал. Река вскроется, заставы отрежет от Порубежного. Надо десятников собирать, отправлять к засеке полусотню. Пиши, Никеша, пиши.

Через малое время в гридню влезли десятники, и завелся привычный для ранней весны разговор: про реку, половодье, про заставы, что долгое время будут сами по себе. А еще про Порубежное, про людишек, которым придется обновлять и рвы крепостные*, и броды корягами заваливать*.

К полудню Норов объехал с ратными крепостицу, обсмотрел заборола, велел поправить частокол, напугал кузнеца, что поставил тигель* свой близ подворья: не желал боярин пожара средь густо понатыканных домков. Не обошел вящей заботой и малый торг: изогнул бровь и тем шуганул с места двух ушлых мужиков, что принялись торговать последней мукой – гнилой и червивой.

Обратной дорогой ехал молча, едва поводьев из рук не выпустил. Все смотрел вокруг на смурных людишек, на грязный снег и высокие заборы, вспоминал писаря и его речи про пташку.

– Заноза ты, Никешка. Чем Порубежное плохо? Частоколы высокие, вои бывалые. Живи себе, никого не опасайся, – ворчал Вадим сам себе, поглядывая на подворье дядьки Захара – мужика вороватого, но смекалистого.

Только успел подумать о пройдошистом хозяине, так тот и сам вышел из домины:

– Здрав будь, – поклонился Захар.

– Где ж сенцом разжился, Захарка? – Норов по давешней привычке сразу приступил к делу, безо всяких досужих разговоров.

– А где разжился, там уж нету, – развел руками вороватый. – Боярин, за свою деньгу брал, ей-ей.

– Ей-ей, говоришь? – Вадим в лице не поменялся, всего лишь глянул в глаза Захара. – Третьего дня ближник мой видал возок у дальних схронов. Возок приметный, полозья широкие, не нашенские. Такой лишь у тебя имеется. Вот что, Захар, свези туда, где взял, а сам ко мне на подворье для задушевного разговора. И деньгу прихвати ту самую, которой за ворованное сено расчелся.

– Боярин…я… – Захарка малость посинел, плечми поник. – Не брал я.

– Само к тебе привалило? – Вадим тронул коня. – Захар, а, может, выпнуть тебя из Порубежного без семейства? Один по миру пойдешь, вот только далеко ли ушагаешь? В первой же веси чиркнут тебя по горлышку за жадность твою неуемную. Чтоб не мотало по свету, хочешь я сам тебя? Голову-то быстро снесу, ты и не заметишь.

Захар рухнул на коленки прямо в талый грязный снег:

– Боярин, смилуйся, бес попутал.

– Сколь раз еще миловать? До темени на подворье явишься и примешь волю мою.

Норов не стал слушать, как голосил вороватый, и двинулся прямиком к дому. Спешился, хотел уж на крыльцо ступить, но услыхал девичий смех, да такой отрадный, светлый. И не так, чтоб любопытно было, но признал голос боярышни Настасьи, потому и заглянул за угол хоромины, вызнать с чего хохот заливистый.

На оструганной лавке под бревенчатой стеной домины сидели боярышня и девчонка-сирота, Норов припомнил, что зовут Зинкой. Обе шептались об чем-то своем, и по всему видно, что говорили глупое девичье.

– А ты что ж? – Настасья глаза округлила.

А Вадим наново замер. Нет, синева в глазах Настасьи боярину не поблазнилась, но то не небесное было, а с зеленцой. Норов очнулся и оглядел боярышню с ног до головы, приметил и перстенек с бирюзой – тощий, небогатый –, и старые сапожки на небольшой ноге, и шубейку, что поистрепалась, облезла на локтях и вороте.

Но более всего любопытничал боярин на кудряхи, те выползали из-под простой шапочки с тонкой оторочкой заячьего меха. Вадим застыл, разумея, что косы-то солнечные, как пшеничка. Кудри пушистые, занятные, и смотреть на них улыбчиво и потешно.

А меж тем девицы болтали, будто птахи щебетали:

– А я как закричу! Батюшка мой с лавки-то и сверзился, – смеялась плечистая Зинка.

Вслед за ней и боярышня захохотала, а Норов опять дышать забыл. Зубы у Насти белые, ямочки на щеках отрадные, да и смех ее летел по подворью, будто редкая райская птичка. Не помнил Вадим, чтоб у его хором вот так-то веселились, почудилось, что солнце выглянуло из-за тугих жирных туч.

Норов голову к плечу склонил, глядя на боярышню, да и разумел сей миг – девчонка перед ним. Взор чистый, как у голубки, на гладком лбу нет складки горестной, а стало быть, в жизни своей недолгой не видела ни беды большой, ни обмана, да и сердце себе не тревожила, не рвала.

– Прости, Вадим Алексеевич, донимают тебя. – Голос Ульяны послышался за спиной. – Вмиг разгоню бездельниц.

Не успел Норов и слово молвить, как грозная боярыня накинулась на хохотушек:

– Ты, – Ульяна указала на Зину, – в светелку*. Скажи Дарье, я велела усадить тебя за урок* и до темени. И чтоб головы не поднимала. – Потом и Насте высказала: – А ты за мной.

Вадим двинулся к крыльцу, разумея, что достанется смешливой боярышне от тётки, но унимать сердитую не стал: в бабьи дела лезть зарекся.

Уже в гридне Вадим опомнился, обругал себя за мысли пустые. Глянул на сладко спящего на малом столе Никешу и затосковал. С чего тоска и сам бы себе не ответил, но сердце заныло, затрепыхалось и стукнуло о ребра, будто вырваться хотело.

– Пташка в клетке… – боярин сам себе сказал непонятное и разумел давешние слова старого писаря. – Ей бы, кудрявой, веселиться, по рощам бегать, песни петь, а она в крепости при тётке суровой. Не уйти, не продышаться.

Сказал, вспомнил себя пять зим тому назад, да понял – и он пташка в клетке. Одна разница – Настасью тётка за собой привела в Порубежное, а он сам сунулся по гордыне и жадности.

От автора:

Берёста - на Руси до воявления бумаги писали на выскобленной и расслоеной бересте. Вдавливали буквы.

Чернило - чернила. На Руси их делали из ягод или трав с добавлением ржавчины с железа. Это придавало чернилам коричневый цвет.

Писало - стилус. Им выдавливали буквы на бересте.

"Кто поднимет сотню" - Традиция участия российских священников в военных походах солдат и офицеров появилась много веков назад – фактически с появлением на Руси христианства. Оружия в руки они не брали, но при необхоимости могли возглавить отряд и повести его в бой. Многие из церковнослужителей перед тем как принять сан были военными. В данном случае Вадим говорит, что местный поп Димитрий раньше был рантиком и не простым.

Фряги - итальянцы.

Дорогая бумага - на Руси долгое время бумагу покупали за границей. Чаще всего везли из Италии. Свое производство началось в 16 веке при Иаане Грозном.

Рвы крепостные - да, и в древней Руси вокруг крепостецй рыли канавы, рвы.

Броды заваливать корягами - чтобы враг не смог пройти

Тигель - это ёмкость для нагрева, высушивания, сжигания, обжига или плавления различных материалов

Светёлка - самая светлая комната в доме. Выбиралась специально для женщин и их рукоделия, чтобы дольше было светло и можно было работать

Урок - женщинам давали определенное задание: шить вязать, прясть и т.д. Это называлось уроком.

Глава 4

Настасья потирала ухо после тёткиной науки. Такое не впервой, но нынче обидно. Ведь только уселись с Зиной поболтать, вздохнуть, а тут на тебе – Ульяна.

Не за ухо горевала боярышня, а за девку добрую, что из-за нее сидела теперь в светелке и глаза щурила по темени. Знала Настя, что тётка урока не облегчит, а то и вовсе подкинет работы. Не любила Ульяна бездельников, не привечала и учила, как могла.

Со вздохом взялась Настёна за пяльцы и принялась выводить узор, затеянный еще в княжьем городище. А руки-то и не слушались, все норовили упасть на колени и замереть.

Настя и не противилась, уронила и канву, и иголку с нитью, прижалась головой к бревенчатой стене, глянула в окошко на тусклый свет и высокий забор: тоскливо, муторно, одиноко.

– Опять бездельничаешь? – в дверях показалась Ульяна. – Ступай, сыщи Дарью, пусть девку даст перенести поклажу. Боярин тебе ложницу выделил, вот там и будешь сидеть, коли работать не желаешь.

– Тётенька, отпусти Зину, то не ее вина, моя, – Настя просила, да горестно так.

– Вон как? – Ульяна прищурилась. – С чего бы? Не пущу, виновата. Наказание исполит, иным разом неповадно будет.

Настасья редким случаем шла поперек тёткиной воли: тех споров и было-то разочка два, много – три. Но нынче чуяла за собой правду, да и просила не за себя:

– Я велела со мной говорить, – Настя поднялась с лавки и выпрямилась, глядя в прищуренные глаза Ульяны. – Почто ее за меня? Мой указ был, с меня и спрос.

Тётка сложила руки на груди, голову к плечу склонила:

– Упёрлась? Было б из-за кого.

– Отпусти, – Настёна говорила тихо, тряский голос прятала и глаз не отводила: стучала кровь в висках, страх колкой изморозью бежал по спине, коленки подгибались.

Ульяна глядела долгонько, молчала, а потом кивнула:

– Что ж, твое слово. Отпущу, а ты ответишь. Утресь боярин Вадим со двора тронется, так ты его гридню вычистишь. А когда вернется, самолично ему взвар носить станешь. Гордыню поумеришь. Взялась указы девкам давать, так сама прежде потрудись.

– Как скажешь, – Настасья чуть склонила голову. – Дозволь Зину мне в помощь, поклажу таскать.

– Ступай, сама ее забери и сама укажи, что ей должно делать, – тётка отвернулась и ушла.

Настя улыбнулась, оправила очелье и бегом в девичью! В сенях остановилась, взглянула на боярскую гридню, опасаясь встретить хозяина, что показался ей недобрым и заледенелым. Пока выжидала, ухо наново загорелось. Пришлось тереть краснючее, унимать досадный зуд.

– За дело? – Голос за спиной – тихий, но страшный – заставил Настасью вскрикнуть.

Обернулась боярышня и напоролась на стылый взгляд боярина Вадима. Пока ресницами хлопала, пока думала, чем ответить, он смотрел на проклятое ухо и бровь изгибал.

– За безделье, – пролепетала и голову опустила.

– Кто ж поучал? Ужель сама боярыня Суворова расстаралась? – и вроде не сказал ничего дурного, а все одно – страшно.

Настя промолчала, не желая говорить об Ульяне скверного.

– Что ж в глаза не смотришь? Стыдишься? – боярин Вадим говорил степенно, но Настасье чудилось, что потешается.

Вздохнула боярышня и ответила, как сумела:

– Стыжусь, – голову подняла и взглянула прямо в глаза боярина. Тот прищурился и взора не отвел. На малый миг показалось Насте, что Норов вздумал улыбнуться.

– Чего стыдишься? Что присела на лавку и посмеялась всласть? Мое подворье справное, работных хватает. Никто не заставляет боярскую дочь гнуть спину с утра и до темени.

И снова Настя промолчала, не говорить же, что тётка не щадит, не рассказывать же, что отправила гридню чистить как простую чернавку.

– Что ж молчишь? Отвечай, коли спрашивают, – надавил голосом, подвинулся ближе.

– Вадим Алексеич, боярышня я лишь по рождению. Ни кола, ни двора. Приживалка. Твоей милостью и сыта, и обогрета. Так чем отплатить тебе? Только работой. А я вот… – Настя развела руками, мол, оплошала.

– А я расчета не просил, – Норов чуть насупился.

Настя попятилась, уж очень страшен был боярин: глаза студеные как тучи осенние, плечи широченные, кулаки пудовые. Пока ресницами хлопала, пока слова искала, Норов отступил:

– Ты с подворья-то выходила? В церкви лоб перекрестила? Крепость видала? На торгу была?

Настя и вовсе потерялась. Как ответить, если тётка не велела за ворота выходить?

– Утром ступай, погляди по сторонам, авось не будешь, как пташка в клетке, – сказал по-доброму, да так, что Настя замерла: откуда узнал, что тоскливо в дому, как угадал про клетку?

– Возьми с собой девку, с которой давеча хохотала. Она местная, укажет, – боярин уж было повернулся уйти, но остановился. – Новой ложницей довольна, нет ли?

Настя спохватилась бежать, ведь напрочь забыла, что шла Зину вызволять!

– Ой, – только и пискнула.

Боярин оглядел заполошную, чуть приметно улыбнулся:

– Брысь! – и присвистнул легонько, будто дитя малое подгонял.

Настя метнулась к дверям, но себя остановила, обернулась и поклонилась низко:

– Благодарствуй, боярин, – высказала и кинулась в девичью.

Дверь боярышня отворила так, что та об стену бухнула, всполошила Зину.

– Идем, Зинушка, – Настя поманила девицу. – Мне помогать станешь. Боярин у нас добрый, ложню мне выделил. А утром велел по крепостице гулять и тебя с собой взять. Рада ли?

– Какой? – Зинка глаза округлила. – Доброй? Это Норов-то? Ты, Настасья Петровна, дюже доверчивая. Боярин наш – вой по крови. Ему человека порешить, что нос утереть. Жалости никакой, тепла – и подавно. Откуль ты взяла, что доброй? Смешно же.

