Czytaj książkę: «Пачка Сигарет»

Глава 1. Приказ Его Величества

Дождь в Нижнем городе не заканчивался никогда. Он то стихал до мерзкой, въедливой мороси, проникавшей под одежду и оседавшей на коже липкой испариной, то обрушивался косыми струями, превращая и без того узкие, стиснутые покосившимися домами улочки в русла зловонных ручьев, бурливших между булыжниками. Вода стекала по замшелым стенам, вымывала из сточных канав отбросы, размокшие тряпки, рыбьи потроха и несла все это вниз, к реке, где грузные баржи торговцев рыбой и кожей покачивались на свинцовой воде, уткнувшись носами в деревянные причалы.

Алиса шла быстро, придерживая капюшон, низко надвинутый на лоб, чтобы дождь не заливал глаза. Плащ из грубой шерсти, пропитанный воском и не раз чиненный собственными руками, стал тяжелым от влаги, давил на плечи, но исправно сохранял остатки тепла. Подол юбки, темный от налипшей грязи, облепил щиколотки, а промокшие насквозь башмаки чавкали при каждом шаге. Она привыкла к этому. Нижний город не прощал чистоты, не прощал слабости и не прощал тех, кто позволял себе слишком долго задерживаться на одном месте.

Её дом — три кривые комнаты над бывшей лавкой, где еще при отце пахло сушеными травами, восточными пряностями и дорогим пергаментом, где полки ломились от склянок с настойками, а за прилавком всегда стоял кто-то из приказчиков, отвешивавший поклоны каждому покупателю, — этот дом теперь стоял в тупике Мясницкого переулка, прижатый с двух сторон кособокими халупами, в которых ютились семьи вдов, пьяниц и мелких ремесленников, перебивавшихся случайными заработками. Вывеску с изображением пестика и ступки давно сняли, и на выцветшей стене остался лишь бледный силуэт — призрак былого достатка, напоминание о временах, когда фамилия Алисы значила что-то в торговых кругах столицы.

Теперь о том, что здесь живет знахарка, знали только свои, из квартала, — те, кто приходил с младенцами, метавшимися в лихорадке, с гноящимися ранами, с переломами, вправленными неумелыми руками, с болезнями, названий которых не знал ни один городской лекарь из Верхнего города. И те, кто должен. Алиса вела строгий учет. Долговые расписки, написанные корявыми подписями или отмеченные просто крестиками, лежали в железной шкатулке, спрятанной под половицей в спальне. Она знала каждого должника по имени, помнила сумму, срок и причину, по которой человек пришел за деньгами.

Кто-то брал на похороны матери, кто-то — на лекарства для ребенка, кто-то — чтобы заплатить городской страже за освобождение сына из долговой ямы. Алиса давала не всем. И не всем прощала просрочки. Но даже те, кто проклинал ее за строгость, приходили снова, потому что больше пойти было некуда. Гильдия ростовщиков не опускалась до таких сумм, а уличные менялы драли три шкуры, не стесняясь ни старости, ни нищеты. Алиса была единственной, кто сочетал в себе знахарку, ростовщика и утешителя — странный, противоестественный союз, за который одни ее уважали, другие ненавидели, а третьи попросту боялись.

Она свернула в переулок, перешагнула через лужу, отражавшую серый кусок неба, разрезанный пополам черной веткой давно умершего дерева, и уже потянулась к щеколде, нащупывая в кармане ключ, как дверь распахнулась сама. Вернее, ее толкнули изнутри, резко, с силой, так что она ударилась о стену и едва не сорвалась с петель. Алиса отшатнулась, но за спиной уже выросли две тени, отрезавшие путь к отступлению.

Перед ней стоял гвардеец. Высокий, плечистый, закованный в кожаный доспех с металлическими вставками на груди и плечах. В тусклом свете угадывалась эмблема королевского дома — вышитый золотой нитью олень, рога которого казались ветвями мертвого дерева, распростертыми над алой звездой.

Мужчина был немолод, на висках серебрилась седина, но держался он прямо, как штырь, вбитый в камень. Лицо, изрезанное глубокими складками, выражало скучающее превосходство человека, уверенного в своей безнаказанности. От него веяло сытым теплом, запахом металла, смазанной кожи и чего-то сладковатого, приторного — то ли благовоний, то ли болезни, то ли того и другого сразу. Алиса невольно отступила на полшага, но сзади уже сомкнулись двое. Один грубо ухватил ее за локоть, выкручивая руку за спину с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Она не вскрикнула. Только стиснула зубы, чувствуя, как чужие пальцы продавливают грубую ткань плаща и рукава до синяка, который теперь не сойдет неделю.

— Знахарка Алиса, дочь Эдварда-купца? — Голос гвардейца прозвучал ровно, почти лениво, будто он спрашивал о погоде, а не о человеке, которого только что выволокли из собственного дома. — Или как вас там теперь называют… Алиса, что лечит и дает в долг?

— В чем дело? — Она заставила себя говорить спокойно, хотя сердце уже колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Мысли метались, как перепуганные крысы в клетке. Долги? Доносы? Кто-то из тех, кому она отказала в отсрочке, настучал в городскую стражу о ростовщичестве без лицензии? Или хуже — о том, что она держит в подвале золото, принадлежавшее когда-то отцу, и не платит с него налог в королевскую казну? Или кто-то умер от ее трав, и родственники обвинили в отравлении? Или… нет, это не стража. Это королевские гвардейцы. Они не спускаются в Нижний город за мелкими правонарушителями. Для этого есть городская стража, продажная и неповоротливая. А эти, с золотыми оленями на груди, — птицы иного полета. Они не интересуются долговыми расписками и нелегальной торговлей снадобьями. Им нужно что-то серьезное. Слишком серьезное.

— Идти. С нами. — Гвардеец не удостоил ее ответом. Второй подтолкнул в спину, и Алиса едва не упала, споткнувшись о порог собственного дома, — та самая щербатая доска, о которую она сама сто раз спотыкалась, теперь казалась врагом, подставившим подножку в самый неподходящий момент. Она удержалась на ногах, но один башмак слетел и остался лежать в грязи, как маленький черный зверек, брошенный на произвол судьбы.

— Дайте закрыть дверь, — попросила она, обернувшись, — в голосе против воли прорезались нотки отчаяния. — Там травы… и дети из соседнего дома должны принести…

— Принесут без тебя, — оборвал первый. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, как кандалы, и теперь боль была постоянной, ноющей, расползавшейся вверх по руке до самого плеча. — Его Величество ждать не любит.

Его Величество. Эти слова ударили сильнее, чем пощечина, сильнее, чем удар кулаком в солнечное сплетение. Алиса перестала сопротивляться. Ее вели по размокшим улицам Нижнего города, и редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, шарахались в стороны, вжимаясь в стены, пряча глаза, крестясь украдкой.

Кто-то, кажется, прошептал молитву. Еще бы — королевские гвардейцы не спускались сюда без причины. И если уж спускались, то уводили с собой кого-то, кто, как правило, не возвращался. Или возвращался через неделю-другую изуродованным до неузнаваемости, с выжженным клеймом на лбу и пустыми глазами, в которых не оставалось ничего человеческого. Алиса видела таких. Лечила их, если хватало духу, и отводила взгляд, если не хватало.

Они шли долго, сначала по лабиринту переулков, где дома нависали над головой, смыкаясь верхними этажами так, что неба почти не было видно, лишь серая щель, сочившаяся дождем. Затем — мимо запертых на ночь лавок, мимо мясных рядов с крючьями, с которых днем свисали бараньи туши, а теперь капала вода, собираясь в темные лужи с радужной пленкой.

Потом — по каменному мосту, под которым грохотала разбухшая от дождей река, бившаяся о быки с такой силой, что казалось, сам мост дрожит под ногами. Алиса знала дорогу. Этот путь вел к Верхнему городу, к королевскому замку, чьи башни, терявшиеся в дымке, она видела каждый день с высоких точек Нижнего города, но никогда не приближалась к ним. Теперь башни росли, давили, и их черные шпили, словно гвозди, вбитые в низкое небо, отнимали последние крохи надежды.

Алиса вспомнила, как в детстве отец брал ее на ярмарку в Верхний город, и она, задрав голову, смотрела на замок с восторгом, думая, что там живут сказочные принцы и добрые короли. Детские глупости. Теперь она смотрела на эти стены и видела клетку.

Внутри замка было еще холоднее, чем снаружи. Камень, пропитанный веками сырости, дышал в лицо могильным холодом, проникавшим сквозь промокшую одежду до самых костей. Факелы на стенах чадили, и дым слоился под высокими сводами, смешиваясь с запахом мокрой шерсти, старого дерева, застоявшейся воды и чего-то третьего — едкого, пряного, щекочущего ноздри, проникавшего в горло и оседавшего на языке горьковатым привкусом. Алиса узнала этот запах не сразу, а узнав — удивилась.

Табак. Редкий, драгоценный, привозимый с далеких имперских земель, где солнце палило так, что кожа слезала лоскутами, а растения вырастали выше человеческого роста. Отец однажды показывал ей щепотку сухих листьев, купленную за безумные деньги у проезжего имперского купца, — крошечный холмик, источавший дурманящий аромат. «Это для богатых, — сказал он тогда, ссыпая листья в серебряную табакерку. — Бедняки курят можжевельник и полынь, а это — для тех, кто хочет забыться».

Здесь, в замке, табаком пахло так, будто он въелся в камень навсегда, пропитал гобелены, шторы, одежду, даже воздух, которым дышали слуги и господа. Алиса подумала, что этот запах, наверное, останется с ней до конца жизни. Если, конечно, жизнь не окажется короче, чем она рассчитывала.

Ее вели не в подземелье, как она ожидала, а вверх, по широкой мраморной лестнице, где каждый шаг отдавался гулким эхом, многократно усиленным высокими сводами. Ступени были стерты тысячами ног, прошедших по ним за столетия, и в этих выбоинах, как в чашах, скапливалась влага. На стенах висели портреты королей — длиннолицых, с тяжелыми подбородками и бледными, водянистыми глазами, одинаково надменных и одинаково мертвых.

Они смотрели на Алису с холстов, и в их взглядах не было ни любопытства, ни осуждения, лишь холодное равнодушие тех, кто давно переступил грань и не собирался возвращаться. Алиса скользнула по ним взглядом, не задерживаясь. Сейчас ее волновало лишь одно: как отсюда выйти. И зачем ее привели. Вопросы, на которые она боялась узнать ответы.

Тронный зал оказался огромен. Высокие стрельчатые окна, затянутые полупрозрачной слюдой, пропускали мало света, и зал тонул в полумраке, разбавленном живыми пятнами факелов и огнем двух каминов, пылавших по обе стороны от трона. Колонны уходили вверх, во мрак, где, по слухам, гнездились летучие мыши и обитали призраки прежних королей, не желавших покидать свои владения даже после смерти.

