Czytaj książkę: «Пепел и золото. Истоки»

Глава 1.

Я сидела на крыльце старой фазенды и занималась заготовками для будущего посева.

Земля под пальцами была ещё прохладной, хотя весеннее солнце уже вовсю старалось её разбудить. Я перебирала комки влажного грунта, очищая от камней и прошлогодних корней, отбрасывая свежий мягкий грунт в одну сторону, а всё, что не нужно, — в другую. Движения давно стали привычными, почти медитативными. В этом ритме: руки в земле, солнце на лице, тишина вокруг — было что-то успокаивающее. Что-то, что позволяло не думать. Не вспоминать. Не ждать.

Люди говорили, что лето будет жарким и плодородным. Урожая, который мог бы накормить досыта, не было четыре долгих года. Земля отдавала скупо, неохотно, будто через силу. Она протестовала и наказывала нас, словно предвещала страшное знамение. Народ, изголодавшийся по нормальному образу жизни, по своей работе, разорённые крупные и мелкие торговцы, семьи, которые могли выжить только потому, что у них есть небольшой клочок земли и он их кормил, ждал, что этот год будет удачным, что наконец земля их простит и даст хорошие плоды.

В магическом мире не всё связано с магией: наша магия тесно вплетена в обычную рутинную жизнь. Она была не только фокусами, как некоторые могут себе представить, — только с её помощью некоторые выживали. Владеть магией ветра было отличным подарком, если ты несёшь службу в море. Владение магией огня отлично помогало в кузнечном деле. Ну а если ты можешь работать с разумом человека, это считалось великой привилегией: служба на королевскую семью тебе обеспечена, ну или может помочь стать отличным шпионом. Такую способность сразу же брали на карандаш, хоть и проявлялась она очень сложно и медленно, а некоторые и вовсе глушили её, так и не поняв, что ею обладают. Таких в нашем королевстве называли «Тихими».

Бабушка относилась к ним не то с жалостью, не то с презрением, потому что она считала, что голос силы всегда можно разбудить, если подвесить человека над костром.

Невиль Торнвуд, или, как я её называла, бабушка, была не простой женщиной. Она была сложной женщиной. Да её чёртова фамилия говорила сама за себя. Её прабабка была основательницей нашей столицы, за какие заслуги — конечно, это уже вопрос. Я молилась всем семи известным и молчала о тех, кого лучше не упоминать. Торнвуд из Торнвуда. Огромная глупость. Я была очень счастлива, что фамилия моя — от отца, Арианна Ортанн. Не то чтобы я не любила бабушку, и не то чтобы меня не знали, из какого я дома и кто же такая моя чёртова бабка и кем являлась её мать. Мне было не по себе, когда я ловила взгляды на себе и слышала разные обидные словечки в сторону нашей семьи. Нет, нас никто не осуждал напрямую, никогда бы себе этого никто не позволил, а вот шушукаться за углами, между торговыми рядами — это да, это пожалуйста. Я эти байки знала наизусть, которые тянутся уже несколько поколений. А когда случилась беда с моими родителями, так и вовсе оживились все, кому не лень. Благо, я на тот момент была в Академии, но даже там слышала отголоски. Какой бы стервой её ни слыли, к ней шли, шли за советом, за помощью, а советы бесплатно она не раздавала, но была милосердной к «Тихим»: она считала их калеками, которых сломала судьба, не дав им то, что имели мы.

«Тихим не понять, — сказала бабушка, глядя на прохожих. — Они живут в мире, которого не слышат. Как слепые, которые не видят солнца».

В дверь постучали, когда мы пили чай. Я вздохнула и хотела расстегнуть сапоги, мечтая о тихом вечере. Бабушка даже не подняла головы: она уже заранее знала, кто придёт и что от неё хотят.

— Войдите, — сказала она.

На пороге стояла женщина, которую я не знала. Красные глаза, сжатые губы, руки, теребящие край платка. Видно, что она не спала уже несколько ночей и последнее место, куда она пришла, была Невиль.

— Госпожа Торнвуд, — начала она, окидывая нашу гостиную взглядом и судорожно переминаясь с ноги на ногу. — Мой муж... он пропал, — с запинкой продолжила она. — Третью ночь не возвращается. Люди сказали, что вы можете помочь.