Настасья задумалась и крепенько. Еще о прошлом годе говорил ей отец Илларион, что вои непростые люди. Души губят – и свои, и чужие – хоть за правое дело, хоть за скверное. Мало кто из них совестью не мается, ведь нельзя спать аки дитё, когда кровь на руках. Но и иное сказывал, мол, не будь воев, смертей бы не убавилось, ибо живет в людях кровавое, толкает изводить друг друга. И ратники за всех берут грех на себя, обороняют, чужие души сберегают, а свои чернят.

– Откуда ж в нем жалости взяться? – Настя брови изогнула печально. – Его никто не жалеет. Вороги кругом.

Зинка ресницами захлопала, почесала бок:

– Ты боярышня, тебе видней. Но знай, от Норова пощады ждать не надобно. Он, может, не злой, токмо бездушный. Вот не знаю о тётке твоей, но не пустит она тебя за ворота. Уж дюже строгая.

И снова боярышня задумалась: Норова знала всего денек, а Зина с ним в одном городище жила, мало того – в одном дому.

– Ладно, Зинушка, чего ж сплетни разводить, идем одежки мои складывать.

И ведь пошли, а у двери ложни еще и захохотали. Девицы на то и девицы, чтоб не помнить долго дурного, а радоваться жизни молодой.

Всласть покопались в Настином сундуке, вынули все наряды, каких и было-то немного. Примерили и кольца височные, и сапожки тонкой кожи, подарок тёткин на прошедшие именины. Запону достали старенькую и снова посмеялись: там истерто, тут шов разошелся. Вытащили шапочку лисьего меха, да обчихались обе, облезла шапка, осыпалась рыжими волосинами на чистый пол.

– Небогатое у тебя приданое, Настасья Петровна, – Зинка смотрела жалостливо. – Я-то думала, что бояре живут понаряднее.

– Что есть, тому и рада, – Настя прибрала одежки в сундук. – Да и какая я боярышня, так звук пустой. Сирота без дома, без рода.

– Ой не скажи, – Зинка собирала мех с пола. – Боярскую кровь издалече видать. Ты ж себя-то не видишь, а я вот она, смотрю. И стать у тебя ненашенская, и руки тонкие, и личико белое. Не склочная, добрая, жалостливая. Таких в крепости нет и отродясь не бывало. Тут не до ласки, не до жалости, разумеешь? Попрёт ворог, так тут не жалеть надобно, а бить покрепче.

Настасья вздохнула тяжко:

– Так не своей волей я сюда. Нужда заставила.

– Не горюй, люди везде живут. Приобвыкнешься, а там, глядишь, понравится, – Зина взяла небольшой сундук и поставила к стене, вслед за тем, развернула новую шкуру, уложила на лавку. Оправила половицу, прикрыла ставенки. – А по мне, так с тобой я вздохнула легше.

– Зинушка, так по моей вине тебя наказали.

– Так не побили же, не выгнали. Какое ж это наказание? То жизнь моя всегдашняя. Не горюй, вскоре тепло придет, в лес побежим. Знаешь сколь у нас ягод? А орехов? Может, отпустит тебя Ульяна Андревна?

Дверь ложни распахнулась, на порог ступила тётка Ульяна:

– Прибрали? – огляделась. – Добро. Настасья, собирайся, боярин вечерять позвал за один стол с ним.

– Сейчас, тётенька, я мигом, – заторопилась боярышня.

Глава 5

Вадим сидел за широким столом, глядел на гостий своих и жалел, что позвал вечерять вместе с ним. Разговоров долгих вести не умел, да и не любил. Боярыня Ульяна обсказывала по хозяйству, Норов кивал в ответ и молчал. Молчала и Настасья, склонив голову, глядя в мису с постными щами.

И не то, чтобы Вадим скучал, но досадовал, что боярышня молчит. Сам не знал, отчего хотел слушать кудрявую девчонку, но ждал от нее хоть слова, хоть полслова.

– Как мыслишь, Вадим Алексеевич, счесть кули с мукой? Иль ты уж знаешь сколь? – Ульяна вытерла губы платочком. – Вторым днем отправлю на местный торг работного. Дарья рушники заставляла вышивать, так девки целый сундук натворили. Пусть продаст хоть за малую деньгу, чего ж добру пропадать.

– Отправь, – кивнул Норов и глянул на Настю.

Та поднесла ложку ко рту и аккуратно прихватила снедь. Жевала тихонько, глаз не поднимала. Однова только и встрепенулась, когда вошел в двери рыжий кот и шмыгнул под лавку.

Вадим чуть повеселел, особо тогда, когда боярышня едва заметно повернулась и покосилась на животину. Видно, хотела разглядеть рыжего, а то и вовсе приголубить. Норов знал, что девицы к котам с лаской, вот с чего – не разумел. То ли потому, что пушистые, то ли теплые.

– А ну кыш! – Ульяна прикрикнула на рыжего. – Пошел отсюда, шерстнатый! – а потом девке за дверью: – Аня, чего встала? Гони его! Блох натрясёт!

Пока рыжая девчонка гоняла рыжего кота, Вадим глядел на боярышню. Та за животину тревожилась: глаза распахнула широко, в ложку вцепилась так, что пальцы побелели. Норов же разумел, что глаза у Настасьи ровно такие же, как и бирюза на худом ее перстеньке.

– Гони его, – наставляла боярыня Ульяна. – Да ставни прикрой, стемнело. Скоро ко сну.

Кот с громким мявом кинулся в сени, а проворная девчонка пошла выполнять наказ боярыни, затворять ставенки.

Вадим потянулся за пирогом, но себя не удержал и наново взглянул на Настасью. Снедь-то уронил и все потому, что увидал во взоре боярышни тоску и испуг. Одна только воинская выдержка и спасла Вадима от позорища, а так бы вскочил и ринулся оборонять кудрявую не пойми от чего.

Про пирог Норов забыл, все следил на Настасьей, а та неотрывно смотрела на девку, что закрывала ставни. Боярин и сам почуял, будто хоронит кто в большой домине…

– Не закрывай, – промолвил грозно. – Отвори оконце малое, дышать нечем. – Потом обернулся к Насте и едва приметно подмигнул.

Та уставилась на Вадима, брови высоко изогнула, а миг спустя улыбнулась, да отрадно так, тепло. Вадим приосанился, а потом и одернул себя, высмеял за то, что принялся с девкой играть, да глупость свою выпячивать. А следом опять дурость учинил:

– Что ж с подворья не выходишь? Городище не по сердцу? – спросил у боярыни Ульяны.

– Так дел много. Утресь в церковь собиралась с Настасьей, и все на том. Чего ж так-то бродить? – тётка вроде как удивилась речам Вадима.

Норов покосился на Настю: та тяжко вздохнула, выпустил из рук ложу и запечалилась.

– Ульяна Андревна, завтра после службы отправь боярышню на подворье Шалых. Там у большухи* лук с резьбой, надо разуметь чьи буквицы. Никифор не разобрал, так, может, Настасья Петровна справится? – врал и хитрил, зная, что Ульяна не отпустит девицу от себя запросто так без его наказа.

– Твоя воля, Вадим Алексеич, отпущу на малое время. Только негоже ей одной-то… – боярыня смотрела стыло, будто укоряла, еще и губы поджимала обиженно. – Я с ней не могу, дел невпроворот.

– Пусть девку возьмет, а опасаешься, так и ратного дам в провожатые. Эй, кто там есть?! – крикнул в открытые двери.

В гридню сей миг и вошел Алексей, пригожий востроглазый парень.

– Завтра сведи боярышню к Шалым. Гляди, чтоб не обидели, – Вадим махнул рукой, мол, иди, откуда пришел.

Молодой вой поклонился и шагнул за порог. А чего ждать, если все сказано? Норов давно уж приучил ратных не болтать лишнего и не ждать от него самого досужих разговоров.

– Настасья, буквицы разберешь и сразу домой, – тётка сердилась, но перечить боярину, видно, не осмеливалась. – В девичьей есть дела, да и урок свой должна исполнить. Помнишь ли?

– Все помню, тётенька, все сделаю, – Настя кивнула и потянулась к ложке, а вслед за тем еще и кус хлеба прихватила.

Вадим сам себя не разумея, радовался. И тому, что кудрявая есть принялась, и тому, что румянец появился на гладких ее щеках, и тому, что впервой за долгое время не чуял пустоты в дому. Какие ни есть, а живые души рядом, хоть и незнакомые совсем, пришлые.

С таких отрадных мыслей и сам есть захотел: и пирога взял, и горсть ягоды мочёной в рот кинул. И все бы ничего, но в дверях показался ближник Бориска Сумятин:

– Боярин, там Захарка притёк. Говорит, ты велел.

– Явился? – Норов встал из-за стола. – Вели огня подать, ратных зови, кто есть. – Кивнул гостьям и вышел безо всяких слов.

В сенях скинул кафтан на руки Бориса, и пошел на крыльцо, а там уж людно: вои собрались, работные огня принесли, девки жались за углом дома.

– Вот он я, – Захар стоял понурившись, головы не поднимал.

– А кто ты, Захар? – Норов злобу скрывал, себя удерживал.

– Кто? Так...эта...Андреев сын. По плотницкому делу мастер.

– Не завирайся, – Норов шагнул с приступок и протянул руку. – Вор ты подлый и никто другой.

Бориска без слов подал боярину крепкий кнут.

– Вадим Лексеич, пожалей, – Захар пал на колени, руками оперся о грязную твердь.

– Пожалеть? А ты людишек пожалел? Из схрона своровал, а чем скотину кормить, когда ворог придет? – Вадим развернул кнут со свистом, напугал Захара.

– Так сколь годков никто не напрыгивал на крепость, – заныл вороватый. – Чего ж сену гнить.

– Не разумел, значит? Слов не понимаешь, стало быть, кнута послушаешь, – Норов замахнулся и хлестнул по согнутой спине.

Вои смотрели с одобрением, а вот девки заохали, завыли. Сам Захар зашелся воплем, но Вадима тем не разжалобил. Еще пять крепких ударов и потертый зипун вора развалился надвое, сквозь него проглянула располосованная рубаха и кровавые рубцы.

– Будет с тебя, – Вадим кинул кнут на землю. – Деньгу отдашь Борису, то для воев на заставе. Они за тебя, гаденыш, живота не жалеют, а ты семьи их обносишь. Пшёл вон, и помни, еще хоть раз уворуешь, живым не уйдешь. Разумел?

– Разумел, разумел! – Захар размазал по лицу слезы. – Благодарствуй за науку!

Норов уж и не слушал подлого, повернулся и пошел в дом. Там в дверях наткнулся на Настасью и сжал кулаки. Боярышня стояла столбиком малым, смотрела испуганно и пятилась в сени пока не ткнулась спиной в бревенчатую стену.

Вадим чуял за собой правду, но от взгляда кудрявой заледенел, поникла в душе радость, что явилась за столом в гридне. Будто лишился чего-то боярин, с того и тоской окатило, и злобой:

– Ты чего здесь забыла? – рыкнул. – К себе ступай, не путайся под ногами.

Боярышню как ветром сдуло, а Норову только и осталось, что смотреть на кончик девичьей косы, что кудрявился так потешно.

Вадим пошел в ложницу, скинул рубаху и крикнул воды нести. Умылся наскоро и упал на лавку, хотел взвыть, да по давешней привычке сам себя и унял. Взвалил на себя ношу, стало быть, надобно нести: и руки в крови пачкать, и людей оборонять, и суд вершить.

Вспомнил, как лютым псом бился за то, чтоб получить от князя боярскую грамоту, ухватить землицы, взять под свою руку Порубежное. Как радовался дому новому и ратной сотне, и как тошно стало потом, когда понял – боярская ноша тяжкая, радости от нее с гулькин нос, а бед – воз и телега впридачу.

Через малое время Норов заснул, да сны видел вязкие, муторные, все об тех, кто лёг в сырую землю по его указу, да о других, которые по его воле приняли на себя тяжкую холопью участь.

Поутру вскочил, кликнул Бориску и велел седлать. Утричать не стал, торопился уехать из дома, что виделся клеткой похуже земляной ямы.

На крыльцо вышла провожать боярыня Ульяна, за ее плечом стояла и Настасья: голова опущена, коса гладко смётана. В глаза не глядела, руки в рукавах прятала. Вадим и вовсе озлобился, безо всяких слов взлетел в седло и увел за собой десяток воев на заставу.

От автора:

Большуха - Большак и большуха - главные в семье, обычно муж и жена, но не всегда. Большину (старшинство) могла передать свекровь одной из своих невесток при своей немощи, при этом большаком продолжал оставаться её муж

Глава 6

Тётка Ульяна после утренней службы говорила с отцом Димитрием у церковных ворот, держа крепко за руку Настасью. Видно, не желала отпускать боярышню по указу Норова. А сама Настя, едва не плакала от нетерпения, так хотелось побежать и поглядеть на народец, на торг, пусть маленький, но гомонливый.

Тётка как назло не торопилась, вела степенную беседу и все о божественном, о светлом. Настя вздохнула и смирилась, а чтоб терпеть было приятнее, раздумывала об том, об другом. Так учил отец Илларион, мол, человеку не дают скучать его же думки.

Церковь Насте понравилась: просторная и светлая. Отец Димитрий читал громко, раскатисто, тем бодрил и обнадеживал людишек, что собрались к утреннему молебну. Сама боярышня крестилась истово, все поминала отца Иллариона, усопших батюшку с матушкой и просила отрады для тётки Ульяны. Напослед и за боярина Норова молила боженьку, чтоб дал ему сил поболее и сердечного тепла.