Алиса успела заметить витраж с изображением оленя, пронзенного стрелой, — герб королевского дома Дарвинов, — прежде чем гвардеец толкнул ее вперед, и она, спотыкаясь, сделала несколько шагов по скользкому полу из черного камня, отполированному до зеркального блеска. Ее босая нога оставила на нем грязный след, и Алиса мысленно поморщилась: вот оно, ее первое преступление перед короной — испачкала дворцовый пол уличной грязью.

— Стой, — раздался голос. Негромкий, но властный, проникавший в самое нутро, как холодная игла. Алиса замерла, уставившись в пол, чувствуя, как по спине стекает струйка дождевой воды, смешанная с потом.

На троне сидел король. В полумраке он казался частью этого зала — такой же каменный, неподвижный, древний. Худое тело тонуло в тяжелой мантии, отороченной мехом чернобурой лисицы, будто король мерз даже здесь, у каминов, пылавших во всю мощь. Лицо его, изрезанное морщинами, напоминало старую карту, где каждая линия вела к пропасти, а глаза, бледные, как выцветшая бирюза, смотрели сквозь Алису, в какую-то точку за ее спиной, словно ее здесь не было вовсе. Король курил.

В тонких, унизанных перстнями пальцах тлела сигарета — длинная, с золотым мундштуком, оставлявшая за собой струйку белесого дыма, поднимавшуюся к сводчатому потолку и таявшую в темноте. Алиса видела такие сигареты только в юности, когда отец показывал ей богатых купцов, куривших имперский табак в застекленных оранжереях, среди экзотических растений и фонтанов, журчавших на французский манер. Тогда она думала, что этот запах — запах денег, власти, недостижимой роскоши. Теперь, стоя перед королем, она поняла, что это запах смерти. Медленной, пропитавшей все вокруг, неотвратимой.

— Подойди ближе, — приказал король.

Гвардеец подтолкнул ее в спину. Алиса сделала несколько шагов и остановилась у подножия мраморного возвышения, на котором стоял трон. Король чуть подался вперед. Его лицо, подсвеченное снизу отблеском камина, казалось лицом покойника, на мгновение ожившего, чтобы произнести приговор. Губы, тонкие, бескровные, шевельнулись, выпуская струйку дыма.

— Смотри на меня, знахарка.

Она подняла голову. Страх схлынул, оставив после себя пустоту — холодную, звенящую, как лед на реке в первую зимнюю ночь. Алиса смотрела на короля и видела человека, уставшего настолько, что сама жизнь казалась ему обузой. Человека, потерявшего нечто дороже короны. И от этого становилось еще страшнее: у того, кто потерял все, нет причин щадить других.

— Мой сын мертв, — произнес король, и слова упали в тишину, как камни в колодец, — тяжело, без всплеска, навсегда. — Наследный принц Роберт убит. Зарезан, как боров, в собственной спальне. Три дня назад. Ты уже слышала, знахарка?

— Нет, Ваше Величество. — Алиса не соврала. В Нижнем городе слухи ползли медленно, как грязь по сточной канаве, вязли в лужах, тонули в криках торговцев и плаче нищих. За три дня новость могла дойти только до центральных кварталов, но не дальше. До трущоб она добралась бы через неделю, не раньше. Алиса вдруг поймала себя на мысли, что сейчас, стоя перед королем, она узнает государственную тайну, за которую в иных обстоятельствах отрубили бы голову без суда и следствия.

— Теперь слышишь. — Король затянулся. Кончик сигареты вспыхнул оранжевым, и в этом отсвете Алиса заметила, как дрожат его пальцы, как подрагивает жилка на виске, как напряжены желваки на скулах. — И мне нужен тот, кто это сделал. Слышишь? Мне. Нужен. Убийца.

Пауза повисла в воздухе, тягучая, как расплавленный воск, как мед, стекающий по стенке горшка. Алиса молчала. Она все еще не понимала, какое отношение имеет к убийству принца. Знахарка из Нижнего города? Ростовщица без лицензии, у которой за душой ничего, кроме долговых расписок, пучков сухой травы и железной шкатулки с серебром? Почему король смотрит на нее так, будто ждет ответа на вопрос, который еще не прозвучал?

— Каждый день, что убийца на свободе, — продолжил король, выпуская дым изо рта, и дым этот клубился вокруг его лица, скрывая черты, — кажется мне оскорблением. Каждый час. Каждая минута. Я не могу спать. Я не могу есть. Я не могу править. — В его голосе прорезались стальные нотки, острые, как лезвия. — Поэтому я спрашиваю себя: кто во всем королевстве способен найти иголку в стоге сена? Кто умеет видеть то, чего не видят другие? Кто знает улицы, людей, тайны, слухи? Кто умеет задавать вопросы так, чтобы получать ответы?

Король наклонился вперед, и теперь Алиса видела сетку лопнувших сосудов на его бледных щеках, мешки под глазами, глубокие, как рвы, вырытые бессонными ночами, черные точки пор на носу, седую щетину, пробивавшуюся на подбородке. От него пахло табаком, вином и чем-то аптечным — наверное, настойкой опия, которую прописывали знатным господам от нервного истощения.

— Мне говорили, что ты лечишь бедняков. Что ты знаешь каждого в Нижнем городе. Что ты даешь деньги в рост и всегда получаешь обратно. Что у тебя память, как у дьявола. И что ради денег ты готова пойти на многое.

— Ради денег? — Алиса не удержалась. Слово сорвалось с губ прежде, чем она успела его прогнать. — Я лечила тех, кому нечем платить. И давала в долг тем, кого ни одна гильдия не пустила бы на порог. Если это делает меня дьяволом в чьих-то глазах, пусть. Но я не убийца и не заговорщица.

— Мне нет дела до твоей святости, знахарка, — перебил король. — Мне нужен результат. И ты его обеспечишь.

Он щелкнул пальцами. Звук прозвучал резко, как треск ломаемой ветки, и эхом пронесся по залу. Из тени за колоннами выступил человек. Среднего роста, худощавый, одетый в темное, без знаков отличия, без оружия на виду, без единой детали, за которую мог бы зацепиться взгляд. Движения его были экономны, как у зверя, привыкшего подкрадываться, а не нападать в открытую. Он подошел к трону и встал чуть позади короля, как живая деталь интерьера, как продолжение тени, отбрасываемой троном. Лицо его — бледное, с резкими чертами и острым подбородком — показалось Алисе странно неподвижным, будто вылепленным из воска.

Глаза, темные, как омут, как вода в заброшенном колодце, смотрели на нее с холодным интересом, и в этом интересе не было ничего человеческого — так смотрят на предмет, который предстоит разобрать на части.

— Это Сергей, — представил король, не оборачиваясь. — Мой лучший следователь. У него есть… талант. Он помнит все. Каждое слово. Каждое лицо. Каждую улику, увиденную хоть раз. Но ему не хватает одного: знания тех мест, куда не ступает нога благородного человека. Твоего знания, Алиса.

— Я не понимаю, — медленно проговорила она, хотя уже начинала понимать. И понимание это ледяной змеей вползало в живот, скручивалось там кольцами, сдавливало внутренности так, что дышать становилось трудно.

— Ты найдешь убийцу, — сказал король. — У тебя две недели. Если через четырнадцать дней убийца не будет стоять передо мной в цепях, я объявлю тебя соучастницей заговора. И не только тебя.

Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду, который убивает не сразу, а постепенно, расползаясь по жилам. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине, как дождь барабанит по витражам, как где-то далеко, в коридорах, перекликаются стражники и скрипят половицы под чьими-то осторожными шагами.

— Все, кому ты давала в долг. Все, кого ты лечила. Все, кто хоть раз переступал порог твоего дома. Их имена мне известны. — Король выпустил длинную струйку дыма, и она поплыла к Алисе, окутывая ее едким облаком. — Если ты не найдешь убийцу, их казнят. Всех. Медленно. На площади. А ты будешь смотреть. Потом казнят тебя.

Воздух в зале, казалось, застыл. Алиса слышала собственное дыхание — резкое, свистящее, как у загнанного в угол зверя. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу, и она не могла сглотнуть. В мыслях, обычно четких, как бухгалтерская книга, воцарился хаос. Имена. Лица. Старуха Марта с Мясницкого, которой она лечила суставы мазью из корня аира и барсучьего жира, и которая в благодарность приносила ей горячие лепешки.

Слепой Григорий, приходивший за мазью от язв и сидевший у очага часами, рассказывая истории из своей прошлой жизни. Дети, мелкие воришки, которым она давала медяки за то, что бегали с поручениями. Вдова Кейт, беременная третьим ребенком, взявшая в долг на погребение мужа. Мясник Томас, чья дочь болела оспой и выжила только благодаря Алисиным настойкам. Все они — заложники. Все они — приговоренные, если она откажется. Все они — ее вина.

— Это несправедливо, — прошептала Алиса, но голос прозвучал так тихо, что она сама едва услышала.

— Справедливость — это то, что я решаю, — отрезал король. — Ты пойдешь. Или умрешь. Выбирай.

Она не выбирала. Выбора не было. Алиса сглотнула и молча кивнула. Король откинулся на спинку трона, удовлетворенно прикрыв глаза. Сигарета в его пальцах погасла, но он, кажется, этого не заметил. Пепел упал на мантию, оставив серое пятно, и Алиса почему-то задержалась на этом взглядом — маленькая небрежность, крошечная трещина в образе всемогущего монарха.

— Ресурсы королевства в твоем распоряжении, — добавил он, не глядя на нее. — Люди, деньги, бумаги. Сергей будет сопровождать тебя. И следить, чтобы ты не сбежала. У него также есть право применять любые меры, которые сочтет нужными для ускорения расследования. Любые.

Последнее слово упало в тишину, как гильотина. Алиса перевела взгляд на следователя. Сергей чуть наклонил голову, и на его бесцветных губах промелькнула тень улыбки. Ни тепла, ни угрозы. Лишь холодное, отстраненное любопытство. Так смотрят на муху, попавшую в паутину, — не со злорадством, а с научным интересом: как она будет трепыхаться, сколько продержится, когда сдастся.

— Подойди ближе, — сказал он. Голос у него был тихий, но удивительно ясный, как звон клинка, извлекаемого из ножен, — звук, который невозможно не услышать, даже в шуме битвы. Алиса не двинулась. Сергей сам шагнул к ней, легко и бесшумно, будто скользя над каменными плитами, не касаясь их. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Достал из внутреннего кармана сложенный пергамент.