Бабушка отставила чашку и начала торг.

— Что ты готова отдать?

Женщина побледнела.

— Всё, что есть.

Но у неё ничего не было. Её вид напоминал одну из тех, кто потерял в этой четырёхлетней утопии всё, что имел. Выбившиеся из косы волосы, руки, видавшие тяжёлый труд, с грубыми мозолистыми пальцами. Следы на шее от… побоев? На захудалой шее были видны красноватые следы с подтёками недельной давности, синяк уже зацвёл, а значит, прошло около недели после стычки. И она его искала? Хотела найти и вернуть домой? Отчаявшаяся женщина. Мда, любовь, как говорится, зла.

— Мне нужно не всё, — сказала бабушка. — Только твою самую тёплую шаль. Ту, что связала твоя мать.

Женщина замерла, видимо, взвешивала, стоит ли её муж того. Ведь это, возможно, всё, что у неё имелось из ценного. Может, она хранила её как память о светлой жизни. Она кивнула в знак согласия, стараясь не смотреть.

— Принесу, — ответила она на выдохе и посмотрела на бьющиеся в огне поленья.

— Не надо, — отрезала и поднялась с кресла бабушка. — Я знаю, где он. На старом тракте, у поворота на Торнвуд. Пьяный, лежит в кустах. Хочешь узнать, где он был эти три дня? А главное, с ке-е-ем? — протянула она так, будто пыталась что-то донести до неё.

Женщина побледнела и закусила от обиды щёку с внутренней стороны. Ненадолго замолчав, она вздохнула и ответила:

— Спасибо, мисс Торнвуд, спасибо за это. — Но как вы…

Невиль махнула рукой и жестом показала на дверь.

Женщина ушла, и бабушка вернулась в кресло. Я смотрела на огонь и думала о том, сколько ещё таких потерянных от безысходности людей придёт к ней.

Голос Советов молчал.

Они давно отошли от мирских проблем и впали в священный сон — так говорили жрецы. Передали правление главным консортам, чтобы мир до конца не развалился, а сами ушли в башни из чёрного камня, откуда не выходили уже третий год. Никто не знал, спят они или делают вид. Никто не знал, проснутся ли они вообще.

Я выпрямилась и потянулась. Руки были в земле по запястья, ногти грязные, в чёрной плодородной жиже. Бабушка Невиль сказала бы, что это неприлично для девушки из дома Торнвуд. Но я знала, что мой дом — дом Ортаннов, хоть и не состоявшийся. Я скорчила рожицу, изображая её, и даже передразнила: «Арианна, что за вид!» Но бабушка была далеко, в своей каменной крепости среди Северных Кряжей. А здесь, на старой фазенде, доставшейся от родителей и давно заброшенной, никто не смотрел на мои руки. Никто вообще на меня не смотрел, даже старая Лорен, оставшаяся здесь много лет назад, чтобы это место окончательно не разрушилось. Лорен жила в соседней землянке, где раньше мы сваливали урожай для просушки, — затхлом и тёмном месте. Она была не приучена к удобствам и довольствовалась тем, что выбрала сама, хотя я много раз предлагала ей разделить со мной лачугу.

Весеннее солнце припекало не на шутку. Оно било в спину и заставляло пот стекать по вискам, но в этом тепле было что-то приятное. Оно давало надежду, что в этом году земля наконец простила нас.

Я опустила ладони в ведро с водой, смывая липкую грязь, и почувствовала его.

Тёплое дуновение ветра, непохожее на обычный весенний бриз. Оно коснулось щеки, шевельнуло волосы у виска, пахнуло сухими травами и мёдом. Я улыбнулась ещё до того, как услышала голос.

Так могла только она.

В воздухе дрогнули смутные очертания, и вместе с ветром прилетел её голос — глухой, чуть с усмешкой, такой родной, что у меня защипало в глазах.

— Я тебя долго искала, и зря. Ты, как всегда, на своём месте! Не надоело?

Я представила, как она качает головой, глядя на меня сверху вниз. Ирна всегда была мудрее, смотрела на меня чуть снисходительнее других, но с такой теплотой, что обижаться было невозможно.