Стояла перед иконой и вспоминала как вечор наказывал Вадим своею рукой вороватого мужика. Поначалу испугалась, да не казни – поделом вору – а страшного лика боярина. Ведь кнутом хлестал без злобы, без гнева праведного, будто работу делал: брови не изогнул, дурного слова не кинул. Бездушный?

Настасья хоть и молодая, а разумела – все не так, как кажется со стороны. Будь Вадим бездушен, так пожалел бы ее, сироту? Отпустил бы продохнуть от подворья и уроков суровой тётки, приметил бы, что боится запертых ставен? Но глаза-то видели, что рука боярская не дрогнула, отвесила кнута сполна. И ведь сам казнь творил, никому не доверил.

Зина ночью все удивлялась, что боярин не засёк виноватого до смерти, что ушей не отрезал и не прибил к воротам торга*. Все твердила Насте, что она, может, правая, и боярин доброй?

Боярышня видала наказания не однова: в княжьем городище воров немало. Так и руки отсекали, и ноздри рвали, иных и вовсе вешали не вервие. Но там-то вои казнь вершили, а не князья, не бояре.

– Настасья, очнись ты, – тётка больно сжала руку боярышне. – Чего встала? Ступай по боярскому делу, да возвращайся скорее. Сословия своего не урони, не мели языком лишнего. Не болтай с простыми-то. Слышишь, нет ли? Да что ты как неживая!

– Слышу, тётенька, – Настя встрепенулась и двинулась идти, но Ульяна не пустила.

– Рот не разевай, домой торопись. Кудри, кудри-то опять повылезли. Да что ж за беда с тобой, растяпа ты эдакая, – ругалась тётка, а у самой глаза тревожные.

– Вернусь вскоре, ты уж не полошись, тётенька.

– Не полошись… – Ульяна принялась убирать под шапочку Настины кудряхи. – Сторожись, по сторонам поглядывай. И на что ему эти буквицы? Не прочел и ладно, так нет ведь, надобно ему, – ворчала.

Через малое время тётка отпустила Настю, пошла к хоромам, да все оглядывалась.

– Боярышня, куда сперва? – Зинка в теплом платке и залатанном зипуне топталась возле. – К Шалым иль на торг?

Алексей стоял поодаль, не сводил глаз с Настасьи, с того у боярышни и щеки румянились, и улыбка на губах цвела. А как иначе? Парень пригожий, ласковый, а взор огневой и очень волнительный.

– К Шалым, – Насте жуть как любопытно было вызнать, соврал боярин Норов про буквицы или правду молвил.

– Сюда, боярышня, – Алексей посторонился, пустил Настю с Зиной вперед себя и пошел следом.

А Насте отрадно, едва не спиной чуяла взгляд молодого воя, с того и шагала радостно, и головы не опускала. Была б пташкой – взлетела, до того хорошо.

В лад с Настасьей и погодка: тучи разошлись, показали серое небушко, а промеж того и скупой лучик солнца пробился сквозь толщу густых облаков.

– Видать, тепло скоро, – Зинка подняла лицо к небу. – Как мыслишь, боярышня, весна-то спорая будет или промедлит?

– Не знаю, Зинушка. Скорее бы листки появились, да небо синее. Хмарь давит, будто грудь сжимает и дышать не дает.

– Не печалься, – встрял Алексей, – дед Ефим сказал, что теплу скоро быть. Река лед скинет, вот красота-то.

– Дед Ефим? Он ведун? – Настя обернулась к пригожему вою.

– Нет, – улыбнулся Алексей, – дедок как дедок. Живет долго, знает много.

– А вот и Шалые, – Зинка остановилась у ворот немалого подворья, а потом шагнула за порог.

– Боярышня, ты вперед-то не лезь, – Алексей подошёл совсем близко, ожег дыханием висок Насти. – Большуха Шаловская дюже хитрая.

Настя замерла, не нашлась с ответом, а миг спустя услыхала в подворья злобный бабий голос, густой такой, раскатистый.

– Эй, куда прешь?

– По указу боярина Норова, – Зинка не растерялась. – Со мной боярышня Карпова.

– Чего надо?

Настя шагнула вслед за Зиной и увидала большущую бабу ростом никак не меньше боярина Вадима. Косы вокруг головы закручены, сверху плат накинут. Понева темная, простая, а рубаха крепкая. Стояла баба, уперев руки в боки, с того Настасья разумела – задушевной беседы не случится, а будет иное, может, и страшное.

– Здрава будь…не знаю, как тебя величать, – проговорила Настасья ровно так же, как делала это тётка Ульяна.

– Ольгой, – баба окинула взглядом девушку и брови возвела высоко. – Ты что ль боярышня?

– Я, – Настя головы клонить не стала, но улыбкой процвела. – Настасья, дочь Петра. А тебя как по-батюшке?

– А мне откуль знать? Мамка, царствие небесное, ребятишек наплодила от многих мужей. Какой из них мой батька не сказывали, – и ощерилась глумливо.

Настя почуяла, как щеки полыхнули румянцем, а вслед затем увидала, что Алексей шагнул защитить от языкастой. Парня боярышня удержала, а сама пошла ближе к страшной бабе:

– Боярин Вадим говорил, что лук у вашей большухи есть. Буквицы на нем, а что писано, никто не разберет. Покажи, – Настя сей миг пожалела, что она не тётка ее суровая: той бы не отказали и мигом подали окаянный лук, а ей – еще бабка надвое сказала.

– Ну есть, – Ольга лениво почесала плечо. – Я большуха. Зачем тебе лук?

– Глянуть и прочесть, – Настя старалась не опускать головы.

– Грамотная?

– Да.

– Вона как… – Ольга снова почесалась. – А и не скажешь. Кудряхи-то потешные и глаза, что у дитяти. Ладно, за погляд денег не берут. Вынесу, коли сам боярин просит.

Пока Ольга ходила в дом, Зинка и Алексей прыснули смешком. Настя старалась по тёткиному указу не ронять боярского сословия, но не выдержала и хохотнула сама. А вот потом стало не до смеха. Лук, что вынесла большая баба, виделся до того огромным, что Настя задохнулась. Такой и не поднять, не то, что тетиву натянуть.

– Ну гляди, чего там? – Ольга поднесла ближе и показала вытесанные руны.

– Лук-то северянский, – Настя разобрала буквицы.

– А то я не знала, – хмыкнула баба. – Читай давай.

Настя разумела написанное.

– Ты не сболтнула ли, что грамоте обучена? Чего глаза-то пучишь, боярышня? – Ольга насупилась и нависла над Настей.

Настасья не знала сей миг, как не уронить боярского сословия, чуть испугалась:

– Тут сказано, что лук дан Харальду Безухому его конунгом. Князем, по-нашему.

– И все? – Ольга скривила губы.

– И вот еще руна обережная, – Настя указала.

– Что мне с того оберега, – вздохнула баба. – Лук, чтоб ворога изводить и всех делов. Ты вот как себя оборонять думаешь?

– Я? – Настасья задумалась. – Бежать, Ольга. Ничего иного я не смогу.

Ольга голову к плечу склонила, оглядела Настасью:

– Бояре все спесивые, а ты нет, не таковская. Лук этот отца моего, Харальда Безухого. И что на нем писано, я знаю с малых лет. Значит, не соврала, что грамоте обучена, – Ольга кинула скупую улыбку. – Бежать хорошо, это ты верно сказала, токмо я тебе получше совет дам. Возьми скалку и лупи ворога почем зря. На тот случай, ежели догонят тебя, боярышня. Иного оружия ты не удержишь в ручонках.

Настасья оглядела свои руки и вздохнула:

– Так не учили меня ратиться. Вышивать могу, буквицы выводить, считать. Шить умею, дом вести – хоть большой, хоть малый… – Настя и не хвасталась, просто обсказывала что и как.

– Оно и видно, – Ольга глядела тепло, по-доброму. – Не горюй, обороним. Ты вон пойди по улице, людишкам поулыбайся. Уж больно ты потешная. Всякому своя доля и свое дело. Мне тетиву натягивать, а тебе народ радовать. Ступай, Настасья, дочь Петра, здрава будь на многие лета, – поклонилась урядно.

– Дай тебе бог, Ольга, дочь Харальда, – кивнула и Настасья. – Благодарствуй на добром слове.

Настя уж повернулась уйти, но большуха удержала:

– Сыщи в себе бо ярое*. За свое хлещись изо всех силенок и никому не дозволяй над собою верх взять. За себя стой и за своих. Здесь инако нельзя. Порубежное. Разумела ли?

Настасья задумалась, а уж потом дала ответ хитрой бабе:

– Благодарствуй за совет. Пойду на торг, скалку прикуплю.

– Вижу, разумела, – хохотнула Ольга. – Ох, занятная ты. Я ажник вздохнула легше, давно так не веселилась. Погоди, – и ушла в дом, правда, вернулась скоро. – Держи скалку-то, аккурат по твоей руке.

Настя взяла подношение, не сдержалась и прыснула смешком, за ней и Зинка с Алексеем. Однако все заглушил раскатистый и громкий хохот Шаловской большухи.

Прощались долго да шутейно. Ольга зазывала Настасью в гости, обучать ратному делу, а та отшучивалась, говорила, что пока к скалке не привыкнет, не пойдет.

За ворота вышли довольные: Зинка несла скалку и посмеивалась, а Алексей все норовил ближе к Насте подступить. Сама же боярышня парня не гнала, уж очень отрадно смотрел, тревожил горячим взором девичье сердечко.

На торгу пробыли недолго, но и там не обошлось без потехи. У лотка со связками скобленой берёсты Настасья задержалась. Все оглядывала товар, приценивалась. А как иначе? За поясом две тощие серебрушки, вот и все богатство.

– Бери, красавица, сам скоблил, – мужик в шитом зипуне нахваливал свой товарец. – Вот связка, отдам за деньгу.

– Деньгу? – Настя замялась. – Дорого.

– Как дорого-то? – мужичонка аж задохнулся, шапку с головы смахнул. – Дешевле не сыщешь! Сама гляди, и так гнется, и так. И не трескается, и не ломается. Самолучший товар!

– Загнул цену, – встряла Зинка. – Кому тут берёсты твои надобны? Сколь уж их торгуешь, а все не продашь. Полденьги.

– Люди добрые, да вы гляньте! – завыл мужик. – Напраслину возводит! У меня той берёсты сам Норов покупает!

– Болтун, – подошел Алексей с большим пряником в руке. – Боярин у тебя сроду ничего не брал. Ему и пергамен*, и берёсты возят с княжьего городища. Его писарь иного не признает и к тебе, болячка, близко не подходит. Полденьги.

– Кто тебя за язык-то тянет, – мужик вздохнул и шапку на голову надел. – Давай полденьги, – поглядел на Настю. – И улыбку до горки. Что? Такая милаха явилась, а я тут спозаранку стою, мерзну. Так хоть порадоваться чуток.

Настя покачала головой да и кинула улыбку шутейнику, а тот в ответ.

– Эх ты, – радовался, – как тебя в Порубежное-то занесло? Погостить к кому?

– В дом к боярину Норову, – Алексей взял связку берёст. – С боярышней говоришь, поклонись.

– А и поклонюсь, – согнулся потешно. – Вот тебе еще, – полез под лоток. – Писало прихвати, то мой подарок. Осиновое, новехонькое.

– Дай тебе бог, – Настя протянулся полденьги. – Спасибо, добрый человек.

– Ты б шепнула боярину, что тут товар лучше, чем в княжьем городище. Я б еще добрее стал, – хитро подмигивал.

– Отлезь, – Алексей хохотнул. – Тебе палец дай, всю руку оттяпаешь.

Дальше уж по торгу шли молча, а как иначе, если пригожий вой пряником угостил? Жевали все трое, улыбались и щурились на серое чуть просветлевшее небо.

Вошли на подворье боярское и обомлели: беготня и суета! Тётка Ульяна, стоя на крыльце, указывала кому и какое дело творить: работные чистили двор, девки носились с половицами, трясли зимнюю пыль.

– Явилась, – боярыня будто вздохнула легче. – В дом ступай, гулена. Зина, иди ко мне, дело есть, – Алексею кивнула, отпуская.

– Иду, тётенька, – Настасья заторопилась, но обернулась на молодого воя, подарила улыбку светлую.Тот снова шапку стянул, да так и остался стоять. Настя чуяла взгляд его и радовалась, что дитя.

В ложнице боярышня скинула одежку и вытянула из сундука старенькую запону, рубаху вздела поплоше, а уж потом и двинулась в боярскую гридню исполнять урок, наложенный тёткой Ульяной. В сенях повернула в клеть малую, забрала скребок и указала пробегавшей мимо девке нести кадку с водой, та поклонилась и обещалась сей миг подать.

В гридню Настя ступила не без опаски, а как иначе? Боярская, Норовская, а оно страшно, но и интересно до жути. По первой никого не увидала, а потому пошла оглядеться. На боярском столе свитки, связки берёсты, а сбоку малый стол для писаря. По стенам широкие лавки, в углу икона простая, потемневшая от времени.

– Чтой-то за пташку ко мне занесло? – Голос старческий дребезжащий

Настя едва не взвизгнула, обернулась и увидала в на лавке писаря Норовсокого, Никифора.

– Здрав будь, Никифор... – замялась, – не знаю, как по-батюшке.