— Здесь описание места преступления, показания слуг, список тех, кто входил и выходил из покоев принца за последние десять дней. — Он говорил ровно, без эмоций, словно зачитывая текст из невидимой книги, — каждое слово отскакивало от зубов, как ледяная дробь. — Имена всех, кто служил в северном крыле замка, включая конюхов, поваров и прачек. Тридцать четыре человека. Имена членов городской знати, имевших доступ во дворец. Двести восемьдесят один человек. Имена всех известных торговцев ядами и редкими травами в столице и окрестностях. Сорок шесть человек. Я уже опросил…

— Помолчи, — оборвала Алиса.

Сергей замолчал. Но не от неожиданности — скорее от удивления, тщательно скрытого за непроницаемой маской. Его темные глаза на мгновение вспыхнули, как угли, на которые подули, и снова погасли. Алиса смотрела не на него, а на короля.

— Ваше Величество, — сказала она, и голос ее, к собственному удивлению, прозвучал твердо, без дрожи, без той паники, что бушевала внутри. — Я найду убийцу. Но есть условия.

Король приподнял бровь. В зале кто-то ахнул — кажется, гвардеец у дверей, не сдержавший изумления при виде того, как нищая знахарка смеет торговаться с королем. Сергей остался неподвижен, но его пальцы, державшие пергамент, чуть сжались, смяв край документа.

— Условия? — переспросил король. — Ты, кажется, не поняла…

— Я поняла, что меня казнят, если не найду. — Алиса расправила плечи, хотя каждое движение отдавалось болью в выкрученной руке. — Но если найду, я хочу письменную гарантию, подписанную вашей рукой и скрепленную печатью, что мои должники и те, кого я лечила, не будут преследоваться. Ни сейчас, ни после.

Король молчал. Дым от погасшей сигареты тонкой струйкой поднимался вверх, и в этом дыме, казалось, повисало будущее — туманное, зыбкое, готовое рассеяться в любую секунду.

— И второе, — продолжила Алиса. — Если убийца — человек высокого положения, вы все равно казните его. Публично. Не тайно.

В зале повисла звенящая тишина. Даже дождь, казалось, затих, прислушиваясь. Даже пламя в каминах замерло, перестало колыхаться. Сергей смотрел на Алису с новым выражением — настороженным, почти хищным, как зверь, почуявший в жертве нечто неожиданное, непредсказуемое. Король медленно перевел взгляд с Алисы на следователя, потом снова на Алису. В его бледных глазах читалось что-то похожее на удовлетворение, смешанное с презрением.

— Ты смела, — сказал он наконец. — Или глупа. Время покажет. Бумаги получишь. А теперь — убирайся. Сергей, отведи ее. И объясни, что от нее требуется.

Алиса не поклонилась. Она просто развернулась и пошла к дверям, ощущая спиной взгляд короля — тяжелый, как могильная плита. Выйдя в коридор, она прислонилась к стене. Перед глазами плыли круги, стены раскачивались, как палуба корабля в шторм. Сердце билось так, что его, наверное, было слышно на лестнице. Четырнадцать дней. Четырнадцать дней, чтобы найти человека, убившего наследного принца. И не просто найти — а сделать это под пристальным надзором человека, о котором в городе говорили шепотом. Сергей-палач. Сергей-мнемон. Человек, который никогда не забывает и никогда не прощает. Человек, чье имя произносили с тем же суеверным страхом, с каким поминали чуму.

— Успокойся. — Голос Сергея прозвучал совсем рядом. Он стоял в двух шагах, не приближаясь, как будто знал, что любое прикосновение сейчас разорвет тонкую нить ее самообладания. — Если будет обморок, я приведу тебя в чувство пощечиной. Лучше не надо.

Алиса отлипла от стены и выпрямилась. Колени дрожали, но она заставила себя стоять. Перед глазами все еще плыло, но она смотрела на Сергея прямо, стараясь не моргать.

— Ты расскажешь мне все, что знаешь, — сказала она. — О принце, о том, как его нашли, о ранах, о времени, о комнате, о всех, кто был в замке в ночь убийства. Но не здесь. У меня дома.

Сергей усмехнулся — одними уголками губ, едва заметно, как будто сама идея показалась ему забавной.

— Твой дом опечатан королевскими гвардейцами. Считай, что его больше нет. Комнаты нам выделят здесь, в северном крыле. Там же находится спальня принца. Можешь осмотреть место преступления немедленно, если не боишься вида крови.

— Я знахарка, — ответила Алиса. — Крови я не боюсь.

Она направилась вниз по лестнице, не глядя на Сергея. Тот последовал за ней, как тень — бесшумно, неотступно, на расстоянии двух шагов, ровно настолько, чтобы она чувствовала его присутствие каждым позвонком. В каменных переходах замка пахло сыростью, дымом и табаком. Этот запах теперь будет преследовать ее повсюду, она знала. Как и человек, шагающий позади.

— Принц Роберт, — заговорил Сергей, когда они вышли во внутренний двор. Дождь здесь не хлестал, а висел в воздухе мелкой пылью, оседая на каменных плитах, на кованых фонарях, на чешуйчатых крышах башен. — Ему было двадцать шесть лет. Рост шесть футов и два дюйма, темные волосы, глаза карие, на правой руке шрам от ожога — упал на жаровню в детстве. Любил астрономию, вино, охоту и женщин. Но последние два месяца жил затворником. Говорил, что боится. Кого — не сказал.

— Боится? — Алиса ускорила шаг, стараясь не смотреть на приземистую башню, возвышавшуюся над внутренним двором. — Наследный принц боялся кого-то и не сказал, кого?

— Именно так. — Сергей говорил так же ровно, как и в тронном зале, но теперь в его голосе прорезалась едва уловимая нотка — не то злость, не то азарт, не то странная смесь того и другого. — Его нашли в запертой изнутри спальне. Дверь пришлось выбивать. Окно закрыто, задвинуто ставнями и заложено решеткой. Принц лежал на кровати. Руки связаны. На теле — восемь ножевых ран. Смерть наступила от потери крови за шесть-восемь часов до обнаружения.

— Запертая изнутри комната? — Алиса остановилась. — Это невозможно.

— Невозможное — моя специальность, — отозвался Сергей. — А теперь, кажется, и твоя.

Он обошел ее и направился к двери в северное крыло — приземистой, обитой железными полосами, с кольцом вместо ручки, почерневшим от времени. Алиса смотрела ему в спину и чувствовала, как в груди закипает нечто среднее между отчаянием и злостью. Запертая комната. Связанный принц. Восемь ножевых ран. И человек с феноменальной памятью, который, возможно, уже знает ответ — но не скажет его, пока она сама не докопается. За четырнадцать дней.

Дверь отворилась с протяжным скрипом, и из темноты пахнуло холодом, пылью и слабым, едва уловимым запахом табака, въевшегося в камень. Алиса переступила порог, и дверь с гулким ударом закрылась за ее спиной, отрезав путь назад. Впереди был только мрак, ступени, уходящие вниз, и человек, которого она не знала, но которому теперь должна была доверять, как самой себе. Или не доверять. В любом случае — идти рядом.

Четырнадцать дней. Три часа из них уже прошли.

Глава 2. Тело в покоях

Северное крыло замка встретило их холодом, который, казалось, шел не от стен, а откуда-то из-под пола, из самой толщи камня, накопившего столетия сырости и невысказанных слов. Этот холод был особенным — не тот, что пробирает до дрожи на зимнем ветру, а глубинный, могильный, проникающий сквозь одежду, кожу и мышцы, пока не доберется до самых костей. Алиса шла за Сергеем, кутаясь в плащ, но это не помогало. Холод словно бы игнорировал любые преграды, сочась из стен, как невидимый туман, и оседал на лице мелкими каплями, хотя воздух был сух. Камень здесь был древним, пористым, как старая губка, впитавшая в себя века человеческих страданий — и теперь медленно, год за годом, отдающая их обратно.

Коридор был узким, с низким сводчатым потолком, на котором копоть от факелов оставила причудливые узоры, напоминавшие то ли карты неведомых земель, то ли лица, искаженные мукой. В детстве Алиса любила рассматривать облака, угадывая в них силуэты зверей и чудовищ, но здесь, под этим потолком, ей не нужно было ничего угадывать — лица смотрели сами. Они проступали из копоти, как из глубины старых фотографий, с разинутыми ртами и пустыми глазницами, и каждый раз, когда пламя факела колыхалось от сквозняка, им казалось, что эти лица двигаются, шевелят губами, шепчут что-то, недоступное слуху живых.

Факелы здесь горели редко — лишь через каждые двадцать шагов, — и между ними сгущался мрак, густой, как деготь, такой, что казалось, его можно потрогать рукой. Алиса шла за Сергеем, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком близко. Его фигура то появлялась в пятне света, то растворялась в темноте, и каждый раз, когда он исчезал из виду, Алиса ловила себя на иррациональном желании окликнуть его, убедиться, что он не растворился насовсем, не оставил ее одну в этом лабиринте. Но она молчала. Стиснув зубы, она шла вперед, стараясь не думать о том, что каждое ее движение отзывается эхом, отражающимся от стен и уходящим куда-то вглубь, туда, где, возможно, кто-то слушает.

Звук шагов был обманчивым. Иногда ей казалось, что она слышит не только свои и Сергея шаги, но и чьи-то третьи — крадущиеся, легкие, словно зверь или человек, обученный ходить бесшумно, следовал за ними на почтительном расстоянии. Она несколько раз оборачивалась, всматриваясь в сгустки тьмы, но видела лишь пустоту и каменные стены, покрытые пятнами сырости. Пятна эти напоминали расплывшиеся карты несуществующих материков, и Алиса поймала себя на мысли, что если бы кто-то решил составить карту этого замка, основываясь только на пятнах сырости, он получил бы целый мир, полный островов и морей, населенный призраками.

— Покои принца находятся в конце этого коридора, — произнес Сергей, не оборачиваясь. Его голос звучал приглушенно, как будто даже он, привыкший к этому месту, не решался нарушать его тишину. — Три комнаты: приемная, кабинет и спальня. Убийство произошло в спальне. Дверь в коридор была заперта изнутри на засов. Окно закрыто ставнями, задвинуто решеткой, кованые прутья не повреждены. Камин в спальне не топлен. Единственный вход — через дверь, и он был заперт. И тем не менее убийца вошел и вышел.

Он произнес это сухо, по-деловому, как будто перечислял пункты завещания или список имущества. Алиса слышала в его голосе что-то странное — то ли усталость, то ли давно затаенное раздражение. Она подумала, что он, вероятно, уже много раз повторял эти детали, быть может, самому себе, быть может, Королю, пытаясь найти в них лазейку, противоречие, трещину, через которую можно было бы пролезть к истине. И пока не нашел.

— Или не выходил, — тихо сказала Алиса.

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела обдумать их. В замкнутом пространстве коридора они прозвучали особенно весомо, как камень, брошенный в неподвижную воду. Эхо подхватило их и понесло дальше, вглубь, и Алисе показалось, что в этой глубине кто-то затаил дыхание, прислушиваясь.