— В этом году Праздник Первого Цветка будет в Шепчущей роще. Говорят, Оливия Нортон обещала открыть старую библиотеку, и Элис уже места себе не находит.

Я усмехнулась. Элис. Конечно, библиотека. Если для меня счастье — это тишина и земля под пальцами, то для Элис — пыльные фолианты и запах старого пергамента.

— А ещё, — голос Ирны стал лукавым и мягким, — Аннет будет там.

Моя улыбка померкла, и глаза закатились сами собой.

— И не закатывай свои глаза! Знаю, знаю, ты всё ещё злишься. Но, может быть, весна смягчит даже самые твёрдые сердца? Приезжай. Я соскучилась. Мы все соскучились.

Ветерок исчез так же внезапно, как и появился, оставив на коже лёгкую прохладу. Я сидела не двигаясь. Смотрела на чистые руки, на ведро с мутной водой, на землю, которую только что перебирала.

Аннет.

Я не думала о ней почти год. Заставляла себя не думать. Но имя, произнесённое Ирной, ударило под рёбра, и старые раны заныли. Не то чтобы я не хотела её видеть — просто всё было слишком сложно. А поговорить не решался никто из нас. Ни я со своим чувством обострённой справедливости, ни она, держащая всё в себе до последнего. Я просто не хотела об этом думать. Не сейчас. Обманщица, лицемерка, предательница — пронеслось у меня в голове.

Я подняла голову. Полуденное солнце ударило в глаза и заставило зажмуриться. Я прикрыла веки ладонью, давая глазам привыкнуть.

Потом встала, отряхнула брюки. Надо было прерваться.

Праздник Первого Цветка.

Слова отозвались где-то глубоко, в той части души, которая помнила детство. Праздник, который считался священным и одновременно страшным. Праздник, ради которого все жители нашего королевства — от знатных лордов до последнего бедняка — замирали в ожидании.

Именно там, в ночь праздника, все узнавали: будет ли урожай в этом году.

Цветок приносили из Заповедной Рощи — места, куда простым смертным вход был запрещён весь год. Роща находилась в самом сердце Серединных Земель, на перекрёстке трёх магических потоков, где земля дышала иначе, а воздух звенел от невидимых вибраций. Её охраняли молчальники — жрецы, давшие обет безмолвия. Никто не знал, как они выбирают тот самый цветок. Молчальники единственные, кто служил тем, кого нельзя называть.

Говорили, что цветок всегда был Лунный Кристалл — редчайшее растение с серебристыми лепестками, цветущее всего одну ночь в году, на пике весеннего равноденствия. Его не сеяли, не сажали и не поливали. Оно появлялось само — там, где земля считала нужным. Если в ночь праздника Лунный Кристалл распускался в полную силу, лепестки сияли мягким серебряным светом, тогда весь следующий год земля дарила щедрый урожай.

Но если цветок вял, если лепестки тускнели или, страшно представить, если он вовсе не распускался, это означало, что земля отвернулась от людей.

Последствия были ужасны. В тот год поля покрывались коркой, сады засыхали, скот падал от неизвестной болезни. Но страшнее голода было другое: магия искажалась. Заклинания работали не так, как должны, дары слабели или выходили из-под контроля, среди людей начиналась смута. В последний раз, когда цветок не распустился, Совет Голосов потерял троих членов — они лишились своего дара и сошли с ума. Последние четыре года мы боялись этой участи: цветок с каждым годом распускался всё медленнее, лепестки становились мельче, а их свет горел всё тусклее.

Вот почему все ждали праздника с трепетом. Вот почему даже те, кто давно разучился верить, в эту ночь зажигали свечи и шептали древние слова.

Я прошла в дом. Он был маленький, всего две комнаты, с низким потолком и большим окном, выходящим на восток. Здесь не было ни роскоши бабушкиного поместья, ни дорогой мебели. Пустота. После него… я не хотела ничего, что напоминало бы о красоте и уюте. Я хотела пустоты. В ней было легче дышать.

Я налила воды из кувшина, медленно выпила, глядя в окно на поля.

Праздник будет в Шепчущей роще. В двух днях пути отсюда.

Я провела ладонью по лицу и поняла: я поеду.