– Зови дед Никеша. Привык я, – писарь встал и пошел к боярышне, оглядел ее с ног до головы и хмыкнул в сивые усы. – Ты чегой-то чернавкой? Ужель тётка наказала?

– Вовсе нет, – Настя помотала головой. – Я, дедушка, сама пришла. Дел много, так дай, думаю, помогу.

– Ну помогай, коли пришла, а я уж тут посижу, – и снова уселся на лавку, привалился к стене. – Стылая нынче весна, аж выть хочется.

– Дед Ефим говорит, что скоро теплу быть, – Настя припомнила слова Алексея. – Деда, тебе шкуру подать? Сейчас я.

Бросилась к клети и ухватила теплое, а потом бегом в гридню:

– Вот, давай спину укрою, – накинула на старого шкуру и пошла за скребком. – Тебе бы взвару теплого.

Дед Никеша уж рот открыл ответить, но вошла девка, поставила на пол ведро с водой да и ушла с поклоном.

– Скрести станешь? Рук не жаль? – дед вроде как удивлялся.

– Другие же не берегут, делают, – Настя полила водой деревянный пол и принялась скрести от окна к дверям. – Деда, тебе не тоскливо тут со мной? Хочешь, в ложницу сведу? Поспишь, согреешься.

– Одному тоскливо, а с такой кудрявой отрадно. Ты, боярышня, схитрила. Чем тётке-то досадила, что в чернавки подалась?

– Почудилось тебе, дедушка, – Настя скребла на совесть, но и радовалась, что пол скоблен был до нее и работы не так, чтоб до седьмого пота: с непривычки немели и руки, и колени.

– Ладно, вижу, говорить об том не желаешь. А вот про свитки? Что скажешь? Бумаги-то видала?

Настя замерла, а потом поднялась и двинулась к деду:

– Бумаги видала, но такой, как тут, никогда. Это чья же?

– Фряги дали заместо мыта. Давно еще. Боярин Вадим сторговался, любит, когда все самое хорошее ему.

– Фряги были? – Настя и дышать забыла. – Деда Никеша, а расскажи какие они?

– Чернявые, голосистые. Парнишонок один песни пел да складно так. Ты умеешь ли?

– Пою, – Настя придвинулась к дедку. – Отец Илларион научил. Сказал, что иная речь лучше помнится, если песни петь.

– Спой, – теперь и писарь встрепенулся. – Страсть как люблю песни слушать.

– Петь? – Настасья замялась. – Деда, так мне работать....

– Одно другому не помеха! – хитрый дедок подмигнул. – С песней любое дело легше.

Настя думала недолго: запела на фряжском и принялась скрести. И ведь правый оказался дедок – с песней и не заметила, как почти все осилила.

От автора:

Прибить отрезанные уши к воротам торга - да, так поступали с ворами. Отрезали уши и прибивали к воротам или столбам торга, где произошла кража.

Бо ярое - слово "боярин" произошло от указания "Бо ярый муж", (где бо - он, этот ярый муж), коих старцы определяли на вечевом круге по заслугам перед обществом и личным качествам. Как правило это были боевые заслуги и качества управленца, властителя. Ольга имеет ввиду, что нужно искать в себе силы противостоять, властвовать.

Пергамен - материал для письма из недублёной сыромятной кожи животных (до изобретения бумаги). На Руси долго использовали пергамен, поскольку собственного производства бумаги не было.

Глава 7

– Вадим Лексеич, похоже, правый дед Ефим, вскоре тепло грянет, – Борис Сумятин подвел коня к боярину. – Лёд-то на реке ноздрястый, того и гляди лопнет. А если завтра солнцем окатит?

Вадиму и без слов десятника было понятно, что времени мало.

Реку перешли по льду, и двинулись уж лесной дорогой к заставе, а Норов все оборачивался, все хотел разуметь, что его гложет: то ли тепло скорое, то ли еще что-то – светленькое и кудрявое.

– Верно, Бориска, говоришь, – кивнул Вадим. – Ты вот что, веди десяток на заставу, забирай небывальцев* в Порубежное. А я обратно в крепость, полусотню соберу и через реку переправлю, пока дорога есть. Ты гляди в оба, особо за Нерудовым. Жадный стал, лютый. Разумеешь, что не годен, гони в Порубежное. Скажи, я велел.

На том и распрощались: Сумятин повел воев дальше, а боярин – повернул к дому. Ехал, размысливал, прикидывал и так, и эдак. Понял, что порешил верно и уж боле не сомневался, а понукал коня идти быстрее.

Сам бы себе не сознался, что хочет вернуться на подворье. Уж очень тоскливо было думать, что кудрявая девчонка осталась там и, по всему заметно, в испуге от него, Норова. С того и злобился, и огорчался, а доставалось верному коню, которого подстегивал нещадно.

В Порубежное влетел едва не соколом, у подворья полусотника завертелся вьюном, сдерживая коня, свистнул хозяину и велел собирать воев к завтрашнему дню, отправлять на заставы и засеку. Полусотник – муж бывалый – поклонился и ответил, что все уж давно готовы и ждут только его, Норовского, указу.

Боярин кивнул и намётом до своих хором. По дороге махнул рукой воям, что ехали рядом, те и без слов поняли, что Вадим отпускает по домам, а потому и отстали.

На подворье Норов спешился, отдал поводья подбежавшему холопу и шагнул в сени. Там остановился, не узнавая родного дома: вокруг чистота, благость и дышится легче. Двинулся к гридне, озираясь, а потом услыхал смех: звонкий девичий и хриплый писаря своего, Никешки.

– Ох, уморила, давно так не веселился. Ты, боярышня, в гроб меня вгонишь, – хохотал старый.

– Дедушка, зачем такое говоришь? – Голос-то у боярышни стал испуганный. – Живи еще век, а то и дольше.

– А зачем? У меня вот кости ноют, – жалился хитрый писарь. – Какая ж радость стариком быть? Вот разве что принесет девица пригожая жбанчик теплого взвару, тогда и захорошеет мне.

– Принесу, дедушка, я мигом. Только вот ведро и скребок на место верну.

Вадим прислонился к стене, разумея, что застанет его Настасья, поймет, что подслушивал. А уж потом одернул себя и двинулся навстречу: ведь в своем дому, так чего прятаться по углам? На пороге столкнулся нос к носу с кудрявой.

Та обомлела слегка, попятилась да зацепилась сапожком за порожек и упала бы, если б не крепкая рука Норова. Ухватил ее, испуганную, за плечо и к себе дернул, а потом и сам обомлел, как Настя миг тому назад. Рука-то у боярышни тонкая, сама она легкая, от волос дурманом веет, а от взгляда ее оторопь берет, и не какая-то там жуткая, а самая что ни на есть сладкая.

– Здрав будь, Вадим Алексеевич… – прошептала Настя.

– И тебе не хворать, Настасья Петровна, – выдохнул Норов. – И не спотыкаться.

– Прости, удивилась тебе, – Настя отступила на шажок малый. – Не ждала так скоро.

– А когда ждала? – Вадим-то сболтнул и сам себя укорил: как малолеток, ей Богу, выманивал у девицы слов ласковых.

– Хозяина всегда в дому ждут, – высказала и улыбнулась. – Прости, задержала тебя, встала на пороге и не пускаю.

Норов оглядел боярышню с ног до головы, приметил и запону ветхую, измаранную на коленках, и рубашонку плохенькую. Посмотрел на руки – красные и озябшие – а уж потом метнулся взглядом к окаянным кудряшкам. Растрепались, повыскочили из-под очелья завитушки, облепили личико милое, будто обняли. Норов замер и все силился понять – девчонка перед ним иль девица? Годами уж невеста, а взглядом – дитё дитём. Миг спустя очухался и принялся выговаривать бедняжке:

– Не пойму, ты чернавкой тут? Откуда одежки такие? Почто ведро сама тянешь? Девки нет, чтоб снести? – Норов говорил, да и разумел, что сама его гридню чистила. – Настасья, отвечай сей миг, ты что тут вытворяла?

Боярышня в лице поменялась, улыбку спрятала и голову опустила низко, Норов и не так, чтоб противился: уж очень отрадно было смотреть на девичью макушку. Но дурное в себе сдержал и снова приступил с расспросами:

– Настасья, говори. Инако осержусь, – пугал, а улыбку в усах прятал.

– Полы скребла, – в дверях показался дед Никеша. – Скоблила так, что едва до дыр не стёрла. Лавки мыла, ставни чистила, шкуры трясла. Все, чтоб хозяину угодить, – дедок серчал.

Вадиму долго объяснять не понадобилось, а потому и спросил:

– Хозяину иль хозяйке?

– А чего ж ты, боярин, меня спрашиваешь? Вон боярышню пытай. Иль ее теперь Настькой звать? Чернавкой?

Вадим на речи писаря отвечать не стал, почуял, что Насте тот разговор поперек сердца.

– Никеша, ступай в гридню. Ты, Настасья, в такой одежке более не попадайся мне на глаза. Осержусь, – и махнул рукой, отпустил девушку, что от стыда готова была провалиться сквозь землю.

Боярышня подхватила ведро на вервие, скребок цапнула и побежала по сеням. Норов не удержался и глянул вослед Насте; бежала она уж очень завлекательно: кудряхи подскакивали, а кончик косы мотался из стороны в сторону.

– Чур меня, – перекрестился писарь. – Вадимка, окстись. Рожа-то чего такая довольная? Убил кого поутру? Иль изувечил? А может, пограбил?

– Не-е-е-е, – протянул Норов. – Токмо собираюсь. Тут дедок один дюже говорливый, так вот размысливаю – убить иль изувечить. А может, пограбить? Признавайся, старый хрыч, сколь деньги скопил?

– Да забирай все, – заворчал Никифор. – Чего толку беречь? Платишь ты щедро, слова не скажу, а потратить не даешь. И днем, и ночью гну спину на тебя, изверг. Ты обещался, что на заставу уедешь, так какого ж ляда воротился?

– Лёд на реке истончал, – Вадим взошел в гридню и огляделся.

Пол светлее некуда, шкуры на лавках чистые и пушистые, нигде ни пылинки, ни соринки. И всем бы был доволен боярин, если б не знал, что за такую благодать боярышня стирала пальцы в кровь и гнула спину, как простая чернавка.

Сам себе удивлялся: и мыслям досужим, и тому, что принялся жалеть незнакомую девчонку. Лишней сердечности за собой не замечал, вот разве что, когда подлетком был, матушку лелеял. Да о том уж почти позабыл, вспоминал только в церкви, когда ставил свечу за упокой.

– И чего ты влез? – сокрушался писарь. – Так душевно говорили с Настенькой. Она сулила взвару принести, теперь при тебе и не покажется. Кликни девку, пить охота.

– Никеша, ты страх обронил? Может, мне самому сбегать, спросить у тётки Полины для тебя питья? – Вадим двинулся к старику.

– Тпр-у-у-у-у, стой. Разошелся, расколыхался, – довольный дедок уселся на лавку и умолк.

Норов же пометался по гридне и прилип к оконцу: на дворе сыро да серо. Снег просел, покрылся поверху грязью, в иных местах и вовсе потёк ручьями. Небо тоже неотрадное – сизое, будто крыло голубиное. Правда в облаках увидал боярин просветы, тем и унялся в надежде на долгожданное солнце.

Вадим прошелся от стены к стене, глянул на писаря: тот склонился над связкой берёсты и читал, шевеля губами. В гридне тишина и тоска, да такая, что Норов уж было собрался взвыть, но раздумал и порешил пойти по подворью, поглядеть, что боярыня Ульяна наработала.

Только сделал шаг, как на пороге показалась Настасья: летник шитый, сапожки тонкой кожи, навеси долгие и блесткие. В руках у боярышни жбан взвара и две кружки. Посудину Настя держала перед собой, потопталась чуть испуганно, но себя пересилила:

– Взвару теплого, боярин, – поклонилась урядно, и все бы ничего, только вот навеси-то долгие…

Норов смотрел на боярышню, разумея, что сей миг засмеется: навесь при поклоне аккурат в жбан угодила и теперь полоскалась там, как исподнее в корыте. Настя так и стояла, согнув спину, косилась на ею же сотворенное нелепие, а вот дед Никеша не промолчал:

– Правильно, боярышня. Навесь-то, чай, из серебра? Коли почернеет, то во взваре отрава. Теперь стой и жди.

Норов не сдержался и прыснул коротким смешком, боярышня же разогнулась и глядела на капли ягодного взвара, пятнавшие нарядный распашной летник.

– Сей миг нового принесу, – прошептала, опустила глаза, уже налившиеся слезами, и бросилась вон из гридни.

Норов уж хотел догнать, сказать, что пил всякое, да похуже взвара с навесью, но его остановил зловредный писарь:

– Гляньте, осклабился. Ты вон лучше раздумай, влетит девке за попорченный летник, нет ли? Взвар-то с ягод, пойди отмой.

Не успел боярин ответ дать, мол, боярышня же, кто посмеет, как в гридню вошла чернавка и поставила на стол жбан и кружки. Поклонилась быстренько и проворной мышкой шмыгнула вон. Вслед за тем с бабьей половины послышались ругань и стук дверной. Потом все затихло, затих и злоязыкий дед Никеша.

Норов раздумывал, понимая, что Настасья виноватая: он и воев своих корил за косорукость, не спускал вины. Но знал Вадим и то, что из-за его сердитых слов Настасья обрядилась как на пир. И по всему выходило, что он, хозяин Порубежного, подвел девку под горячую руку боярыни Ульяны.