Сергей остановился. Медленно, как будто каждое его движение было продумано заранее, он обернулся. Лицо его, подсвеченное пламенем факела, казалось маской, вырезанной из старого дерева, — таким же неподвижным и таким же чуждым всему живому. В этом лице не было ни гнева, ни любопытства, ни удивления. Только глубокие тени под скулами и глаза, в которых плясало пламя, не отражаясь, а словно бы поглощаясь.

— Ты намекаешь на самоубийство? — В его голосе не было издевки, но было нечто худшее — усталая снисходительность человека, вынужденного объяснять очевидное несмышленышу. — Принц не мог убить себя сам. Восемь ран, восемь ударов ножом. Он был связан. Засов задвинут снаружи, но механизм достаточно прост, чтобы его можно было опустить через щель в двери с помощью тонкого клинка или проволоки. Стража это проверила.

Алиса заметила, что он произнес слово «связан» с каким-то странным акцентом, как будто оно было ему неприятно. Она мысленно отметила это, но не подала виду.

— И что? — Алиса выдержала его взгляд. — Раз проверила, значит, так и было?

Она ожидала, что он разозлится, или хотя бы посмотрит на нее с презрением, которое, она была уверена, он испытывал к большинству людей. Но Сергей лишь слегка склонил голову набок, разглядывая ее так, как разглядывают незнакомую породу животного, не зная, чего от него ожидать — ласки или укуса.

— Стража не идиоты, — отрезал Сергей. — Среди них есть люди, которые служат короне дольше, чем ты живешь на свете. Они знают свое дело.

В его голосе прозвучала какая-то личная нота, как будто он защищал не просто абстрактных стражников, а кого-то конкретного. Алиса подумала, что он и сам, вероятно, служит короне уже много лет, возможно, с детства, и замечание об идиотах могло задеть его сильнее, чем он готов был показать.

— И все же принц мертв, — заметила Алиса. — Значит, кто-то знал свое дело лучше.

Сергей ничего не ответил. Он развернулся и пошел дальше, но теперь его шаг стал чуть шире, а спина — прямее. Алиса поняла, что задела его, и не могла решить, радоваться этому или опасаться. Человек, который злится, совершает ошибки. Но человек, который злится на тебя, может стать опаснее убийцы, которого предстоит найти. Она пообещала себе быть осторожнее с ним. По крайней мере, до тех пор, пока не поймет, что он за человек и чего от него можно ожидать в самом крайнем случае.

Дверь в покои принца оказалась ниже, чем ожидала Алиса, — массивная, из потемневшего дуба, с железными полосами и тремя замками. Дерево было настолько старым, что, казалось, впитало в себя всю историю этого замка — все шепоты, крики, признания и молитвы, произнесенные у этого порога за долгие годы.

Один из замков, тот, что повыше, был сломан — из замочной скважины торчали щепки, а вокруг металлической пластины расходились трещины. Видимо, именно его выбивали, когда нашли тело. Два других замка, судя по виду, не тронули. Алиса подумала, что тот, кто выбивал дверь, действовал в спешке и, вероятно, в панике, раз не попытался сначала открыть другие замки.

Рядом с дверью, прислонившись к стене, стоял стражник — молодой, но уже с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, увидевших нечто, чего не следовало видеть. Его глаза, казалось, смотрели сквозь Алису, в какую-то точку за ее спиной, где, возможно, он все еще видел ту картину, что навсегда врезалась в его память.

Он вытянулся, заметив Сергея, но взгляд его то и дело соскальзывал на Алису, стоявшую позади. В этом взгляде было что-то неуловимое — не то страх, не то любопытство, не то смутное узнавание, как будто он видел в ней кого-то, кого не ожидал встретить.

— Открывай, — приказал Сергей.

Стражник торопливо вытащил из-за пояса связку ключей, зазвеневшую в тишине, как цепь. Алиса заметила, что руки у него дрожат. Ключ не сразу попал в замочную скважину — пришлось нащупывать, чертыхаясь сквозь зубы. Алиса смотрела на его пальцы, белые от напряжения, и ей казалось, что она видит, как страх растекается по его телу, от кончиков ушей до самых пят, сковывая движения и превращая их в неуклюжие рывки. Наконец замок щелкнул, и стражник, отступив в сторону, потянул дверь на себя.

Она отворилась с протяжным стоном, и изнутри пахнуло застоявшимся воздухом, в котором смешивались запахи старого дерева, воска, холодного пепла и чего-то сладковато-гнилостного, заставившего Алису инстинктивно зажать нос рукавом.

— Привыкай, — сказал Сергей, не глядя на нее. — Труп убрали, но запах останется еще недели две.

Он вошел первым, и Алиса за ним, стараясь не смотреть на пол, где, она знала, наверняка остались темные пятна, впитавшиеся в ковер. Она переступила порог, и ей показалось, что воздух внутри стал плотнее, как в склепе.

Каждый вдох давался с трудом, словно легкие отказывались принимать эту отравленную атмосферу. Но она заставила себя дышать, медленно и ровно, как учил ее когда-то отец, когда она впервые увидела мертвое животное и едва не лишилась чувств. «Дыши, девочка, — говорил он, — дыши, и страх пройдет. Тот, кто перестает дышать, теряет способность думать. А тот, кто не может думать, не может выжить».

Приемная оказалась небольшой, обставленной с той нарочитой роскошью, которая отличала покои знатных особ: гобелены на стенах, изображавшие сцены охоты, низкие диваны с вышитыми подушками, столик красного дерева с серебряным кубком, в котором поблескивала застоявшаяся вода. На гобеленах были вытканы сцены, которые при дневном свете, вероятно, выглядели величественно и горделиво — всадники с копьями, собаки, загоняющие оленя, леди в высоких головных уборах, наблюдающие за травлей.

Но в полумраке, освещенные лишь отсветами факелов из коридора, они приобретали зловещий вид: всадники казались палачами, собаки — чудовищами, а леди — равнодушными свидетельницами чьей-то гибели. Во всем этом чувствовалось запустение — не то, что бывает в комнате, откуда уехали, а то, что приходит после смерти, словно сам воздух пропитан ушедшей жизнью и не желает наполняться новой.

— Кабинет — справа, спальня — прямо, — произнес Сергей, останавливаясь посреди приемной. — В кабинете ничего не тронуто. Принц в последние месяцы почти не работал, так что там только пыль и пустые полки. Спальня — место убийства. Все остается там, где было найдено, за исключением тела. Его перенесли в подвальную часовню, где сейчас работают бальзамировщики.

Алиса поймала себя на том, что думает о бальзамировщиках — людях, чья профессия состояла в том, чтобы иметь дело с телами, которые уже начали предавать своих владельцев. Она никогда не понимала, как можно добровольно избрать такое ремесло. Но теперь, вдыхая запах, оставшийся после принца, она подумала, что, возможно, именно такие люди и есть самые честные в этом мире: они не притворяются, что смерть — это нечто, что можно игнорировать.

— Почему не в усыпальницу? — спросила Алиса.

— Потому что Король не хочет, чтобы тело видели. Слухи и так ползут, как змеи. Если кто-то узнает, что принца зарезали, как свинью, начнется паника. Или мятеж. Или то, что хуже мятежа — равнодушие.

Алиса кивнула, хотя не совсем поняла последнюю фразу. Равнодушие хуже мятежа? Пожалуй, да. Если народу станет все равно, кто сидит на троне, то трон зашатается. А Король, судя по всему, из тех людей, для кого потеря власти страшнее потери сына. Она подумала о том, что, возможно, где-то в глубине души Король уже примирился со смертью наследника — но не с тем, что эта смерть пошатнула его положение. И это делало его еще более опасным: человек, которому нечего терять, кроме власти, пойдет на все, чтобы ее удержать.

Она прошла через приемную, стараясь не прикасаться к мебели, и остановилась у порога спальни. Дверь была распахнута настежь, и оттуда, из полумрака, веяло еще более густым, тошнотворным запахом. Алиса заставила себя переступить порог.

Спальня оказалась просторной, но тесной от обилия вещей. Огромная кровать под балдахином, тяжелые шторы, сейчас отодвинутые и подвязанные, занимала почти треть комнаты. Балдахин, сшитый из темно-синего бархата с серебряной вышивкой, свисал с четырех резных столбиков, изображавших переплетенные виноградные лозы.

Рядом — туалетный столик с овальным зеркалом, в котором смутно отражался свет факела из приемной. В этом тусклом отражении лицо Алисы казалось бледным, размытым, как лицо утопленницы, выглядывающей из глубины пруда. У стены — платяной шкаф с приоткрытой дверцей, из которого высовывался рукав дорожного платья. Алиса заметила, что рукав этот был измят, словно кто-то в спешке выдергивал одежду, а потом, передумав, запихивал обратно. На полу — ковер с восточным узором, местами потемневший от пропитавшей его жидкости. Алиса заставила себя смотреть. Она знала, что увидит, но все равно едва не задохнулась, когда взгляд уперся в кровать.

Там, где лежало тело, ковер и простыни потемнели, пропитавшись высохшей кровью, ставшей почти черной. Очертания тела угадывались по вмятинам на матрасе — там, где плечи, там, где бедра, там, где ноги.

Эти вмятины создавали жутковатый контур, как будто призрак принца все еще лежал на кровати, невидимый, но осязаемый, и ждал, когда его накроют саваном. В изголовье, на подушке, — бурое пятно, расплывшееся, как карта неведомого континента. Алиса невольно подумала, что если бы картографы использовали пятна крови вместо чернил, их карты, возможно, были бы честнее — они показывали бы истинную цену каждой границы.

Рядом с кроватью, на полу, валялась смятая пачка сигарет — тонких, с ободком из золотой фольги, явно импортных. Алиса присела на корточки, рассматривая ее, не решаясь прикоснуться. Она вдруг осознала, что эта пачка лежала здесь, когда принц умирал, — или, быть может, ее оставили позже, когда тело уже остыло. В любом случае, она была свидетелем, немым и равнодушным, как и все предметы в этой комнате.

— Он курил перед смертью? — спросила она.

— Нет. — Сергей стоял у входа, опершись плечом о косяк, — поза человека, который не собирается вмешиваться, но внимательно наблюдает. — По словам слуг, принц не курил никогда. У него была непереносимость табачного дыма — начиналось удушье. Он даже запрещал курить в своем присутствии. Пачку, вероятно, оставил убийца. Или кто-то из слуг.

Алиса на мгновение представила принца, который не выносил табачного дыма, но в чьей спальне лежала пачка сигарет. В этом было что-то жестокое, почти издевательское. Как если бы убийца хотел не просто лишить его жизни, но и осквернить само место, где он должен был чувствовать себя в безопасности. Или же это была случайность, небрежность, — но Алиса уже знала, что в делах такого масштаба случайностей не бывает.

— Или тот, кто хотел, чтобы мы подумали, что оставил убийца, — пробормотала Алиса, поднимаясь.