Не ради Аннет. Не ради примирения, к которому так настойчиво подталкивала Ирна. Я не была готова прощать. Не была готова смотреть в глаза той, чьё молчание до сих пор обжигало. Я поеду ради цветка. Ради того, чтобы узнать — будет ли этот год добрым.

Ради того, чтобы почувствовать себя частью мира, от которого я пряталась, мать его, целый год. Я поеду, потому что Ирна сказала: «Я соскучилась». И я соскучилась тоже. По её смеху, по её дурацким шуткам, по тому, как она умела молчать рядом, не требуя объяснений. Она не была той подругой, которая успокаивает по каждому поводу, — скорее той, которая может надрать задницу для восстановления чувств. За что я ей и была благодарна. Ведь подруга, готовая расцеловать, у меня уже имелась — Элис. Такое равновесие мне нравилось.

Я подошла к сундуку в углу, открыла крышку. Там лежало немногое: смена одежды, тёплая шаль, бабушкин кинжал в простых кожаных ножнах. Я взяла его, взвесила на ладони. Она настояла, чтобы я взяла его, когда уезжала в Академию.

— Ты думаешь, я боюсь? — спросила я тогда.

— Я думаю, хороший клинок всегда пригодится, — ответила бабушка.

Я сунула кинжал в мешок. Замерла, глядя на полупустой сундук.

Я уезжала одна. Никто не ждал моего возвращения на этой фазенде, даже Лорен я надоела за это время, и она пыталась спровадить меня уже тысячу раз. Никто не спросит, куда я пропала и когда вернусь. Это было одновременно страшно и высвобождающе.

Здесь, в тишине и одиночестве, я не исцелялась. Я просто застыла. Как земля зимой. И, возможно, пришло время позволить себе оттаять.

Я затянула мешок, перекинула через плечо и вышла на крыльцо.

Солнце било полуденным зноем, окрашивая небо в розовые и голубые тона.

Я сделала глубокий вдох. Впервые за долгое время — не чтобы успокоиться, а чтобы почувствовать вкус весны.

— Я еду, — сказала я вслух.

Ветер шевельнул волосы, будто отвечая: «Ура!»

Я закрыла дверь фазенды, не запирая. Здесь нечего было красть, кроме моих воспоминаний. А их я забирала с собой.

Дорога до Шепчущей рощи была долгой, и я не торопилась.

Впервые за долгое время я никуда не убегала. Я шла навстречу.

Глава 2

Я не стала завтракать с Лорен, да и она не горела желанием, чтобы я задерживалась здесь. Она не была злой — за этот год она слишком много видела боли и саморазрушения в моём лице, а это такое себе удовольствие.

С собой сунула в мешок хлеба, сыру и кусок вяленого мяса. Лорен встретила меня с Беллой у ворот. Она молчала, и это молчание было тяжелее любых слов. Эта женщина невысокого роста, с бледно-серыми глазами и загорелой кожей смотрела на меня, сквозь меня и, кажется, чувствовала тоже через меня. Лорен исправно кормила меня каждый день по наставлению бабушки, иначе я просто-напросто забывала это делать. Наши будни были не слишком разнообразны, но монотонная работа меня успокаивала. Мы перебирали еле живую землю и пытались придать ей хоть чуточку жизни. По вечерам я бродила по лесу, заворожённо смотрела на лучезариков в темноте: они мерцали чуть голубоватым светом, мне нравилось за ними наблюдать, их не волновало ничего, как и меня, впрочем. Но из этой ямы меня не вытащит никто — ни Ирна со своими ветерками, которые периодически жужжали мне под ухом, ни Элис, которая закидывала меня письмами сожалений. В какой-то момент Лорен, увидев, что я их перестала открывать, не носила их, а аккуратно складывала в сундук. И Аннет. Она приходила несколько раз под ворота нашей фазенды и плакала. Я видела и игнорировала.

Белла переступала с ноги на ногу, чуяла моё напряжение. Я уже взялась за повод, когда Лорен шагнула вперёд. Быстро, будто боялась, что её увидят, она коснулась сначала моего лба, потом морды Беллы и зашептала:

– Ветры Северные, укройте её спиной от стужи. Земля-Мать, прими её шаги без счёта. Огонь Домашний, согрей, когда остынет солнце. Вода Живая, напои, когда иссохнет путь. И вы, Трое Молчаливых, что стоите у порога между мирами, не смотрите на неё. Она ещё не ваша.