– Да гори все! – вызверился Норов. – Об чем раздумываю? Дел и без того много! – с теми словами выскочил из гридни и пошел в ложницу, забрать кафтан потеплее.

Метался по ложне, пока не наткнулся на оконце. Вмиг распахнул ставни и вдохнул сырого весеннего духа. Полегчать-то полегчало, но ненадолго.

Из-за угла хоромины вышла Настасья: шубка старенькая, сапожки стоптанные, навесей как не бывало. Шла, склонив голову и прижав руку к уху. Добралась до узенькой лавки, что втиснулась меж двух приземистых сараек и рухнула на нее, как подкошенная. Спустя миг Норов услышал голосок, да жалостливый такой, хоть рыдай:

– Дурочка безрукая… – шептала. – Да что ж я такая никчемная…

Норов прикрылся ставней, смотрел сквозь малую щель на боярышню и злобился. Сидит, глупая, в самом уголку, себя казнит, да и отсюда видно, что ухо – краснее некуда. Иная бы злостью исходила на тёткину науку, ругалась бы, ногой топала, а эта убивается, едва не плачет.

Меж тем Настасья подхватила снежка и приложила к горящему уху, ойкнула и откинула комок, видно, больно было, да и обидно. А потом уставилась куда-то вбок, да так глаза округлила, что Норов выглянул из окна.

В пяти шагах от боярышни стоял огромный серый пёс: приник к земле, скалил долгие и крепкие зубы. Шерсть на загривке дыбом, а на боках – клоками свисает.

Едва дыша, Вадим протянул руку и снял со стены лук, торопясь, наложил стрелу, еще и Всевышнему спасибо сказал, что оружие в ложне осталось. Знал боярин о сером псе, которого на подворье боялись, как огня, и не ловили, когда тот без опаски таскал кур и душил их возле забора. Звали сатаной в обличии и крестились всякий раз, когда поминали его к ночи.

Пес прижал уши и зарычал. Когти его глубоко ушли в рыхлый снег, хвост вздыбился, а глаза едва искры не метали. Вадим сотню раз пожалел, что Настасья забилась в самый глухой угол подворья, но и тьму раз обрадовался, что некому напугать серого, чтоб кинулся на девушку. Боярин стрелу пускать не спешил, не знал наверно, что убьёт животину, а подранки, они лютые: вцепится в горло девичье и загрызет.

– За мной пришел? – Настя не бежала, не трепыхалась. – Загрызи. Всем я помеха, всем обуза. Для чего живу, для чего хлеба ем и землю топчу… – и заплакала тихонько, закрыла лицо ладонями. Всхлипывала жалостно, поскуливала, что дитё малое.

Серый взрыкнул, но не кинулся, вильнул хвостом и пошел к боярышне – сторожко, тихонько. Потом и вовсе сел возле ног плаксы, уши поднял и дожидался чего-то.

Вадим натянул тетиву, разумея, что ждать уж нельзя, но сам не понял, почему промедлил. Смотрел, как серый кладет лапу на колени Насте и поскуливает щенём брошенным.

Через малое время пёс сунулся облизывать руки Настасье и хвостом вилять. Та отпихивала его, приговаривая:

– Не надо, ничего мне не надо, – и рыдала уж в полный голос.

Серый и сам завыл тихонько, ткнувшись мордой в щеку Насти.

– Уйди, – Настя толкала большого пса от себя. – Утешать взялся? Вот глупый...

Серый хвостом вилял да так сильно, что Вадиму на миг показалось – оторвется. Сам боярин лук опустил, но стрелы не убрал, сторожась.

– Что? Ну что? – Настя уже гладила лобастого пса. – Исхудал, шерсти обронил. Что ж ты, серый, пугаешь всех? Сам-то ласковый, а чёртом притворяешься, – и улыбнулась.

Вадим от злости едва лук не переломил! Осердился на кудрявую до темени в глазах! А как иначе? Разжалобила, напугала, а теперь еще и смеется, окаянная! Хотел уж крикнуть, выговорить боярышне, но смолчал отчего-то...

– Большой ты, теплый, – Настасья обняла мохнатого пса, прижала большую голову к груди. – Нелегко тебе? Оголодал? Бедный ты, бедный. И притулиться тебе некуда, гонят отовсюду. Ты погоди, погоди, шерстнатый, я тебе каши дам. И кости бы не пожалела, но пост ведь, откуда мясу взяться? Не убежишь? – встала и двинулась к хоромам, остановилась возле большой бочки с водой и умылась наскоро, стряхнула со щек давешние слезы. – Эх ты, всю шубейку мне шерстью залепил. Тётенька увидит, осердится. Ты жди меня, ладно?

Пёс, будто разумея, отошел за уголок сарайки и выглянул оттуда, мол, жду, возвращайся скорее. Настя улыбнулась и побежала.

Вадим опять смотрел на косу, что металась по ее спине, подпрыгивала и потешала. Поразмыслив, понял – сам себя потешал, а был бы вокруг народец, то и его бы развеселил. Пса вороватого и лютого не убил, еще и девчонку с ним рядом как-то вытерпел, хоть и изошел холодным потом.

Серый терпеливо дожидался боярышню, Норов – тоже. Хоть и держал лук наготове, а все одно, любопытничал – как дальше-то будет? Что скажет чудная Настасья псу, чем угостит незваного гостя?

Она и не промедлила: показалась из-за угла хоромины с мисой – старой, выщербленной по краешку:

– Серый, серенький, – звала, – иди. Вот каша-то. Теплая еще. Ты ешь, ешь, – поставила мису на землю и отошла подальше.

Пёс, припадая на передние лапы, потянулся к угощению, почуяв, что не отнимут, набросился на кашу. Рычал, едва посудину не грыз.

– Глянь, небо-то светлеет, – тихонько говорила, пса не пугала. – Ужель тепло скоро? Солнышко будет, цветки, – вздохнула. – Откуда здесь цветам-то взяться? Вытоптаны давно... Порубежное.

Вадим, слушая речи боярышни, затосковал, но и озлился. Чем плохо Порубежное? Его ведь земли, его дом, его вотчина.

Меж тем пёс вылизал мису, подошел к Насте и ткнулся носом в ее ладонь.

– Наелся? – погладила легонько мохнатую головушку. – Ты ступай, серый, прячься. Увидят, так кнутами засекут, или вовсе стрелу пустят. Завтра приходи. Придешь?

И снова Вадим удивлялся понятливости животины! Пес потрусил к сарайке, оглянулся на Настю, рыкнул, словно прощаясь, и шмыгнул в щель под приступками.

От автора:

Небывалец - новобранец, новичок, боец, который еще не бывал в сражении. На заставах (пограничных постах) существовала система обучения: опытный воин - новому воину. Обучали не только военному ремеслу, но и субординации, самообслуживанию: готовить еду, содержать в порядке свою одежду и пр.

Глава 8

Вадим долгонько смотрел на боярышню, прислонясь плечом к ставне: и так голову склонял, и эдак, все ждал от нее чего-то. Не выдержал и окликнул:

– Принялась кормить приблудного? – и вроде ругать не хотел, а получилось сердито.

Настя обернулась на голос и покраснела: даже издалека увидал Вадим взгляд испуганный.

– Боярин, я свою отдала, – она подошла к окошку и подняла к нему личико: тревожное и милое. – Я нынче есть не стану.

Смотрел Норов на кудрявую и все порешить не мог – ругать или утешать? Стоит перед ним девчушка – добрая, сердечная –, а вокруг видит лишь злое и винится загодя, ожидая упрека иль наказания.

– Настя… – голос-то у боярина дрогнул, – я с тебя не за кашу спрашиваю, а за то, что подпустила к себе зверя. Как не убоялась? Ведь немало людей погрыз, чай, слыхала уже. Сторожу тут с луком наизготовку, – показал в окошко оружие грозное.

– Прости, Вадим Алексеевич, – голову опустила, руки в кулачки сжала. – Всем докучаю. Одни хлопоты со мной.

– И какие ж хлопоты? – Норов и жалел печальную, и потешался над нею. – У окна постоять и поглядеть на чудо чудное? Так за это, пожалуй, спасибо сказать надобно. И чем ты пса проняла? Хвостом вертел так, что я уж было подумал, оторвется и останется на снегу лежать.

Настасья чуть замерла, а потом взглянула на Вадима, да так, что тот едва не хохотнул: глаза бирюзовые по плошке, рот приоткрылся.

– Не пойму я… – Настя потопталась чуть, а потом, приподняв полы шубки, влезла на лавку, что притулилась у стены хоромины, аккурат под окнами боярской ложницы. – Ты шутишь, боярин, нет ли? Смеешься надо мной?

Норов дышать забыл: мордашка девичья близко совсем, глаза светятся теплом, и сама Настя будто тянется к нему.

– Так это… – очухался, – смеюсь, не без того. Ты не спеши печалиться, боярышня. В Порубежном редко, когда повод есть потешиться, а потому и дорог он. Я вот нынче одним днем за весь год отсмеялся. Затейница ты, как я погляжу. То навеси во взваре полощешь, то с лютым зверем обнимаешься. Жаль, раньше не пожаловала в Порубежное, глядишь, и веселее бы стало.

Настасья с ответом не спешила. Сложила руки на подоконнике и оперлась на них подбородком, вроде как раздумывала:

– Вот и тётка Ольга потешалась утром. Ты, говорит, иди и улыбайся, а людям с того отрадно станет. Что ж я, скоморох какой? – жалилась Вадиму.

Норов едва себя удержал, чтоб не погладить девичью головушку. Да не утешить хотел, а потрогать кудряхи, которым несть числа. Распушились косы-то по весенней сырости, рассыпались в разные стороны. Красота…

– Скоморох смешит, а ты радуешь. Чуешь разницу-то, боярышня? – лук положил и руки за спину убрал от греха подальше.

– Тётка Ольга смеялась. И ты вот… – Настя и сама улыбнулась. – Так-то посмотреть, лучше смех, чем слезы.

– Погоди, ты про Ольгу Харальдову? Точно ли? Смеялась? – Вадим удивлялся.

– Она самая, – кивнула Настасья. – Ох и лук у нее! Как держит-то? Как поднимает?

– Лук знатный, тут слова не скажу, – Вадим не успел себя одернуть, принялся девице да об оружии. – Такой лишь у нее и у меня. Ей от отца достался, а я стяжал в бою ладейном о третьем годе. Мимо высокой водой шли северяне, сказали, что торговать, а ввечеру бросились на крепость. Вои они умелые, но напрасно сунулись в Порубежное. Здесь каждый человек – ратник: хоть дитё, хоть старик немощный. Загнали мы их на ладью и… – осекся, разумея, что об таком девчонке лучше не знать.

– И что? – Настя аж на цыпочки встала, дышать забывала от любопытства. – И что дальше-то?

– Ну как что, накормили, напоили и отправили домой, – Вадим пристукнул крепким кулаком по стене. – Как сама-то мыслишь, что дальше?

– Мыслю, что до дома они не добрались, – вздохнула кудрявая. – А зачем наскакивали?

– Так причина-то завсегда одна и та же, – не удержался и дернул за девушку за косу. – Вызнать хотели, крепкие ли у нас вои, да разуметь, если ли чем поживиться в крепости.

– Это все потому, что земля у них скудная, родит плохо. Одной рыбой сыт не будешь, вот и ходят искать поживы, – Настя улыбнулась и косу перекинула за спину, мол, моя, не хватайся.

– Молодец. Откуда знаешь? – спросил и сам понял: поп науку передал.

– Отец Илларион сказывал, – Настя запечалилась, голову опустила. – И как он там? Велел писать, а как же я ему отпишу, кто передаст послание? Далеко забрались…

– Нашла об чем горевать. Третьего дня конный двинется в княжье городище, так ступай поутру к воротам и передай берёсту. Укажи, где попа искать.

– Правда? – Настя едва не сплясала на лавке. – Дай тебе бог, Вадим Алексеевич, долгих лет и отрадных!

Норов хохотнул, хотел уж дальше разговор вести, но услыхал сердитый крик тётки Ульяны:

– Настасья! Куда запропастилась?! – Голос-то совсем близко слышался!

– Ой, батюшки! – Настя заметалась. – Я ж ушла и пропала! И мису кинула!

Вадим насилу успел удержать боярышню за ворот, не пустил с лавки:

– Куда ты, заполошная? – высунулся из окна, протянул руки, подхватил девушку и в ложницу поднял.

Поставил боярышню на ноги, а от себя не отпустил: прижал к груди, а на кудрявую головушку положил тяжелую ладонь. Косы-то у Насти гладкие, шелковистые, а сама она – теплая и ладная.

Стояла боярышня тихонько, ухватившись за кафтан Вадима. Норов едва удержался: хотел прижаться щекой к светлой макушке. Разумел, что дурное затеял, себя обругал, а Настю все ж не отпустил.

– Испугалась? – говорил тихо. – Не бойся, не выдам.

Настя чуть плечом двинула, мол, пусти, а Норову такое поперек сердца: уж очень отрадно было стоять рядом с девушкой, теплом ее греться. Но руки разжал, выпустил пташку.

– Пойду я, – Настя отступила на два шага, улыбнулась. – Тётенька ищет.

– И куда пойдешь? – от девичьей улыбки и сам повеселел. – Второе ухо подставлять? – смотрел на краснючее.

– Так…куда… – замялась, прикрыла горящее ухо ладошкой. – В ложницу. Скажу, что… – и умолкла.