Она медленно обошла комнату, стараясь запомнить каждую деталь, каждую тень, каждый предмет. Взгляд скользил по стенам, по задернутым шторам, по окну, за которым угадывалась решетка, по камину, забитому холодным пеплом, по полу, где на ковре виднелись следы — отпечатки сапог, уже подсохшие, но все еще различимые.

Она присела, вглядываясь. Отпечатки были глубокими, с четким рисунком подошвы — значит, те, кто их оставил, шли по уже пропитанному кровью ковру, и их вес выдавливал влагу. Алиса попыталась определить направление: одни следы вели к кровати, другие — к двери. Следы, ведущие к двери, были глубже, как будто их оставляли люди, бежавшие прочь.

— Чьи это следы? — спросила она.

— Стражи, которая выбила дверь. И лекаря, который констатировал смерть. Больше никого.

— А следы принца?

Сергей пожал плечами.

— Он был босиком. Босые ноги не оставляют следов на ковре.

Алиса кивнула и снова принялась осматривать пол. Она ползала на коленях, вглядываясь в каждый сантиметр, ощупывая ворс, поднимая его, нюхая. Запах крови здесь был сильнее всего, и к нему примешивался еще один — едва заметный, металлический, с горьковатым привкусом. Тот самый запах, что преследовал ее от тронного зала.

Табак. Но не обычный — а какой-то особенный, с примесью чего-то сладкого, похожего на гвоздику или корицу. Этот запах, казалось, въелся в ткань ковра, в дерево мебели, в самый воздух, как будто убийца, куривший эти сигареты, стоял здесь не одну минуту, а много часов, наблюдая, как умирает его жертва.

— Что он курил, Король? — спросила она, не поднимая головы.

— Имперские сигареты особой выделки, — ответил Сергей. — Их привозят только по специальному заказу, три раза в год. Пачка стоит столько, сколько не заработает ремесленник за год. В замке имеют право курить только Король, его мать и начальник тайной канцелярии. Последний предпочитает трубку.

Алиса мысленно перебрала этих троих. Король, его мать, начальник тайной канцелярии. Три человека, каждый из которых, вероятно, имел доступ к таким сигаретам. Но мог ли кто-то из них оставить пачку в спальне убитого? Или же кто-то украл сигареты у одного из них? Или пачку подбросили, чтобы пустить следствие по ложному следу?

Она почувствовала, как в голове начинается привычная работа — та, которую она ненавидела и одновременно без которой не могла жить: выстраивание цепочек, поиск противоречий, отметание невозможного.

— Значит, эта пачка не из замка?

— Или из личных запасов Короля, — допустил Сергей. — Но Король не убивал своего сына.

— Это ты так думаешь.

— Это я знаю. — В его голосе впервые прорезалась сталь. — Король не покидал тронный зал в ночь убийства. Его видели трое слуг, два гвардейца и лекарь, который приходил давать ему настойку от бессонницы. У него не было возможности.

В его словах была уверенность, но Алиса слышала за ней нечто иное — возможно, желание убедить не столько ее, сколько самого себя. Она не стала спорить, но мысленно отметила, что возможность — это лишь один из элементов. У Короля могли быть сообщники. Или он мог отдать приказ, не покидая зала.

Она снова вспомнила его лицо, которое видела при первой встрече, — бледное, одутловатое, с глазами, полными дыма и злобы. В этом лице не было скорби. В нем была только ярость человека, у которого отобрали что-то принадлежавшее ему по праву. И Алиса не была уверена, что этим «чем-то» был именно сын, а не уверенность в собственном всемогуществе.

Алиса не ответила. Она продолжала осматривать пол, и вдруг ее пальцы наткнулись на что-то маленькое, твердое, застрявшее между ворсинками ковра. Она подцепила это ногтем и поднесла к глазам. Крошечный кусочек ткани — шелк, судя по блеску, дорогой, с вышивкой. Она развернула его, стараясь не дышать, и увидела фрагмент герба: половина золотого ключа и угол какой-то башни. Герб гильдии купцов. Она видела такой на печатях, которые ставили на торговых договорах. Но здесь герб был не просто фрагментом. Он был перевернут.

— Смотри, — позвала она.

Сергей не двинулся с места. Он по-прежнему стоял у двери, и по его лицу нельзя было понять, заинтересован он или раздражен. Алиса на мгновение ощутила прилив злости — как он может быть таким безучастным, когда они находятся в комнате, где убили человека? Но затем она напомнила себе, что он, вероятно, уже видел столько смертей, что эта, конкретная, не вызывает в нем ничего, кроме привычной усталости.

— Что там у тебя?

— Кусок ткани. С гербом гильдии купцов. Перевернутым. — Алиса поднялась и поднесла находку к факелу. Вышивка была тонкой, явно дорогой, выполненной шелковыми нитями. Золото на синем фоне. Герб был перевернут вверх ногами. — Это знак бесчестия. Так отмечают тех, кого изгнали из гильдии, кого обвинили в предательстве или мошенничестве. Перевернутый герб означает, что человек проклят и отвергнут.

Сергей оторвался от косяка и подошел ближе. Некоторое время он молча смотрел на кусочек ткани в руке Алисы, и в его темных глазах отражалось пламя. Алиса почувствовала, как между ними возникает странное напряжение — не враждебность и не симпатия, а нечто третье, похожее на взаимную настороженность двух зверей, встретившихся на узкой тропе.

— Стража это не заметила, — медленно произнес он. — Пропустили. Ковер темный, а ткань маленькая. Но все же. — Он взял находку у Алисы, поднес к глазам, понюхал. — Шелк. Высокого качества. Такой продают только в лавках Верхнего города. И вышивка ручная, не фабричная. Это не простая одежда. Это часть официального облачения члена гильдии. Церемониального. Или траурного.

Алиса смотрела на его руки — сухие, с длинными пальцами, с едва заметными следами старых шрамов на костяшках. Он держал ткань бережно, но не брезгливо, как человек, привыкший к тому, что улики часто бывают грязными, липкими, пахнущими смертью. Она подумала, что он, вероятно, мог бы многому ее научить — но вряд ли захочет.

— Почему траурного?

— Потому что перевернутый герб носят только те, кто приговорен гильдией к изгнанию. Им разрешают носить облачение до церемонии отречения, но герб должен быть перевернут. Это символ падения. Такой человек уже не купец, но еще не проклят. После церемонии герб срывают. — Сергей замолчал, покрутив ткань в пальцах. — Значит, в спальне принца был кто-то из опальных купцов. Или кто-то, кто украл такое облачение.

— Или кто-то, кто хотел, чтобы мы так подумали, — снова повторила Алиса.

Сергей посмотрел на нее долгим взглядом, в котором читалось нечто среднее между досадой и уважением. Она выдержала его взгляд, не отведя глаз, и на мгновение ей показалось, что между ними протянулась невидимая нить — тонкая, напряженная, готовая лопнуть от любого неосторожного движения.

— Ты всегда всех подозреваешь?

— Только когда все хотят меня убить.

Он хмыкнул — не весело, а скорее задумчиво — и вернул кусочек ткани. Алиса спрятала его в поясной кошель, мысленно отметив, что нужно будет раздобыть пергамент и записать все наблюдения, пока память не начала подводить. Она привыкла доверять своей памяти, но знала, что в таком деле, полном деталей и мелочей, полагаться только на нее опасно. Одна упущенная подробность может стоить жизни — и не только ей.

Она еще раз оглядела комнату. Взгляд ее задержался на пачке сигарет, валявшейся на полу. Смятая, будто кто-то в ярости сжал ее в кулаке. Она наклонилась и осторожно приподняла пачку, не разворачивая. Внутри что-то слабо шуршало. Кажется, не все сигареты были сломаны. Она представила, как некая рука сжимает пачку — мужская или женская? — в порыве гнева, отчаяния или, может быть, торжества. Или, возможно, пачку сломали не в этой комнате, а принесли уже смятой, как некий символ, послание, которое предстояло разгадать.

— Восемь ударов ножом, — медленно произнесла она. — Но принц, говоришь, был связан.

— Да. Руки заведены за спину, запястья связаны шнуром. Обычная веревка, какую используют конюхи.

Алиса попыталась представить эту картину — человек, связанный по рукам и ногам, беспомощный, как теленок на бойне, и убийца, наносящий удар за ударом. Восемь ударов. Не один, не два — именно восемь. Она мысленно повторила это число, пытаясь понять, имеет ли оно какое-то значение. Восемь сторон света, если считать и промежуточные. Восемь дней недели, если верить старым календарям, по которым жили древние. Восемь — число, которое ассоциировалось с завершением цикла, с переходом из одного состояния в другое.

— Странно.

— Что именно?

— Если ты связываешь человека, чтобы убить, ты бьешь его ножом и уходишь. Зачем восемь ударов? Один в сердце, в горло — достаточно. Восемь — это либо ярость, либо ритуал. Либо убийца не умел обращаться с ножом.

— Либо хотел, чтобы смерть была долгой, — добавил Сергей. — Насладиться.

Алиса вздрогнула, но не показала этого. Она подошла к кровати и склонилась над тем местом, где, судя по вмятинам, покоилась голова принца. Здесь, в изголовье, было самое большое темное пятно. Она пригляделась. Кровь пропитала подушку так глубоко, что та стала жесткой, как кора. Но дело было не в этом. Алиса осторожно приподняла подушку — и замерла.

Там, под ней, в углублении матраса, что-то блеснуло. Она потянула за край и вытащила небольшой предмет, завернутый в кусок шелка. Осторожно развернула. Внутри оказался медальон — серебряный, с гравировкой в виде оленя, пронзенного стрелой. Тот же герб, что на витражах тронного зала.

Она открыла медальон. Внутри, под стеклом, лежала прядь темных волос, перехваченная золотой нитью. Волосы были тонкими, слегка волнистыми, и, несмотря на время, сохранили слабый запах — не то лаванды, не то какого-то другого цветка, который Алиса не могла определить.

— Что это? — спросила она, не оборачиваясь.

Сергей подошел и заглянул через ее плечо. Его дыхание коснулось ее шеи, и Алиса напряглась, но не отстранилась. Она почувствовала его близость — слишком близкую, слишком личную для двух людей, которых связывало лишь общее дело. Но она понимала, что в этой комнате, в этом замке, личные границы — роскошь, которую она не может себе позволить.

— Медальон королевского дома, — сказал он. — Такие носят только члены семьи. Принц Роберт носил такой на шее. Но не снимал никогда. Я не знаю, чьи волосы внутри. Возможно, его матери.

— Королевы?

— Она умерла много лет назад. — Сергей отступил на шаг. — Это странно. Очень странно. Тело унесли, а медальон остался. Значит, убийца не забрал его. Или не заметил.