Она отшатнулась и перекрестила нас быстрым, испуганным жестом — древним знамением Трёх Молчаливых. Богов, которым молятся на границе жизни и смерти, на перекрёстках дорог, в минуты, когда не знаешь, вернёшься ли домой.

– Ступай, милая, и не возвращайся, — сказала женщина, и голос её сел. – И пусть Трое не заметят тебя.

Я кивнула, тронула Беллу, и мы вышли за ворота.

Белла радостно дёрнула своей серебристо-белой гривой и зашагала аллюром. Давно её никто не пришпоривал, и она с удовольствием бросилась вскачь.

Лес встретил нас тишиной. Старый тракт сузился, превратившись в тропу, петляющую между вековых сосен и елей. Деревья смыкались кронами, солнце пробивалось редкими золотыми лучами. Они падали на землю пятнами света, живыми, подвижными, но почему-то не радостными. Скорее — настороженными.

Воздух стал другим. Сырым, тяжёлым, пахло мхом и прелой листвой.

Я сразу поняла: лес изменился.

В детстве я знала каждую тропинку. Знала, где растут самые сладкие ягоды костеглотки — на поляне за третьим поворотом, где старый дуб раскололся от удара молнии. Знала, где прячется родник с ледяной водой — у подножия валуна, поросшего серебристым мхом. Тогда лес был живым. Он шептал, смеялся, играл с нами, детьми. Мы бегали босиком по его тропам, и он подставлял мягкие мшистые спины, прятал в чащах, дразнил и баловал.

Сейчас он молчал. Не просто молчал, а отстранился.

Белла замедлила шаг, насторожила уши. Я чувствовала её беспокойство — она ловила звуки, которых я не слышала, ноздри раздувались, втягивая воздух.

– Что там? — спросила я, поглаживая её по шее. Ладонь чувствовала под шерстью напряжение, каждый мускул был натянут, как тетива.

Она фыркнула и мотнула головой, взметнув серебристую гриву, но пошла дальше. Я заметила их не сразу.

Корни старых деревьев всегда выступали из земли, переплетаясь в причудливые узоры. Бабушка говорила — это письмена, которые лес пишет сам себе, чтобы не забыть свою историю. Но обычно они лежали смирно. Твёрдые, неподвижные, на них можно было опереться, отдохнуть.

Сейчас они двигались.

Я заметила краем глаза: что-то шевельнулось на границе зрения. Толстый, узловатый корень медленно переползал через тропу. За ним второй. Третий.

Они двигались плавно, почти грациозно, как змеи, но медленнее. Каждое движение занимало минуту, другую, и в этой неторопливости было что-то гипнотическое.

Я остановила Беллу.

Мхиты, это были они. Бабушка рассказывала о них, когда я была маленькой. Древние существа, которые были здесь ещё до людей. Не злые, говорила бабушка. Просто старые. И чувствительные к тому, что происходит в мире.

Когда магия погасла в этих землях четыре года назад, Мхиты впали в спячку. Замерли. Стали просто корнями — мёртвыми и безжизненными.

Теперь они просыпались.

Я слышала об этом на постоялом дворе, когда Лорен меня посылала за провизией, чтобы я хоть немного выбиралась из своих грядок. Торговцы шептались: в лесу по ночам видят огни, в горах просыпаются старые камни, в долинах вода начала светиться. Люди говорили о знамениях, о возвращении магии, о том, что священный сон Совета Голосов подходит к концу. Я не знала, правда это или нет. Но Мхиты передо мной двигались.

– Мы просто идём домой, — сказала я спокойно, но осторожно. – Пропустите.

Мхиты замерли. Я чувствовала, как они слушают.

Это длилось долго. Белла начала нервничать. Я гладила её по гладкой шее, стараясь дышать ровно.

Белла шарахнулась, когда первый корень двинулся к её копытам. Она захрапела, попятилась.

– Тихо! — крикнула я. – Стой! Она замерла, тяжело дыша.