– Ступай в гридню мою, садись рядом с дедом. Скажи, я велел, – Вадим хохотнул. – Чую, там боярыня Ульяна еще не искала.

Настя растерялась на малый миг, но совету вняла:

– Там-то нет. Кто же хозяину станет докучать? Спасибо, Вадим Алексеевич, – поклонилась низко.

– Ступай, Настя, поторапливайся, – и присвистнул.

Боярышня выскочила за порог, едва не со смехом, и по сеням побежала проворно. Норов, глядя вослед, жалел, что тётка заполошная спугнула девицу, не дала разговоры разговаривать.

Должно быть с того осердился на Ульяну, подошел к окну и выглянул во двор: тётка шла к сарайкам, кричала, звала Настасью.

– Ульяна Андревна, ты что ж надсаживаешься? – спросил суровенько.

– Вадим Алексеич, прости уж, – поклонилась легонько. – Да вот запропастилась куда-то, окаянная.

– Куда ж она в дому запропаститься может? Тут не преисподняя, чтоб сгинуть, – прищурился, зная, что злит Ульяну.

Та руки опустила, а голову подняла высоко, видно, готовилась отпор дать:

– Я взялась ее пестовать, так и знать должна о ней.

Вадим оглядел двор, приметил, что поблизости никого нет, да и выговорил:

– Хозяйка ты наилучшая, а вот пестун из тебя, уж не сердись, скверный. Ты с чего взяла, что можешь ронять боярское сословие? – и бровь изогнул злобно.

– Я? – Ульяна, видно, изумилась отповеди.

– А кто? Ни одной дворовой девки не видал, чтоб с красными ушами бегала, а боярышня – всякий день.

– Так за дело получает, – упёрлась смелая тётка.

– Это что ж за дела такие, в которых дворовые лучше боярышни? Она у тебя немощная или умишком слабовата? – голосом давил.

– Что ты, – Ульяна руками замахала на Вадима. – Разумеет, да и в рукоделии знает толк.

– Стало быть, пестуешь плохо. Сколь она при тебе? Десяток лет? И с того срока ты не смогла с девицей справиться? Такую хозяйку и слушаться не станут. Урон тебе, боярыня, вместе с тобой Настасье Петровне, а через вас обеих и мне, – пристукнул тяжелым кулаком по подоконнику. – Разумеешь ли?

– Боярин…так я… – Ульяна взгляд-то отводила.

– Люди в городище приметливые. Пойдут языками чесать, что хозяйка новая не гнушается расправу творить над сиротой. А если можно боярышню за уши таскать, то и иное разное дозволено, – говорил тихо, изуверски кривя бровь. – Может, где и бьют своих, чтоб чужие боялись, но не тут. В Порубежном всякий отпор даст и такой, что запомнится надолго.

Ульяна молчала долгонько, потом уселась на лавку под окном и вздохнула:

– Твоя правда, Вадим Алексеич. Не домыслила я.

– А я на что? – Вадим бровь рассупонил, разумел, что напугал боярыню ровно так, как надобно. – Одна голова хорошо, а две лучше. Ты там доглядишь, я тут примечу. Боярского не уроним, уряд соблюдем.

Ульяна взглянула на Вадима, да голову к плечу склонила:

– Вон ты какой, – прищурилась, но без злобы, а с почтением. – Многих бояр видала. Иные златом кичатся, другие – славой воинской. Грудь выпячивают, гогочут, что гусаки. А ты тишком, молчком, а сам-то богат и воин, говорят, по крови. Неглупый. Не серчай, но так с виду и не скажешь, – ухмыльнулась. – Воя в тебе издалече видать, а разумного мужа – только, ежели приглядеться. Хитёр, даром, что молод. Сколь тебе? Двадцать лет и четыре годка?

Вадим на речи боярыни не ответил, но сказал иное:

– Боярышня в гридне моей, писарю помогает. Старик он, многое уж не по силам, – кивнул и ушел от окна, не стал слушать смелую тётку.

Пока шагал по сеням, разумел – будь на месте Ульяны кудрявая, трещал бы без умолку. Сам себе изумлялся, а особо тому, сколь досужих слов наговорил за два-то дня.

В гридне увидал писаря своего зловредного да Настю: сидели на лавке, шептались и заходились смехом. К ним не полез, а принялся подслушивать и подглядывать, прислонясь плечом к стене.

– Настасья Петровна, а чего ж не пошла за него? Какого женишка упустила, – дедок утирал слезы смешливые. – Будешь теперь локти кусать.

– Деда, то не я упустила, а тётенька Ульяна погнала, – смеялась Настя. – Она сказывала потом, что сватать взялся по бедности. В долгах, как в шелках, за расчет домишко отдал, а потом и порешил, что у худородной боярышни деньга есть.

– Промахнулся, – дедок наново хохотать принялся. – И что, так и лежал у приступок? Сам подняться не смог? Это ж какой пузатости мужик, чтоб свое же чрево не удержать?

– Во-о-от такой, – Настасья встала и развела руки в стороны. – Дедушка, я в окошко увидала, думала померещилось. Сначала порешила, что шутник какой-то бочку на себя надел и пошел людей потешать.

– Вот ведь ушлый купчина, – дед хохотнул. – Ты, Настасья Петровна, не тревожься, сыщется для тебя жених, да такой, что все позавидуют.

– Мне позавидуют, а его пожалеют. Невелика радость такую жену в дом привести, – кудрявая вздохнула, обернулась и увидала Вадима. Застыла на миг, будто не зная – улыбаться или бежать.

– Замуж-то не рановато? – Норов вошел в гридню, насупился.

– Чего ж рано, боярин? Самый возраст, – дед чихнул. – Вот, правду говорю*.

– И какого тебе жениха надобно? – Вадим спрашивал, злобу в себе душил, сам не зная, с чего вызверился.

– Разве мне выбирать? – Настя подобрала шубейку свою облезлую с лавки и пошла к дверям. – Как тётенька скажет.

– Настасья Петровна, не робей. Ежели тёткин не по нраву придется, я тебя на ладью подсажу. Мимо всякие женихи ходят. Хошь чернявый, хошь борода в косах. Только пальцем укажи, – смеялся писарь.

Вадим и вовсе озлобился, глянул на Никешу и бровь выгнул. Дедок поморгал чуть и голову опустил.

– Спасибо, дедушка, за посул, – Настя кивнула, а потом к боярину обернулась: – Прости, боярин, тебе, должно быть, недосуг, а тут я с пустяшными разговорами, – поклонилась и ушла.

– Никеша, услышу, что девке дурное нашептываешь, в нос суну. Разумел? – прошипел Норов.

– Девка-то поумнее тебя будет, – озлобился писарь. – Соплюха, а понимает, где шутейное, а где сурьезное. Не пугай, пуганый я.

– Перечишь? – Норов унялся, на лавку сел. – Я тебя, Никеша, самого на ладью подсажу. Вот потеха-то. Да и мне отрада. Буду в гридне своей сидеть, и никакой дедок над ухом жужжать не станет. Ради нашего с тобой приятельства, так уж и быть, позволю выбрать к кому тебя подсаживать. К бородатому иль к чернявому?

– Да хоть к кому, лишь подальше от тебя, морда изуверская, – дедок сплюнул и уткнулся в связку берёст.

Норов оперся спиной о бревенчатую стену, прикрыл глаза и…уснул. Снилось ему нелепое: уезжает кудрявая да не одна, а в обнимку с писарем. Смеются оба, пальцем на него, Норова, указывают. Ладья отваливает от мостков, за ней водица речная пенится, а дед Никеша говорит, да тихо так:

– Боярин, обернулся я. На дальней заставе тихо, на ближней – еще тише. Ты просил сразу к тебе идти и обсказывать.

Вадим приоткрыл глаза и увидал возле лавки Бориску Сумятина: сапоги в грязи, брони заляпаны.

– Добро, Борис. Уготовься, в Гольяново вскоре выдвигаться. Чую, полезут в распутицу конные, пограбить захотят. Бориска, ступай в баню со мной, разговор есть.

От автора:

Вот, правду говорю - поверье. Если человек чихнул после того, как что-то сказал, значит все его слова - правда.

Глава 9

– Настасья, встала уж? Едва рассвело. Ранняя ты пташка, – тётка Ульяна вошла в ложницу. – Надо бы хозяину к празднику подарок какой-никакой. Я порешила рубаху ему вышить. С тебя узор и работа, а я справлю шелка на одежку.

– Тётенька, сделаю, – Настя обрадовалась, кинулась обнимать Ульяну. – Как хорошо ты порешила. Зину посажу рубаху метать, а сама ворот вышью. И по рукавам узор пущу.

– Ну будет, будет тебе, – ворчала тётка, обнимая Настасью. – Прилипла, не оторвешь. Ты исхудала никак? Велю Польке пироги ставить. Настя, не захворала? По такой сырости немудрено. – Ульяна заполошилась, крикнула девок, чтоб несли шкур, носков вязаных и укутывали боярышню. Указала взвару подать. Потом долго сидела на лавке в уголку и глядела, как пьет Настасья.

А та радовалась тёткиной заботе, как солнышку теплому: Ульяна слов ласковых кидала скупо, но всякий раз, почуяв недуг у Настасьи, бросалась обиходить и уберечь. Иной раз боярышня жалела, что здоровьем крепка и недужит редко, а так хотелось, чтоб тётка и хлопотала, и сидела рядом.

– Тётенька, здорова я, – призналась Настя. – Не тревожься.

– Ой ли? – Ульяна руки на груди скрестила. – Вижу, не по нраву тебе городище. Права я, нет ли?

– Ничего, это ничего, – Настя улыбнулась. – Привыкну, тётенька.

– Привыкнет она, гляньте… – ворчала Ульяна. – Бёресту принялась писать? Не отцу ли Иллариону?

– Ему, – боярышня кивнула. – Вадим Алексеич сказал, завтра конный в княжье городище тронется. Так через него и послание можно передать.

– И когда ж ты успела с боярином об Илларионе? – тётка вроде осердилась, но гнев уняла. – Настя, ты б не лезла лишний раз к нему на глаза.

Боярышня кивнуть-то кивнула, а сама задумалась: с чего же все стерегут ее от боярина? Ведь не злой он, разве вот только временами.

Настя поежилась, наново припомнив, как смотрел Норов, когда попалась она, глупая, ему под руку после казни на подворье. Взгляд огненный, страшный, а на самом донышке – тоска. Будто тяжко ему, больно и муторно. Промеж того припомнила и кулачищи, и плечи широкие, и лик затвердевший. Красоты в боярине Настасья не увидала, но доброта поблазнилась.

Думки о некрасивости Норова как-то сами собой перескочили на молодого воя Алексея. Тот и ликом хорош, и нравом приятен, да и смотрит так, что жаром обдает.

– Настька, у тебя огневица, нет ли? – Ульяна затревожилась. – Разрумянилась ты. Вот что, сиди в ложнице нынче. На дворе-то сыро, снега совсем просели, тают. Вымокнешь, захвораешь.

– Посижу, – согласилась Настя. – Тётенька, а что там за шум?

– А это полусотня на заставу уходит, – Ульяна поднялась с лавки и прикрыла ставенку. – Боярин Вадим с утра на ногах, ратных за ворота провожает. Что, любопытно? – тётка хмыкнула. – Ладно, вздевай шубейку и пойдем поглядеть. Настя, плат потеплее накинь.

Боярышне будто крылья приделали! Вскочила, бросилась за одежками, плат набросила, да криво, и уж сунулась из ложницы.

– Настька! Стой! – боярыня оправила косу, плат увязала крепче. – На крыльце меня обожди. Зину клинки, неурядно нам одним-то по улице.

Боярышня выскочила в сени, метнулась проворной рыбкой до девичьей, распахнула двери и поздоровалась с работницами:

– Здравы будьте, – улыбнулась светло. – Зинушка, ступай за мной.

Девка счастливая отбросила урок свой – спицы и недовязанный носок – и побежала за боярышней:

– Что? – Зинка топотала по сеням за Настей. – Куда?

– Тётенька позволила провожать ратных на заставу. Зинушка, зипунок вздень.

– Я сей миг, Настасья Петровна! – Зинку унесло в ложницу, а Настю – на крылечко.

Утро-то мглистое, теплое. Снега тают, ручьи бегут, а за облаками едва-едва солнышко угадывается. И такой дух сладкий, свежий, что дышать хоть тьму лет и то не надоест!

– Вот весна-то, подкралась, – Ульяна вышла из дверей и встала рядом с боярышней. – Сейчас бы ветерка, да солнышка щедро, стало бы посуше.

Выскочила Зинка – зипунок с заплаткой – и встала рядом. Все трое смотрели в мглистое небо, будто ждали чего, а ужо потом спохватились и вышли с широкого Норовского подворья.

По городищу суета: народец кучками иль в одиночку тянулся в сторону ворот крепостицы. Бабы детей за руки вели, иных, что поменьше, несли. Деды седобородые чинно шагали, спин не гнули. Подлетки, высвистывая шутейно, бегали промеж людишек, смеялись и щипали зазевавшихся девок.

Сами же девки будто на праздник собрались! Запоны расшитые, платки яркие, сапожки новехонькие. Навеси едва ли не дольше кос, а очелья вышитые и зипунки чистенькие.

– Зинушка, – спрашивала боярышня, оглядывая свой скромный нарядец, – а что праздник разве?