— Или положил сюда специально, — сказала Алиса, сама уже уставая от собственной подозрительности.

Она убрала медальон в кошель, рядом с куском ткани. Пора было уходить. Комната, пропитанная смертью, давила на грудь, как каменная плита. Хотелось на воздух, под дождь, пусть даже холодный и колючий, лишь бы не вдыхать этот сладковатый запах разложения, смешанный с табаком. Ей казалось, что она уже пропиталась этим запахом, что он въелся в волосы, в одежду, в кожу, и что теперь она будет нести его с собой, куда бы ни пошла, как невидимое клеймо.

— Я закончила, — сказала она, выпрямляясь. — Пока.

— Пока? — переспросил Сергей.

— Я вернусь сюда днем, при свете. Сейчас я ничего больше не увижу.

Он кивнул и, отступив, пропустил ее к выходу. Алиса вышла в приемную, затем в коридор. Стражник все так же стоял у двери, и его лицо было белым, как мел. Кажется, он не отрывал глаз от входа все это время.

Алиса задержалась на мгновение, встретившись с ним взглядом. В его глазах она увидела нечто такое, что заставило ее замереть на месте, — смесь страха и какого-то странного облегчения, как будто он ожидал, что она не выйдет оттуда живой.

— Ты нашел тело? — спросила она.

Стражник вздрогнул и замотал головой.

— Нет, госпожа. Нашли ребята из ночной стражи. Я только охраняю.

— А тех ребят где теперь?

— Не знаю. Говорят, их отправили в подземелья. На допрос.

Алиса переглянулась с Сергеем. Тот остался безучастен, но в его глазах промелькнуло нечто, похожее на подтверждение. Допросы в подземельях королевского замка редко заканчивались чем-то, кроме смерти или безумия.

Она подумала о тех, кто нашел тело, — вероятно, простых парнях, которые просто несли службу в ту ночь и наткнулись на то, что навсегда изменило их жизнь. И теперь они сидят в каменных мешках, где слышны только капли воды и скрежет цепей, и отвечают на вопросы, на которые у них нет ответов.

Они пошли по коридору, и Алиса чувствовала, как темнота смыкается за спиной, как вода, поглощающая брошенный камень. В замке царила гнетущая тишина — не та, что бывает ночью, когда все спят, а иная, тяжелая, осязаемая, какая бывает в доме, где только что умер кто-то важный, и все, от кухарки до наследника, затаили дыхание, ожидая, чья голова покатится следующей. Король скорбел, это было ясно. Но еще яснее было другое: Король боялся. Не за себя — за власть.

Смерть наследника оставляла трон без преемника, и теперь каждая знатная семья в королевстве, вероятно, уже плела интриги, прикидывая, как бы подобраться поближе к короне. Четырнадцать дней — это не только срок для поиска убийцы. Это срок, за который Король должен либо найти виновного и показать всем, что правосудие свершится, либо потерять остатки контроля. Алиса вдруг поняла, что ее собственная жизнь — лишь разменная монета в этой игре, и от этого стало еще тошнее.

Она подумала о том, что в этих стенах даже воздух, кажется, пропитан интригами. Каждый слуга, каждый стражник, каждая фрейлина — все они, вероятно, игроки, сознательно или бессознательно участвующие в бесконечной партии, где ставкой является не только жизнь, но и посмертная репутация. И она, Алиса, теперь тоже часть этой игры, независимо от того, хочет она этого или нет.

— Комнаты нам выделили в восточном крыле, — сообщил Сергей, когда они снова оказались на лестнице. — Три комнаты: твоя, моя и общая гостиная. Стража у дверей. Горячая вода будет через час. Ужин принесут туда же.

Он произнес это так, как будто перечислял пункты распорядка, но Алиса уловила в его голосе какую-то усталую отстраненность, словно он уже много раз проделывал этот путь и знал, что ничего хорошего в конце не ждет.

— Ужин? — Алиса усмехнулась. — Аппетит у меня, знаешь ли, пропал.

— Это неважно, — отрезал Сергей. — Есть нужно, чтобы думать. А думать тебе придется много. — Он помолчал, спускаясь на несколько ступеней впереди нее. — И еще. Завтра утром я представлю тебе список подозреваемых. Точнее, тех, кто мог быть в замке в ночь убийства и имел мотив. Список длинный. Очень длинный.

Алиса подумала о том, сколько людей могло иметь мотив для убийства наследника престола. Враги короны, завистники, отвергнутые любовники, политические конкуренты, религиозные фанатики, наемные убийцы, обманутые кредиторы, оскорбленные слуги. Список действительно мог быть бесконечным.

И где-то в этом списке, как иголка в стоге сена, прятался тот, кто в ту ночь вошел в спальню, запер дверь изнутри, нанес восемь ударов и исчез, не оставив следов — кроме смятой пачки сигарет, перевернутого герба и медальона, спрятанного под подушкой.

— А ты сам-то веришь, что мы найдем убийцу? — спросила Алиса, глядя в его сутулую спину.

Сергей не обернулся. Он ответил не сразу, и его голос прозвучал глухо, словно из-под земли:

— Я найду убийцу. С тобой или без тебя. Но с тобой, возможно, быстрее.

И он свернул в боковой коридор, оставив ее на лестнице, в полутьме, где пахло сыростью, дымом и табаком. Алиса постояла мгновение, затем, решившись, пошла следом. Мысли ее были тяжелы, как промокший плащ, и такие же холодные. Восемь ран. Перевернутый герб. Медальон с прядью волос. И пачка сигарет, смятая, как гнев, застывший в жесте. Все это складывалось в картину, но картину странную, противоречивую, как сон, который невозможно пересказать, не упустив главного.

Она подумала о том, что завтра, при свете дня, снова войдет в эту комнату и, возможно, увидит то, что упустила сегодня. Если, конечно, доживет до утра. А пока — ужин, горячая вода и сон, который наверняка будет полон теней и запаха крови.

Она шла и чувствовала, как усталость наваливается на плечи, словно каменная плита. Каждый шаг давался все труднее, как будто воздух сгущался вокруг нее, превращаясь в невидимую вязкую субстанцию.

Где-то вдалеке, за стенами, она слышала, как дождь все так же стучит по крышам и карнизам, монотонно, бесконечно, как биение сердца, которое не желает останавливаться. И в этом стуке ей слышалось что-то зловещее, как будто сама природа предупреждала ее: этот замок не отпускает тех, кто вошел в него с вопросами. Он забирает их себе, как забирает все, что попадает в его пределы, — жизни, тайны, и, возможно, души.

Она заставила себя думать о практических вещах: о списке подозреваемых, который ей предстоит увидеть завтра; о том, как раздобыть пергамент и чернила; о том, как не сойти с ума в этом месте, где даже тени, кажется, следят за каждым ее движением. Но мысли ее снова и снова возвращались к кровати, к темным пятнам, к вмятинам, оставленным телом, к медальону с прядью волос.

Прядь волос. Чьих? Матери? Возлюбленной? Или, может быть, самого убийцы? И почему медальон был спрятан под подушкой, а не остался на груди принца? Она терялась в догадках, и это раздражало ее — она привыкла к тому, что рано или поздно все разрозненные факты складываются в единую картину. Но пока эта картина рассыпалась, как мозаика, которую встряхнули слишком сильно, и Алиса не знала, хватит ли у нее времени, чтобы собрать ее заново.

Она свернула за угол и увидела впереди тусклый свет, пробивавшийся из-под двери. Сергей уже стоял там, у входа в восточное крыло, и ждал ее, скрестив руки на груди. Его лицо в полумраке казалось еще более бледным, чем обычно, а глаза — еще темнее, как два колодца, в которых не отражается ни свет, ни тьма. Алиса подошла ближе, и он, ни слова не говоря, толкнул дверь и вошел внутрь.

Восточное крыло встретило их теплом — впервые за все время, что она провела в замке, Алиса почувствовала, что где-то здесь топят камин. Запах горящего дерева был слабым, но успокаивающим, как напоминание о том, что за этими стенами существует мир, где люди живут, спят, едят и не думают о смерти.

Они прошли по короткому коридору и остановились перед дверью, на которой была вырезана сложная эмблема — олень, пронзенный стрелой, тот же, что и на медальоне. Сергей отпер дверь и пропустил Алису внутрь.

Гостиная была небольшой, но уютной: камин, в котором догорали дрова, пара кресел с высокими спинками, стол, на котором стоял поднос с накрытым ужином, и два канделябра с зажженными свечами. Алиса сняла промокший плащ и повесила его на спинку кресла, чувствуя, как напряжение медленно отпускает ее тело, оставляя после себя лишь тупую усталость. Она подошла к камину и протянула руки к огню, но даже тепло не могло прогнать холод, поселившийся где-то в глубине груди.

— Завтра начнем, — сказал Сергей, стоя у стола и разглядывая ужин, который принесли в их отсутствие. — Сейчас поешь и ложись спать. Я буду в соседней комнате. Если что-то понадобится, стучи в стену.

Он повернулся и направился к двери, но на пороге остановился и посмотрел на Алису через плечо.

— И еще, — добавил он тихо. — Не открывай никому, кроме меня. Даже если скажут, что от Короля. Даже если принесут письмо с королевской печатью. Никому.

— Почему? — спросила Алиса, хотя уже знала ответ.

— Потому что ночью этот замок принадлежит не живым, — ответил он и вышел, закрыв за собой дверь.

Алиса осталась одна. Она постояла немного, глядя на дверь, за которой исчез Сергей, затем медленно села в кресло и закрыла глаза. В ушах все еще звучал его голос, а перед глазами стояла та самая картина — кровать, темные пятна, медальон в куске шелка. Она знала, что сон не принесет ей покоя, но тело требовало отдыха, и она, уступив этой слабости, позволила себе на мгновение расслабиться. Но только на мгновение. Потому что где-то в глубине коридора ей снова послышались шаги — крадущиеся, легкие, чужие. И она поняла, что этой ночью ей едва ли удастся уснуть.

Глава 3. Торговый след

Утро встретило Алису не звоном колоколов и не криками петухов, а глухим, размеренным стуком в дверь, за которым последовал голос Сергея — сухой, как шорох пергамента, и такой же бесстрастный, лишенный каких бы то ни было человеческих интонаций:

— Поднимайся. На рынок выходим через час.

Она открыла глаза и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок, на котором плясали отблески свечи, зажженной не то ею самой, не то кем-то из слуг, пока она спала. Пламя колебалось, и тени на потолке двигались, как живые существа, ведущие свой безмолвный, загадочный танец. Комната, выделенная ей в восточном крыле, оказалась небольшой, но чистой и даже уютной, если это слово вообще применимо к королевскому замку, пропитанному холодом и запахом табака — того самого имперского табака, который, казалось, въелся в камень, в дерево, в сами стены, став неотъемлемой частью этого места.