– Тихо, красавица, — прошептала я, наклоняясь к её уху. – Смотри. Они пропускают нас.

Проход открылся — длинный коридор из живых корней, уходящий в глубину леса.

– Идём, — сказала я.

Мы ступили на тропу. Корни смыкались за нами с тихим скрежетом.

Мы углубились в лес ещё на милю, и тишина стала плотнее.

Белла шла, вздёргивая ушами. Воздух сделался тяжёлым, как перед грозой. Будто сам лес сжался вокруг нас, создавая давление, проверяя на прочность.

Я хотела остановиться, когда Белла замерла как вкопанная.

Я напряглась, вглядываясь вперёд. Сначала не увидела ничего. Потом, между стволами, я увидела движение.

Плавное, текучее, что-то скользило между деревьями, не касаясь веток.

Фигура.

Человеческая, но неправильная. Слишком тонкая, высокая. Руки висели вдоль тела неестественно прямо, будто у тряпичной куклы.

Белла взвилась на дыбы, дико заржав. Я едва удержалась, вцепившись в гриву.

– Белла! СТОЙ!

Голос сорвался на крик. Я пыталась успокоить лошадь, поглаживая её по холке. Она, чувствуя опасность, замерла.

Подняв голову, я заметила, что фигура вышла на тропу и остановилась с краю.

Странница.

Бабушка рассказывала о них. Существа старого леса, которые появляются там, где магия искажается, и они начинают подпитываться ею. Их никто не видел много лет. Ушли туда, откуда не возвращаются. Но она стояла сейчас здесь, передо мной. Её образ завораживал и устрашал одновременно; по преданию, им нельзя было смотреть в лицо, по сути-то у них и лица не было. Как у молчальников… До меня дошло только сейчас: странники — это изгнанные адепты. Точно, я вспомнила, что в Академии о них рассказывали, не подробно, потому что о таких существах было даже брезгливо говорить.

Странники были подобны паразитам: они присасывались к чужой энергии и укрепляли свою нить. У них был выбор — жить в таком состоянии или умереть, адепты давали им выбор. Потом они разбредались по лесам и искали, где и чем им насытиться. Их не видели очень давно, думали, что после того, как магия истончилась, они все истлели, потому что питаться было нечем.

И тут она… во всём своём ужасном облике.

Странница стояла в нескольких шагах. Она была соткана из сумерек — серой, дымчатой плоти. У неё не было лица, только гладкая бледная кожа там, где должны быть глаза, нос и рот. Чёрные развилистые вены, почти синие, прочерчивали так называемое «лицо». Но я чувствовала, что она смотрит.

Не на меня. За меня. Она смотрела на лес за моей спиной. На что-то, что происходило там, глубоко в чаще. Она как будто бы меня не замечала. Они чувствовали магию и к более сильным источникам подавались охотнее. Таким источником в данный момент я не была. Сейчас мою силу можно было сравнить чуть выше, чем у «Тихих».

Я не двигалась. Бабушка учила: замри. Не дыши. Как у безоружных охотников — либо ты притворишься мёртвым, либо ты начинаешь бежать, но бежать смысла не было, всё равно тебя догонят.

Странница стояла неподвижно.

Потом она повернула голову — медленно, плавно, как цветок за солнцем.

Она шагнула в сторону. Один шаг, второй. И медленно пошла между деревьями, удаляясь от тропы. Её фигура таяла в сумерках, растворялась в стволах.

Белла перестала дрожать. Я гладила её по мокрой шее.

– Всё, красавица. Ушла.

Лес вокруг был прежним — тёмным и сырым. Нужно было идти дальше.

Постоялый двор «Тихий берег»

К глубокой ночи мы вышли к реке.

Старый тракт раздваивался: одна ветка уходила на восток, к Академии Голосов, другая — на север, к Кряжам, где стоял Торнвуд. Белла уверенно свернула на северную, но я натянула поводья.

– Погоди, красавица. Нам нужно передохнуть.

Река называлась «Тихая» и была ровно такой, как обещало имя. Широкое, спокойное русло, вода цвета старого серебра, у берега заросли ив, ещё голых, но налившихся первой весенней желтизной. На высоком берегу притулился постоялый двор. Из трубы валил густой дым, пахло жареным мясом и свежим хлебом.