– Нет, – шептала Зинка. – Там же вся сотня. Половина провожает, половина уезжает. И небывальцы молодые пришли. Настасья Петровна, на таких вот проводах невест ищут иль женихов высматривают. – Зинка оправила нарядный платочек.

– И то верно, – согласилась Ульяна. – Настасья, ступай-ка вон туда, ближе к Норову. Тебе тут жениха не найти. А ты, Зина, встань рядом с нами, тебя так лучше видно.

Настя спряталась за тёткой, и глядела на толпу из-за ее плеча. Чуть голову-то повернула и наткнулась на взгляд Норова. Тот брови изогнул удивленно, а потом едва заметно подмигнул. Настасья улыбки не сдержала, поняла как-то, что рад ей, шуткует. Почудилась в его взоре теплота, да такая же, какая шла от отца Иллариона.

Боярин снова глянул на Настасью, а потом взглядом указал ей на деда Никешу, что ради проводов вздел лучший свой кафтан и стоял теперь подбоченясь. Насте опять смешно стало: дедок голову-то высоко поднял, борода его скудная топорщилась словно метелка, какой мели крыльцо.

Настасья повеселела, и то правда, чего горевать? Чай, и в крепости люди живут, ребятишек плодят, да щедро. Боярышня улыбалась, глядя на детей, что гомонили щебетливо. Иные, которые поменьше, на руках сидели, таращили глазенки на полусотенный отряд в бронях и при оружии, но того не пугались. Видно, привычны были сызмальства к жизни в Порубежном, где всякий держал при себе меч, копьецо, о луках и говорить нечего.

Боярышня и сама как дитя оглядывала ратных, позабыла о боярском своем сословии и головой вертела во все стороны. Довертелась, увидала Алексея.Тот стоял я ряду промеж других воев, что оставались крепость беречь: плечи расправлены, брони ладно сидят, спина ровная, да и стать отличная от многих. Красив, ладен, улыбчив. Настасья зарумянилась, приметив горячий взор парня, и загляделась на пригожего.

Вмиг позабыла и о толпе, и о тётке суровенькой. А как иначе? Алексей-то глаз с нее не спускал, да и она не отводила взора. Ох и отрадные гляделки! Так бы и смотрела, если б не голос боярина Норова:

– Вои, говорить долго не стану, – боярин поднял руку и гомон утих. – Ступайте, делайте, что должно. О семьях не тревожьтесь, то моя забота. Сберегу. Ваше дело – ворог.

И вроде не сказал ничего, а услышали его, разумели. Настасья поняла – его слова не звук пустой. С того и глянула на боярина иначе, и так, как учил отец Илларион.

Всякий человек о себе мнит разное: богатством кичится, удалью, иной хитростью гордится. Но то все от лукавого, что нашептывает в ухо, гордыней смущает. А каков человек на самом деле, скажут лишь те, кто рядом с ним обретается. Придут ли, потянутся к нему в тяжелый час иль обрадуются его счастью, а может, и своим поделятся? Себя любить может всякий, а вот полюбит ли кто его? Настя разумела, что Норову верят, слушаются: ратные глядели на боярина с почтением, бабы – с надеждой, а детишки – открыв рот.

Сама боярышня смотрела с интересом. А как иначе? Боярин-то чудной, непонятный. Богатства в дому немерено, а он в простом кафтане, в потертой опояске. Если и было что дорогого при нем, так это два меча в справных ножнах: поясной и заплечный. Рукояти толстые, оплетки блестят. Настя по девичеству своему не знала, что за оружие, но догадалась как-то, что мечи непростые.

– Сокол, – шепнула тётка Ульяна. – Такого и на княжий стол посадить не зазорно. Гляди, Настька, каким должен быть муж бо ярый. Не суетится, взором не мечется. Свезло нам к такому хозяину попасть.

Боярышня и вовсе изумилась: редким случаем хвалила Ульяна кого-то. С того и сама чуть погордилась, да не собой, а Норовым. В одном дому жили, один хлеб кусали, а стало быть, почти родня.

– Не красавец, а глаз не оторвать, – Ульяна голову к плечу склонила, разглядывая боярина Вадима. – Крепкий парень.

Настасья и сама оглядела Норова. Высок, статен, широкоплеч. Глаза, что тучи снеговые, волосы густые, борода окладистая стрижена накоротко. Не красавец, то правда, но ведь и с лица воду не пить.

Пока разглядывала боярина, тот снова заговорил – неспешно так, уверенно:

– Подмога будет, в том не сомневайтесь. Река вскроется, смена вам придет. А до того времени жду от вас службы верной, такой, какая и была всегда. За вами Порубежное, об том вы сами знаете. Лиходейства иль лености не спущу, а за хорошее разочтусь сполна, – кивнул и рукой махнул. – Ступайте, храни вас бог.

Отец Димитрий принялся наставлять ратных, говорил да громко, раскатисто! Вои крестились, кланялись, а потом уж шли прощаться с семьями.

Настасья ждала криков, гомона, а того и не случилось. Жены мужей обнимали, матери сыновей крестили. Девки провожали женихов горячими взглядами, да с посулом любовным. И все тихо, будто так и надо, будто не шли родные на заставы под бок к злому ворогу. Вот оно, Порубежное...

Через малое время полусотня уж выводила коней за ворота, а народец провожал. Тут и послышались тихие всхлипы баб, а потом и топот отряда, что уходил на заставу. Следом ворота крепости со скрежетом затворились, крепкие засовы встали в проушины.

Настя и сама всплакнула, жалея ратных, моля за них боженьку. Промеж того и тоску снова почуяла, будто заперли в крепостице и накинули на двери замок, который отпереть никому не по силам. С того слезы потекли сильнее.

– Не печалься, Настасья Петровна, – Тихий голос Алексея и жаркое его дыхание. – Сотня у нас двух других стоит. Все вернутся, – сунул в руку боярышне леденец и отошел, смешался с толпой.

Настя и покраснеть не успела, одно только и смогла – спрятать леденец в рукав. Голову опустила низко, все старалась унять стрекотавшее сердечко и не думать о том, как горячо стало от тихого голоса пригожего воя.

– Ульяна Андревна, не чаял тут увидеть, – Норов подошел к тётке. – И ты, Настасья, явилась? Что ж в слезах? Обидел кто?

– Жалостливая, – ответила за боярышню тётка. – Слезы завсегда близко. Вадим Алексеич, ты и поутричать не успел. Я велела Поле каши сотворить, хлеба свежего. Пойдем в дом, по такой-то сырости и простыть недолго. Ты вон и кафтан легкий вздел, не дай бог просквозит.

Настя о слезах позабыла напрочь, едва смехом не зашлась. И было с чего! Невысокая стройная тётка, подняв лицо к здоровущему Норову, говорила с ним, как с дитятей. Настасье на миг показалось, что достанет Ульяна из рукава платочек и примется нос Вадиму утирать.

Боярин, по всему видно, чуть опешил, но лицо удержал и ответил по-доброму:

– Благодарствуй за заботу, боярыня. Если так, то идем, чего ж каши не испробовать. Вижу, Настасья Петровна и сама озябла. Да и ты не так, чтоб в тепле, – сказал и глянул на Настю.

Та взгляд его приметила и разумела – плат с головы сполз. Заполошилась, принялась кудряхи прятать, а они, окаянные, не слушались.

– Вот и хорошо, – Ульяна прихватила Настю за руку и потянула к дому. – Чего ж так-то стоять? Народу тьма, затопчут.

Норов двинулся первым, за ним Ульяна с Настей, а позади всех топотала Зинка – счастливая и румяная. Не иначе женишка себе высмотрела, да и он ее приметил.

По главной-то улице народцу шло немало. Людишки, завидев боярина, уступали дорогу, кланялись, здоровались. Настасья наново припомнила науку отца Иллариона, видела, что привечают сердечно, смотрят уважительно. И снова гордилась, правда, не понимала с чего. В дом к боярину попала не своей волей и ничего путного не сотворила, чтоб ей вместе с Норовым приветы кидали.

– Здрав будь, боярин. – Громкий бабий голос. – И тебе здравствовать, Настасья, дочь Петра.

Боярышня оглянулась и увидала Шаловскую большуху:

– Здрава будь, Ольга Харальдовна, – кивнула и улыбнулась знакомице.

– Ольга, вижу ты в духах нынче, – Норов выпрямился, взялся за опояску. – Не кричишь, не плюешься. Здрава будь.

– Чего ж кричать, коли все как надобно? – поклонилась. – Справная нынче сотня. Твоими стараниями.

– А когда это я твоего одобрения просил? – Норов в лице не изменился. – Уговорились, что ратные – моя забота, а твое дело – бабий отряд. Где ж лучницы, Ольга?

– За моих не тревожься, – ответила смелая, подбоченилась. – Боярин, ты б повелел пустить баб на заборола. Примериться, поглядеть куда стрелы кидать. Новых много. У одного Щурова три дочки в возраст вошли.

– Добро, скажу десятникам. Так что ж, когда силой мериться станем? Весна уж.

– А вот вернешься из Гольянова, там и посмотрим, кто дальше стрелу пустит, – Ольга хохотнула. – И боярышню с собой возьми, будет ей наука.

– Ты кто ж такова? – встряла Ульяна. – Тебе ли решать, куда кому идти? И чему собралась учить боярышню?

Тишина наступила такая, что Настя чуть испугалась. Знала тёткину повадку, да и с Ольгой была знакома. Невольно оглянулась на Норова, а тот – вот чудо – подмигнул и взглядом указал, мол, не лезь, отойди. Потом и отступил на шаг, поманил за собой растерянную боярышню.

Настасья не хотела тётку одну бросать, но та сама ее и толкнула от себя. Пришлось боярышне идти и вставать за спиной Норова. Так-то глянуть – спряталась, ожидая если не бури, то громкой бабьей беседы.

– Я-то знаю, кто я такова, – Ольга уперла руки в бока. – А вот ты кто? Слыхала я, что на боярском подворье хозяйка новая объявилась. Ты ли, что ли?

– Не твоего ума дело, – Ульяна скрестила на груди руки, показала пальцы с кольцами. – Баб на заборола води, а в хозяйство не лезь, то моя забота.

– Велика забота, – хмыкнула Ольга и двинулась к Ульяне. – Щи варить и порты стирать.

Настя затрепыхалась, хотела уж бежать тётке на подмогу, а Норов не пустил, за спину себе задвинул.

– Много ты настреляешь, ежели в животе пусто? – Ульяна и сама сделала шаг к Ольге, голову подняла высоко.

Настасья тихонько ойкнула. И было с чего! Огромная Ольга да невысокая тётка супротив нее. Одного не могла разуметь боярышня, как Ульяна умудряется смотреть свысока да снизу вверх.

– Много ты наваришь, коли я не настреляю? – Ольга насупилась. – Сама настреляешь? Иль скажешь, что боярыне невместно руки кровью марать?

– Я тебе о боярском не заикалась, ты сама слово кинула. Но скажу так, ворогу все одно, что боярыня, что чернавка. Кровушка у всех одинаковая. Свое дело делай и другим не мешай. Розни не сей, не дели на своих и чужих. Все мы за одним частоколом и ворог у нас общий. Ты в Порубежном живешь, ужель не разумеешь? В таком разе грош цена и тебе, и твоему бабьему войску.

– Много ты крепостей видала? С чего взяла, что знаешь цену и войску моему, и всему Порубежному? – Ольга кулаки сжала. – Ты под стрелами бегала? Ты хоронила детишек посеченных?

– Вот и стереги, чтоб стрелы не летели, – Ульяна брови свела. – Орать всякий может, а дело свое делать – один на десяток. Сбережешь людишек, я сама тебе щей сварю и не погнушаюсь поклонится. Пока слышу лишь звон пустой, да вижу гордыню непомерную, – отвернулась, да еще и брови изогнула, мол, с дурнем говорить, только время тратить.

– Меня здесь всякий знает, и дела мои перед людьми. А ты что за птица, пока неведомо. Про звон пустой не трещи. Уши вянут, – и Ольга отвернулась, мол, я все сказала.

Народец, что слышал разговор промеж двух тёток, молчал. А и что говорить, когда обе правые?

– Дождь нынче пойдет, тепло за собой потянет. – Старческий голос вспорол тишину гробовую.

Настасья обернулась и увидела дедка – два зуба во рту, плешь во всю голову.

– Что, Ефим, коленки ноют? – Норов как ни в чем небывало, оправил опояску, а потом обернулся к спорщицам: – Ульяна Андревна, ты там про кашу что говорила? Идем утричать.

– Изволь, – Ульяна брови изогнула, мол, тут мне более делать нечего, и пошла вперед.

За ней шагнул Норов, а Настя замешкалась, загляделась на вещуна Ефима, и уж потом услыхала Ольгу:

– С такой тёткой тебе, боярышня, и скалка не надобна, – и хохотнула весело. – Ступай, а то достанется на орехи.

Настасья кивнула, подобрала полы шубки и бросилась за тёткой. Слыхала только, что топочет за ней Зинка – зипунок с заплаткой.

Глава 10

– Ступай, зови боярыню с боярышней, – Вадим уселся за стол, оглядел обещанную кашу и свежий каравай.

– Сей миг, боярин, – рыжая деваха поставила на стол теплого взвара, положила чистый рушник и метнулась в сени.

Сам Норов опустил кулаки на стол да сжал их крепенько. Не злобился, но раздумывал о непонятном и виной тому снова кудрявая девчонка!