Кровать с балдахином, выцветшим от времени и, судя по всему, не знавшим хорошей стирки уже много лет; комод с овальным зеркалом, в котором Алиса увидела свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами, прилипшими к вискам. Вид у нее был такой, будто она не спала вовсе, а провела ночь в каком-нибудь подвале, среди крыс и сырости.

Она плохо спала. Сны были рваными, полными образов, от которых она просыпалась с колотящимся сердцем, в холодном поту, с единственным желанием — забыть, стереть из памяти то, что привиделось.

То ей снился принц, лежащий на кровати с перевернутым гербом, выжженным на груди, и глаза его были открыты, но пусты, как у куклы; то пачка сигарет, рассыпающаяся в прах от одного прикосновения, и прах этот поднимался в воздух и оседал на ее руках, на лице, на языке, оставляя привкус горечи и тлена; то лицо короля, склоняющееся над ней из дыма, как над свечой, — огромное, искаженное, с провалами вместо глаз и ртом, растянутым в ухмылке, в которой не было ничего человеческого. Теперь все это отступило, растворилось в сером утреннем свете, но оставило после себя глухую тяжесть в теле и вязкую, как патока, усталость, которую не смыть было никакой водой, никакими ухищрениями.

Она встала с кровати, чувствуя, как скрипят половицы под босыми ногами, как холод камня пробирается сквозь кожу, как все тело отзывается болью на каждое движение. Умылась из таза, стоявшего на подставке у окна, вода в котором была ледяной, пахнущей железом и чем-то отдаленно напоминающим болотную тину.

Натянула платье, которое ей выдали накануне — простое, серое, из грубой шерсти, колючей на ощупь, но чистое и без дыр, — и заколола волосы деревянным гребнем, найденным в комоде среди старых пуговиц, обломков восковых свечей и какой-то засохшей травы, рассыпавшейся в пыль от прикосновения. Башмаки, те самые, что слетели на пороге дома в день ее ареста, нашлись: их аккуратно поставили под дверью, вымытыми и просушенными, и Алиса невольно подумала о том, что за ней наблюдают даже тогда, когда она спит, даже когда она умывается, даже когда она дышит.

Мысль эта не напугала — лишь добавила еще один слой к той броне, которую она возводила вокруг себя с самого детства, когда поняла, что в этом мире выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет скрывать свои слабости. Доверять здесь нельзя никому. Даже собственным башмакам. Даже собственным снам. Даже самому себе.

Сергей ждал ее в гостиной, стоя у окна и глядя на внутренний двор, где под моросящим дождем сновали слуги и гвардейцы, похожие на муравьев, бессмысленно копошащихся в предчувствии бури. Одет он был в тот же темный костюм, что и накануне, но теперь поверх него был наброшен длинный плащ с капюшоном, а на поясе, впервые замеченном Алисой, висел короткий меч в потертых кожаных ножнах, украшенных бронзовыми заклепками, потемневшими от времени.

Рукоять меча была обмотана полоской темной кожи, кое-где протертой до блеска от частого использования. Увидев ее, он не поздоровался, лишь окинул взглядом, задержавшись на лице чуть дольше обычного, и в его глазах промелькнуло нечто, что Алиса не смогла определить — не то оценка, не то любопытство, не то легкое разочарование.

— Выглядишь так, будто не спала, — заметил он.

— Ты тоже, — ответила Алиса, хотя это было не совсем правдой: у Сергея не было ни мешков под глазами, ни бледности, ни той заторможенности, что выдает бессонную ночь. Казалось, этот человек вообще не нуждался во сне, как не нуждался в еде, питье и прочих человеческих слабостях. Он был как механизм, заведенный раз и навсегда, и этот механизм работал без сбоев, без остановок, без усталости.

— Я сплю мало, но глубоко, — сказал он, отходя от окна. — Идем. Пока рынок не проснулся окончательно, у нас есть шанс поговорить с торговцами до того, как они начнут лгать. После десятого часа утра правду на рынке не найдешь — только ее бледные тени.

Они вышли из замка через боковые ворота, миновали караул, где гвардейцы, узнав Сергея, вытянулись, как на параде, и провожали их взглядами, в которых страх смешивался с любопытством. Алиса заметила, как один из них, совсем молодой, с редким пухом на подбородке, побледнел и опустил глаза, когда Сергей проходил мимо. Что-то в этом человеке заставляло людей чувствовать себя неуютно, и Алиса прекрасно понимала почему: он был как грозовая туча — вроде бы просто воздух, сгустившийся в небе, но все знают, что за этим последует.

Они направились вниз по узкой улочке, что вела из Верхнего города к рыночной площади. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным, густым, пропитанным запахами мокрого камня, прелой листвы и дыма из печных труб, который стелился над городом, как дыхание огромного спящего зверя. Камни мостовой блестели от влаги, в лужах отражалось серое небо, и весь город казался омытым, но не очищенным — лишь на время приглушенным, как звук колокола, утонувший в тумане.

Алиса шла рядом с Сергеем, стараясь не отставать, и понемногу город раскрывался перед ней, как старый, зачитанный свиток, на котором каждая улица была строкой, каждый дом — словом, а каждый человек — знаком препинания, иногда вопросительным, иногда восклицательным, но чаще всего — точкой, молчаливой и неподвижной.

Сначала — добротные дома с черепичными крышами и резными ставнями, за которыми угадывалась жизнь, размеренная и обеспеченная; затем — лавки, еще закрытые, с вывесками, по которым можно было угадать ремесло хозяина: сапожник, портной, аптекарь, ювелир, булочник, гравер. Некоторые вывески были старые, выцветшие, с облупившейся краской, другие — новые, блестящие, явно недавно переделанные. Алиса читала их, как читала когда-то буквы, вырезанные отцом на деревянной доске, когда учила ее грамоте.

Дальше улица спускалась, становилась уже, дома кренились друг к другу, как пьяные, поддерживающие друг друга, чтобы не упасть, и мостовая под ногами превращалась в месиво из грязи и щебня, в котором вязли подошвы. Здесь уже не было вывесок — только двери, и за каждой дверью могло быть что угодно: лавка, притон, склад, жилище, тайный ход. Они вышли на рыночную площадь, уже начинавшую наполняться народом, и Алиса на мгновение остановилась, впитывая эту картину, знакомую ей с детства и все же каждый раз новую.

Рынок в столице был не просто местом торговли — это было царство. Со своими законами, со своей иерархией, со своими невидимыми стенами, отделявшими тех, кто продавал гнилую репу, от тех, кто заправлял караванами, груженными шелком, пряностями и оружием. Здесь правили не мечи и не короны — здесь правили деньги. А деньги, как известно, не имеют ни верности, ни памяти, ни страха.

Они текут, как вода, просачиваются, как песок, ускользают, как дым, и оставляют после себя лишь пустоту, которую нужно снова наполнять. Алиса знала это с детства, с тех пор как отец впервые взял ее с собой на рынок и показал, как торгуются купцы — не громко, как на восточных базарах, а тихо, почти шепотом, обмениваясь условными знаками, известными только посвященным: прикосновение к мочке уха, постукивание по пальцу, определенный жест бровями, условное слово, брошенное в разговоре как бы невзначай. «Здесь можно купить все, — сказал тогда отец, наклоняясь к ней, и от него пахло табаком и кожей, и голос его был теплым, несмотря на слова. — Даже то, чего не существует.

Главное — знать, у кого спрашивать». Алиса запомнила эти слова. И сейчас, идя по мокрому рынку, она понимала, что отец был прав. Понимала, как никогда раньше.

— Куда сначала? — спросил Сергей, когда они остановились у входа на площадь, где уже шумели первые торговцы, раскладывая товар, расставляя лотки, развешивая ткани, высыпая овощи в деревянные ящики. Гомон стоял такой, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.

— К гильдии, — ответила Алиса. — Если этот клочок ткани действительно из облачения опального купца, то гильдия должна знать, кому оно принадлежало. Они ведут реестр всех, кого изгоняют. Каждый такой случай фиксируется, каждая деталь заносится в книгу. Им положено хранить эти записи вечно — так гласит устав.

— И ты думаешь, они просто покажут тебе этот реестр? — В голосе Сергея прозвучала легкая усмешка, едва уловимая, как тень, промелькнувшая за окном.

— Нет. Поэтому сначала поговорим с ними. Вежливо. А потом — по-другому.

Гильдия купцов занимала массивное здание на западной стороне площади — трехэтажное, с колоннами, украшенными резьбой в виде сплетенных виноградных лоз и кошельков, с вывеской, на которой красовался все тот же герб: золотой ключ и башня.

Только здесь, над входом, герб был изображен правильно, без переворота, и от этого Алисе стало еще более не по себе. Казалось, сам дом смотрел на нее с немым укором, напоминая, что она пришла сюда не как гостья, а как просительница. Она толкнула тяжелую дубовую дверь, обитую железными полосами, и вошла, чувствуя, как изнутри на нее пахнуло теплом, сухим воздухом и чем-то вроде ладана, смешанного с чернилами.

Внутри пахло воском, чернилами и сухим деревом. Просторный зал с высоким потолком, поддерживаемым деревянными балками, почерневшими от времени, был заставлен конторками, за которыми сидели писари в темных одеяниях, склонившиеся над книгами.

Перья скрипели по пергаменту, страницы шелестели, как сухие листья, и весь этот звук создавал ощущение непрерывной, кропотливой работы, не останавливающейся ни днем, ни ночью. Где-то в глубине, за массивными дверями, слышались приглушенные голоса — там, вероятно, заседали старшины, решая судьбы тех, кто осмелился нарушить правила.

Алиса подошла к одной из конторок, за которой сидел седой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старая доска, испещренная резьбой, и попросила о встрече с кем-нибудь из старших писцов. Седой поднял на нее глаза — сначала безразлично, как смотрят на муху, залетевшую не в то окно, — потом перевел взгляд на Сергея, стоявшего позади, и что-то в его лице дрогнуло, как дрожит отражение в воде, когда в нее бросают камень.

— Госпожа желает видеть старшину? — переспросил он, и голос его был сухим, как осенняя трава. — По какому вопросу?

— По вопросу бесчестия, — сказала Алиса, и слова эти повисли в воздухе, как запах горелого, который не выветривается, а лишь въедается глубже.

Седой писарь побледнел. Он что-то прошептал соседу, тот вскочил так резко, что опрокинул чернильницу, и исчез за одной из дверей, прикрыв ее за собой с излишней поспешностью. Алиса отметила про себя эту реакцию: значит, слово «бесчестие» здесь знают и боятся.

Через несколько минут их проводили в кабинет на втором этаже — комнату с низким потолком, обшитую деревянными панелями, потемневшими от времени и воска, где за длинным столом сидели трое мужчин в одеждах, расшитых гербами гильдии. Все трое были немолоды, все трое смотрели на вошедших с выражением, которое можно было принять за радушие, если бы не холод, застывший в их глазах, как лед в колодце.