«Тихий берег» — прочитала я на вывеске.

Белла фыркнула и мотнула головой.

Я усмехнулась, поправила штанину, которая задралась от долгой езды, и похлопала лошадь по шее.

– Ладно, уговорила.

Внутри таверна оказалась больше, чем снаружи.

Большой зал с низкими потолками, тяжёлыми дубовыми балками и огромным камином. Длинные столы из грубого дерева, лавки покорёжены временем. На стенах свисают рога, старые карты, пучки сушёных трав. Над каминной полкой расположился череп зверя с длинными изогнутыми зубами. Глазницы заткнуты пучками засохшей полыни.

За стойкой стояла женщина — полная, круглолицая, с руками, которые месили тесто, тут же наливали эль и пересчитывали монеты с одинаковой ловкостью. Она оглядела меня — штаны, куртка, дорожная сумка — и усмехнулась.

– Заезжая? — хриплым голосом спросила торговка.

– Проездом, — ответила я, усаживаясь. – В Торнвуд.

– Эль есть? — быстро переключила я тему.

– А как же. — Она пододвинула кружку. – Крепкий. Ядрёный.

Я сделала глоток. Эль оказался тёмным, густым, с хлебным вкусом и такой горечью, что глаза полезли на лоб.

– Хороший, — выдохнула я в кружку, облизывая пенные усы.

– Ещё бы, — хмыкнула женщина. — Меня, кстати, Мавра зовут. Хозяйка этого гадюшника.

Хозяйкой гадюшника оказалась крепкая высокая женщина со шрамом у правой брови, возможно, оставленным ей одним из пьяных посетителей. Её передник оставлял желать лучшего: грязный и засаленный, об который она с частой периодичностью вытирала руки после того, как нальёт кружку эля или вынесет на стол большой жирный кусок запечённой свиньи. Таверна не отличалась чистотой и лоском. Там останавливались усталые от

долгой дороги путники, преступники, скрывающиеся на ночлежку, и просто местная бравада, приходящая за сплетнями и мордобоем. Короткие тёмные волосы Мавры были скрыты под туго завязанным платком, на юбке сбоку висели ключи, как у стражников в местных тюрьмах, ну такие, на больших кольцах. И кажется, у неё не было одного из зубов.

Я протянула руку в ответ на её гостеприимство.

– Арианна.

Мавра налила себе, чокнулась со мной и кивнула в сторону зала:

– У нас сегодня вечером байки будут. Задержишься?

– Посмотрю, — сказала я. – Если лошадь отдохнёт.

К вечеру зал наполнился.

Мавра носилась между столами, разливая выпивку. Возле камина собралась компания: три молчаливых мужика в углу, два извозчика и парень с гуслями.

Я сидела у стойки, откинувшись на лавку, положив ногу на ногу, и допивала третий эль.

– Рассказывай, Гриня! — крикнул кто-то.

Мужик с красной рожей и бородой, в которой запутались крошки, отставил кружку, вытер усы и облокотился о каминную полку.

– Лес нынче неспокойный, — начал он, понижая голос. – Третью ночь там огни синие горят. Кто их видел, тот становится сам не свой, будто заворожённый.

– Да врут всё! — махнул рукой возчик.

– А ты ночью в лес сунься, — возразил Гриня. – Мой кум третьего дня чуть не заблудился. Корни на дорогу лезли, не пропускали. Толстенные, как змеи, шипят. Пока он монетку не бросил — не отступили.

– Корням — монетку? — удивился кто-то.

– Ага. Дурь, конечно. Но подействовало. Только вот кум мой после этого сам не свой. Во сне всё лес видит. И корни к нему тянутся.

Я усмехнулась в кружку, вспоминая, что речь шла о Мхитах.

– А я слышал другое, — подал голос парень с гуслями. – Мой дядя живёт в горах. Говорит, что камни проснулись. По ночам гудят, как ульи. Старики говорят — это к возвращению магии.

– Магия ушла, когда Совет уснул, — фыркнул Гриня.

– А может, возвращается, — возразил парень. – Праздник Первого Цветка не просто так.