У ворот-то, провожая полусотню, глядел на Настасью, да и она улыбалась ему, а вот потом случилось чудное, да такое, что боярину пришлось не по нраву. Девица-то от него отвернулась и принялась глядеть в толпу, а взгляд до того яркий, до того жаркий, что оторопь взяла.

– На кого любовалась, Настя? – шептал сам себе Норов, кулаками по столу пристукивал. – Кого увидала? Кому улыбки кидала? Опять кого пожалела, как пса серого?

В том миг в гридню ступили Ульяна с Настей: боярыня впереди, позади боярышня.

– Благодарствуй за угощение, – Ульяна села по правую руку от Норова, Настя же утроилась по левую.

– Прими, Ульяна Андревна, – Норов взялся за нож и отрезал румяную горбушку от каравая.

Боярыня чинно взяла хлеба и укусила, раздумала миг и кивнула, мол, справно. Следом и Настя получила кус от хозяина, улыбнулась приветливо.

А Норов брови-то супил, злобился: ведь не спросишь, кому ж достался Настин горячий взгляд!

– Что ж невесел? Беда иль заботы? – Ульяна заглядывала в глаза боярину.

– Почудилось тебе, – Норов выпрямился. – Ульяна Андревна, вторым днем уйду из крепости с отрядом. На тебя надеюсь крепко. Отставлю ратных подворье стеречь, ты к ним с указами не лезь, они дело свое знают. А вот за работными пригляди и не изводи сверх меры. Ну да ты и сама разумеешь.

Тётка чинно утерла рот платочком, приосанилась:

– Не тревожься, – только и сказала.

Норов кивнул и принялся за Настасью:

– Боярышня, и к тебе есть дело. Осилишь? – хотел брови супить, а не смог.

Настя хлеба на стол уронила, ложку в каше утопила, смотрела на него, как на чудо: во взоре надежда плещется, а улыбка такая, что за нее и мешка со златом не жаль.

– Боярин, да я что захочешь... – сбилась, но не смолчала: – Все сделаю!

– Писарю моему будешь в помощь. Никифор здоровьем ослаб, по старости видит плохо, – Норов знал, что кудрявая не откажет, обрадуется. Да и Никеша приглядит за Настей так, как никто иной, а стало быть, не укроются от старого и взгляды горячие, и тот, кому их посылают.

– Я поутру сразу побегу, Вадим Алексеич! – Настя на лавке-то подскакивала то ли от нетерпения, то ли от радости.

Норов улыбки не сдержал, но опомнился и обернулся к Ульяне:

– Обойдешься без боярышни?

– Ей на пользу, я обойдусь, – улыбнулась тётка. – Вадим Алексеич, все спросить хотела... – замялась. – Ты вот боярского роду, чай, семья-то есть. Чего ж нас, чужих, на житье позвал? Родни не сыскалось?

Норов с ответом не спешил: откусил хлеба и принялся жевать, глядя в оконце на весеннюю серую хмарь. Спустя малое время заговорил:

– Была родня, да вся вышла. Я в семье младшой. Рот лишний, докука, – помолчал. – В роду до меня три старших брата. Отец рано отошел, в раздел оставил мне коня и меч. Извергся я из рода, подался в городище.Так бы и водил полусотню в княжьей дружине, если б не муж твой, земля ему пухом. Подсунул князю вперед других грамотку мою на боярство в Порубежном. Да ты про то знаешь, должно быть.

– Не ведала, – тётка покачала головой. – Знаю только, что получил он зим пять тому мешок с монетами. Настя вон тогда и прочла, что из Порубежного. Только радости от того злата не случилось, Вадим Алексеич. Муж мой все спустил в зернь*. Запил, играть принялся в долг. За расчет и деньгу отдал, и надел. Остался лишь домок, да и его после смерти боярина прибрали к рукам сродники. Во вдовью долю отжалили мне старую шубу и боле ничего.

Вадим кивнул, смолчал и взялся за ложку. А и чего говорить, если все уж случилось? Знал бы, какой тяжкой ношей окажется Порубежное, тьму раз бы подумал, брать, нет ли. Да и подарок его не так, чтоб удачливым вышел. Вот она, судьбина...

– Дяденька добрый был, – голосок Насти – теплый, отрадный – заставил Норова поднять голову. – Гостинцы мне приносил. То пряником одарит, то леденец подаст. Его уж очень ребятишки любили... А шубу тётенькину я помню, – Настасья обернулась к Ульяне. – Мы тогда в возке ехали, так ей укрывались. Ох, тепло было. А уж потом на подворье Лопухиных ее отдали бабушке Луше. Она ее не снимала ни летом, ни зимой.

Норов едва удержался от улыбки: кудрявая тоску-то вмиг прогнала. Голос уж очень певучий, нежный, да и сама она теплая. Рядом с такой горя не помнишь, а беды сами собой отступают.

Вадим вздохнул поглубже, скинул с себя окаянный морок:

– Ежели что, Ульяна Андревна, после меня твоя вдовья доля будет поболее, чем старая шуба.

– Вадим Алексеич, бог с тобой, – Ульяна перекрестилась на икону. – Ты что говоришь-то? Да и не к тому я разговор начала.

– Боярин... – Настя будто выдохнула, посмотрела испуганно, сжимая ложку двумя руками.

– Ты не к тому, а я к тому. Чтоб знала, по миру боле не пойдешь. Ты привыкай к таким разговорам-то, не пугайся. Тут Порубежное, – сказал просто, будто говорил такое всякий день. – Духовную оставлю отцу Димитрию, он соблюдет. Не знаю, кому крепость отойдет и надел мой, но ты с деньгой в любом месте осядешь и бедности знать не будешь.

– Вадим Алексеич, – тётку, видно, проняло. – За что ж? Я ведь тут всего ничего, а ты...

– За зернь, Ульяна Андревна. Если б не подарок мой, еще неведомо, как бы судьба твоя сложилась.

– Так твоей вины в том нет. Почто расплачиваешься? Ты ж меня не знаешь совсем, чужая я.

– Все что надо, я знаю, – Норов плеснул себе взвару.

– Откуда ж? – всплеснула руками тётка. – Мы и не говорили с тобой до сего дня.

– Слова что? Звон пустой. Дела за тебя говорят. Ты сама в бедности жила, а сироты не бросила. В чужом дому нахлебницей быть отказалась. Да и не робкого ты десятка, Ульяна Андревна. Так поглядеть, в Порубежном тебе самолучшее место.

– И мне по сердцу, – призналась тётка. – Люди тут крепкие неболтливые. Дело свое разумеют. Да и при таком хозяине куда как отрадно.

– А Настасье Петровне? – Норов взглянул на боярышню.

Та посыпала хлеба солью, да уж собралась укусить, но до рта не донесла. Так и сидела, ресницами хлопала.

Вадим уж очень старался не смеяться, но не удержался и хохотнул. А и было с чего! Щеки у Насти румяные, глазенки огромные, а брови изогнуты до того удивленно, что их под кудряшками и не видно.

– Вот всегда с ней так, – засмеялась Ульяна. – Хочешь, не хочешь, а захохочешь.

– Так я же ничего… – Настя положила кусок на стол.

– Так и я не со зла, – Норов улыбку спрятал, любовался девушкой. – Ты ешь, боярышня, ешь. Ну, а мне пора, – с лавки поднялся неохотно. – Слышу, ратные на подворье влезли.

Шел по сеням, посмеивался, а у дверей встал, как вкопанный. Ведь напрочь забыл, что Настасья приветила кого-то у ворот крепости. С того и лик Вадима стал суровым, а кулаки сами собой сжались.

Таким и вышел к воям на крыльцо:

– Все здесь? Митроху не вижу Шебутного, – злобился Норов.

– Тут я, – откликнулся жилистый ратник.

– Ну коли тут, слушай… – И обсказал как и которого дня выдвигаться в Гольяново.

Потом вои долго и степенно разговор вели: о вороге, о лошадях и распутице. Много позже десятники попросились в гридню для тайной беседы, а ушли ввечеру по темени.

Норов скинул с плеч кафтан, снял опояску и прислонился спиной к стене. Хотел кликнуть девку какую, чтоб снеди дала, да раздумал. Прихватил шкуру с лавки, завернулся в нее и улегся. По давешней привычке перед походом спать ложился рано.

Поутру проснулся от кряхтения, разумел, что писарь влез в гридню:

– Чего тебе неймется-то, старый? Иди досыпай, – Вадим встал, потянулся.

– Вадимка, лоб перекрести. Чай, в Гольяново прешь, не на гулянку, – Никеша подошел ближе и преданно в газа заглянул. – Ежели что, писать-то кому? Дубровину иль сразу князю Борису?

– Тьфу, болячка старая, не каркай, – Вадим все же перекрестился на образ. – Дубровину пиши, он ближе. И вот еще, к тебе боярышня будет ходить, помогать. Не замай девицу, Никеша. Приеду, вызнаю.

– Ты на сколь едешь? – писарь оживился, заулыбался.

– Как бог даст, – Вадим прищурился. – Что лыбишься? Рад, что хозяин из дому?

– Чему рад, не твое дело. Иди хоть морду умой, косматый.

На дворе Вадим умылся, вздохнул легче, да и пошел в ложню надеть чистого и доспех приладить. Едва накинул на себя мятель, опояску вздел, услыхал голосок Настасьи в сенях, подивился, что так рано поднялась и уж вышла из ложни.

Себя не сдержал и потянулся глянуть, что забыла поутру в сенях кудрявая. Выйти-то вышел, а застал лишь кончик девичьей косы, да и он вскоре исчез за дверьми.

– Куда это она? – шептал, а самого уж несло вон из дома за боярышней.

Та шла торопко, за ней поспешала Зинка. Вышли обе с подворья и потянулись прямиком к воротам крепости. Боярин не отставал, но и не догонял, не хотел пугать, а что хуже – дураком показаться.

На беду дождь с неба посыпался, да мелкий, колкий. Норов порадовался мятлю, а вот за боярышню – огорчился. Шла Настя в худых сапожках, да по сырости. Облезлая шубейка вымокла, мех скукожился, а кудряхи под простой шапочкой поникли, прилипли к щекам.

У ворот увидал конного с большой сумой и вмиг разумел – шла боярышня весточку послать отцу Иллариону. Обрадовался чего-то, вздохнул легче.

– Здрав будь, – Настя подошла к гонцу. – Ты в княжье городище?

– Здрава будь, красавица, – парень спешился и встал рядом с боярышней. – Меня проводить пришла? – и улыбался, дурень, так, что у Норова зуб крошился от злости.

– Весточку свезешь? – протянула дрожащей рукой бересту в холстинке. – Церковь на высоком берегу, отцу Иллариону.

– Чего ж не отдать, отдам, – потянулся забрать послание. – Три деньги с тебя.

– Три? – Настя, по всему видно, растерялась.

– Меньше никак, – парень брови изогнул жалостливо. – Путь неблизкий. Коню прокорм, мне ночлег. Да и в городище ночь стоять. Я б деньгу тебе скинул. По рукам?

– Две? – Настя едва не плакала. – У меня одна.... И вот еще медяк.

– Прости, красавица, не возьмусь. Дело мое непростое, себе в убыток никак, – вздохнул жалостливо.

Вадима будто пламенем обдало – горьким, отчаянным. Смотрел на боярышню, жалел так, что хоть волком вой: мокрая, озябшая, несчастная. А что того хуже – горе в глазенках заплескалось, да такое, будто у дитя гостинец отняли и обидели до горки.

– Что ты, не винись, – улыбалась парню, слезы глотала. – Видно не судьба нынче. Другим разом отдам. Легкого тебе пути, – кивнула.

– Что ж не судьба-то? – Вадим двинулся к гонцу. – Прими, – достал из-за пояса горсть серебрушек.

– Благодарствуй, Вадим Алексеич, – парень поклонился. – Доставлю вперед всех, – забрал из Настиной дрожащей руки послание и отошел поскорее, прихватив поводья конские.

– Боярин... – кудрявая смотрела так, будто он ее золотом осыпал и сверху каменьев самоцветных положил.

Норов насупился, взглядом злым высверкнул, напугал бедняжку так, что попятилась от него. Досталось и Зинке, стоявшей в стороне: бровь изогнул, и смекалистая девка отскочила шагов на десяток, укрылась за заборцем ближнего домка.

Вадим уж собрался обругать кудрявую, но смолчал, только кулаки сжал. Смотрел в глаза бирюзовые, да разумел, что тонет, а помощи ждать неоткуда.

– Спасибо, – Настя хоть и дрожала, но шагнула ближе и уж собралась поклониться.

– Не смей, – прошипел Норов. – Кланяться не смей. Ты боярского рода, не чернавка. Помни себя и меня не позорь. Хватило и того, что деньги у тебя не сыскалось.

Ругал, да злился не на нее, на себя, дурня. Жалости хлебнул сей миг, а она слабым делает, мягким, как серединка хлебная. Такого Норов за собой не помнил, потому и зверел.

– Прости, Вадим Алексеич, не подумала я... – голову опустила: с мокрой шапки на щеки текла вода, капало и с волос.

Норов хотел уж заорать во весь голос, но не смог. Скинул с себя мятель и укрыл бедняжку:

– В дом ступай, согрейся. Скажи тётке, чтоб в гридню ко мне пришла.

От автора:

Зернь - азартная игра в небольшие косточки с белой и чёрной сторонами. Игральные кости находили при раскопках в Новгороде и датировали находку X веком. Азартные игры были довольно распостранены на Руси.