– О, Праздник! — оживился извозчик. – Правда, что цветок из Забытых Берегов принесут?

– Правда, — сказал молчаливый мужик, сидевший в углу.

Все повернулись к нему. Лицо изрезано шрамами, глаза были бледными, как у Лорен. Он сидел у дальней стены, в кружке была тёмная, почти чёрная жидкость.

– Молчальники ушли туда три дня назад, — сказал он скрипучим голосом. – Их было трое. В чёрном, а лица скрыты. На рассвете нашли их следы — босые ноги на мёрзлой земле, уходили прямо в лес, к болотам. А на болотах вода красная стала.

— Красная? — переспросил кто-то шёпотом.

– Красная, как кровь. Рыба дохлая плавает, глаза выедены. А по ночам над болотом стоят огни.

– А что там, в Забытых Берегах? — спросила я.

Мужик посмотрел на меня.

– Там всё, что мы потеряли. И всё, чего боимся. Там магия не спит — она бредит. Если молчальники принесут цветок — мир изменится. А если не принесут...

– Если не принесут? — подал голос извозчик.

– Значит, Забытые Берега никого не выпускают. И тогда нам останется только ждать. Пока то, что там живёт, само не выйдет.

– Терра милосердная, — прошептал кто-то.

– Не Терру зови, — сказал мужик. – Терра спит. Как и Совет. Мы сами по себе.

Я допила эль и поставила кружку. Пора проверять Беллу.

Я встала, поправила кинжал на поясе, и тут рядом плюхнулась тяжёлая туша. Кружка подпрыгнула и звякнула.

– Одна скучаешь, красавица?

Я повернула голову. Мужик — не из компании Грини. Поменьше ростом, но плотный, рожа красная, нос картошкой, усы облизывает. От него разило элем. Рубаха расстёгнута, пальцы унизаны дешёвыми кольцами.

– Не скучаю, — сказала я. – Отдыхаю.

– А может, составишь компанию? — Он подвинулся. Рука легла на стол рядом с моей. – Я тут один, и ты одна...

– Покоя, — ответила я.

Мужик хохотнул.

– А ты с характером! Люблю таких. В штанах, с характером... такие в постели огонь.

Он окинул меня взглядом — медленным, масляным, от которого кожа покрылась мурашками.

– И кинжальчик у тебя, — протянул он. – Опасная. Люблю опасных.

– Не лезь, — сказала я тихо.

– Да ладно тебе, — он положил ладонь на мою. Жирную, горячую, липкую. – Дай хоть опробую, раз такая ладная.

Я посмотрела на его руку. Потом на кружку. Пустую и увесистую.

– Терра, дай сил, — прошептала я.

И размахнулась.

Кружка встретилась с его головой с отличным звоном. Он охнул, зажмурился. Я схватила его за волосы и рванула вниз, опрокидывая лицом на стойку. Нос хрустнул, из ноздрей хлынула кровь.

– Ты! Сука! — заорал он.

Я прижала его лицо к дереву, наклонилась к уху:

– Я сказала — не лезь. Ты не послушал.

В зале стало тихо. Я достала кинжал. Он блеснул в свете камина. Я перехватила его поудобнее и приставила остриё туда, где у мужика висели его мужские причиндалы.

Сурик — кажется, так его назвал Гриня — замер. Перестал дышать и дёргаться.

– Ты... ты чё...

– Тихо, — сказала я. Кинжал чуть дрогнул, лезвие коснулось ткани. – Сейчас я тебе объясню, как устроен мир.

Я говорила тихо, спокойно, почти ласково. Так бабушка разговаривала с норовистыми лошадьми.

– Видишь эту штуку? — указывая на кинжал. — Хороший, острый. Бабушка подарила. Сказала: «Арианна, в жизни всякое бывает. Иногда нужно уметь объяснить человеку, что он не прав. Словами. А если слова не помогают — вот этим».

Я чуть отодвинула лезвие, провела по внутренней стороне его бедра. Сурик вздрогнул.

– Так вот, Сурик. Когда девушка говорит «не лезь» — это значит «не лезь». Когда она говорит «убери руку» — это значит «убери руку». Это слова, которые значат ровно то, что значат.

– Я понял, — прохрипел он. – Я всё понял.