— Чем обязаны? — спросил тот, что сидел посередине, грузный, с лицом, как у бульдога, и руками, унизанными перстнями, каждый из которых, вероятно, стоил больше, чем весь товар на рыночной площади за день.

Алиса, не отвечая, достала из кошеля кусочек ткани — аккуратно, двумя пальцами, как достают нечто, что может ужалить, — и положила на стол. Перевернутый герб, золотой ключ и башня, глядели вверх ногами, и трое мужчин уставились на него так, будто перед ними оказалась змея, готовая ужалить. В кабинете повисла такая тишина, что Алиса услышала собственное сердцебиение. Ей показалось, что даже свечи перестали потрескивать.

— Это было найдено в покоях наследного принца, — произнесла она ровным голосом, не давая им времени опомниться. — Я хочу знать, кому принадлежало облачение с этим фрагментом.

Бульдог не шевелился. Его лицо застыло, как маска, и Алиса не могла понять, что за этой маской скрывается — страх, гнев или что-то третье, чему не было названия. Двое других переглянулись, и Алиса уловила этот взгляд — быстрый, как лезвие ножа, промелькнувший от одного к другому. В нем был не страх. В нем было узнавание. Они знали эту ткань. Знали, кому она принадлежала. И знали, что с этим знанием делать.

— Это невозможно, — сказал наконец бульдог, и голос его прозвучал слишком ровно, слишком выверенно, как у человека, который долго репетировал эту фразу. — Перевернутый герб — символ изгнания. Те, кого гильдия отвергает, сдают облачение. Мы не храним одежду, мы ее сжигаем. Таков порядок.

— И все же, — Алиса облокотилась на стол, не сводя с него взгляда, — кто-то эту одежду не сжег. Или не сдал. И я хочу знать, кто носил перевернутый герб в последние месяцы.

— Список изгнанных за последние десять лет занимает три страницы. — Бульдог откинулся на спинку кресла, и его лицо снова стало непроницаемым, как у идола, вырезанного из камня. — Мы не разглашаем имена. Это дело гильдии. Устав запрещает.

— Это дело короны, — вмешался Сергей. Он говорил тихо, но от его голоса температура в комнате будто упала на несколько градусов, и Алиса увидела, как один из купцов поежился, будто ему за воротник попал снег. — И если гильдия отказывается сотрудничать, корона может расценить это как пособничество. А за пособничество, как известно, наказание одно — изгнание. С конфискацией имущества. И с обязательным сожжением облачения. Вместе с владельцем.

Бульдог побледнел, но не сдался. Алиса заметила, как его пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулак, как побелели костяшки, как под кожей забилась жилка. Он перевел взгляд на Алису, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на мольбу, смешанную с упрямством. Он был загнан в угол, но не собирался сдаваться без боя.

— Приходите завтра, — сказал он наконец, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал его из себя. — Мы поднимем реестры и сообщим, кто мог носить облачение с подобной вышивкой.

— Мы придем, — пообещала Алиса. — Но если к завтрашнему дню выяснится, что реестры сгорели, потерялись или были украдены, корона об этом узнает. И тогда уже не я буду задавать вопросы. А те, кто задает их по-другому.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Сергей последовал за ней, но на пороге задержался, бросив на троих купцов долгий взгляд, который, как надеялась Алиса, заставит их провести бессонную ночь. На улице она остановилась, глубоко вдохнув сырой воздух, пахнущий дождем и рыбой, и почувствовала, как внутри нее что-то распрямляется, как пружина, которую слишком долго держали сжатой.

— Они знают, — сказала она, не глядя на Сергея. — Ткань для них не загадка. Они знают, чья она. Я видела это по их лицам.

— Согласен, — отозвался Сергей. — Но выбить из них правду можно только одним способом — применить силу. А это пока рано. Пусть думают, что мы отступили. Тогда они начнут заметать следы — и вот тут мы их и поймаем. Как ловят крыс: не гоняясь за ними, а заставляя их самих выдать свои норы.

— Или предупредят того, кто нам нужен.

— Возможно. — Сергей задумчиво посмотрел на площадь, где уже разгоралась торговля, где крики зазывал смешивались с ржанием лошадей и скрипом телег. — Но если они предупредят, значит, мы идем по верному следу. А верный след — это то, что мне нужно больше всего.

Алиса кивнула. Она вдруг поймала себя на мысли, что впервые с момента их встречи Сергей кажется ей не просто надзирателем, а почти союзником. Почти.

Доверять ему она не собиралась. Но использовать — да. Использовать его методы, его связи, его репутацию, его способность видеть то, что скрыто от других. А потом, когда придет время, — выбросить, как отслуживший инструмент. Или оставить. Это уже будет зависеть от обстоятельств.

Они шли по рынку, пробираясь между рядами, и Алиса невольно отмечала, как меняется поведение Сергея.

В замке он был тенью — незаметной, но вездесущей. Здесь, в толпе, он преображался: взгляд его скользил по лицам, по рукам, по карманам, и казалось, он видит каждого насквозь, до самого дна души, если она вообще есть у этих людей.

Он не задавал вопросов, но, как поняла Алиса, он и не нуждался в них: он наблюдал, запоминал, анализировал, и все это происходило с такой скоростью, что Алиса невольно вспомнила легенды, ходившие о нем в народе. Говорили, что он может прочитать человека, как раскрытую книгу, за те несколько мгновений, пока тот пожимает ему руку. Говорили, что он не забывает ни одного лица, ни одного имени, ни одной детали. Говорили, что он слышит ложь по звуку дыхания. Алиса никогда не верила в такие сказки. Но сейчас, глядя на него, начинала сомневаться.

Когда они проходили мимо лавки, где торговали пряностями — и запах корицы, кардамона и сушеных трав плыл над этим местом, как невидимое облако, — он вдруг замедлил шаг и едва заметно мотнул головой в сторону.

— Видишь того человека в синем кафтане? — спросил он, не поворачивая головы.

Алиса проследила за его взглядом. У прилавка с коврами стоял мужчина — невысокий, с острым, лисьим лицом, одетый добротно, но без излишеств. Он разговаривал с продавцом, но глаза его то и дело соскальзывали в сторону, на вход в гильдию, будто он ждал кого-то. Руки его были сложены на груди, но в этой позе не было расслабленности — только напряжение, как у кошки, готовой прыгнуть.

— Это соглядатай гильдии, — пояснил Сергей. — Нас пасут. Значит, мы их зацепили. Значит, разговор в кабинете напугал их сильнее, чем они показали.

— Что будем делать?

— Пока ничего. Пусть следят. Это отвлечет их от главного. Пусть думают, что мы не замечаем. И пусть совершат ошибку.

Они свернули в узкий переулок, прошли мимо коптильни, из которой тянуло удушливым дымом, пропитанным запахом соли и сажи, мимо груды пустых бочек, мимо старухи, продававшей вяленую рыбу с лотка, и остановились у неприметной двери, над которой не было вывески. Только вырезанный на косяке знак — ромб с точкой посередине.

Алиса узнала его. Такой знак ставили на домах, где можно было найти то, чего не найти на прилавках. Отец когда-то водил ее сюда, в один из таких домов, когда ему нужно было достать редкий груз без пошлины. И она помнила, как он говорил: «Если видишь ромб с точкой — значит, здесь не спрашивают лишнего. Но и тебя не спросят. Здесь все покупается. И все продается. Даже молчание».

— Здесь проводят закрытые аукционы, — сказала она. — Попасть можно только по приглашению.

— У меня есть приглашение, — спокойно ответил Сергей и постучал три раза, с паузой между ударами: тук-тук. Молчание. Тук.

Дверь приоткрылась. В щели показался глаз — единственное, что можно было различить в темноте, — и Алисе показалось, что этот глаз смотрит прямо в ее душу, выворачивая наизнанку все, что она пыталась скрыть.

Сергей протянул какую-то бумагу, сложенную вчетверо, и дверь отворилась шире. Они вошли в тесную прихожую, откуда вниз вела лестница, освещенная лишь одной свечой, поставленной в нишу. Запах здесь был особенный — сырой камень, ладан и табак, тот самый, имперский, что преследовал Алису с момента входа в замок. Казалось, этот запах был самой сутью этого места, его душой, его проклятием.

Подвал оказался просторнее, чем можно было ожидать. Сводчатый потолок, с которого свисали редкие масляные лампы; застеленный коврами пол, глушивший шаги; низкие скамьи, на которых уже сидели люди — человек десять, все в темных плащах, с лицами, скрытыми капюшонами. Алиса отметила, что никто из них не повернул головы, когда они вошли, — лишь едва заметное движение плеч выдало, что их присутствие замечено.

Алиса и Сергей заняли места в дальнем углу, откуда была видна вся комната. Через некоторое время из боковой двери вышел человек в сером — аукционист, судя по его подчеркнуто нейтральному виду, — и начал объявлять лоты. Голос его был монотонным, усыпляющим, как жужжание пчелы, и Алиса поняла, что этот человек мог бы продать снег зимой и лед летом, если бы захотел.

Торги шли неспешно. Сначала продавали редкости: шкатулку из черного дерева с инкрустацией, флакон с благовониями, о которых аукционист сообщил, что они привезены из-за северных гор, где растут травы, продлевающие жизнь.

Потом — клинок, якобы снятый с убитого разбойника, с зазубриной на лезвии и следами чьей-то крови, навсегда въевшейся в сталь. Потом — часы, остановившиеся в момент смерти их владельца, и стрелки их замерли на без двадцати три, и никто не знал, ночь это была или день. Алиса слушала вполуха, но не пропускала ничего, потому что знала: на таких аукционах среди безделиц иногда всплывают вещи, за которые можно отдать жизнь. И вот наконец аукционист объявил:

— Лот двадцать три. Пачка имперских сигарет особой выделки. Не вскрытая. Начальная цена — двадцать золотых.

Алиса вздрогнула. Она увидела, как с дальнего ряда поднялась рука, потом еще одна, и началось то странное, почти бескровное сражение, которое на таких аукционах называют торгом. Пачка ушла за сорок три золотых — сумму, на которую в Нижнем городе можно было купить дом с садом и колодцем. Сергей не шелохнулся, но Алиса заметила, как напряглись его пальцы, лежавшие на коленях, как побелели суставы, как взгляд его сделался острым, как бритва.

— Эти сигареты, — шепнула она, наклонившись к нему, — кто их привозит?

— Спросим после, — ответил он так же тихо. — Сначала — кто покупает.

Когда аукцион закончился, они задержались, дождавшись, пока остальные разойдутся. Подвал опустел, и только запах ладана и табака висел в воздухе, как свидетельство того, что здесь происходило. Сергей подошел к аукционисту, который складывал свои вещи в деревянный ящик, и заговорил с ним вполголоса.

Алиса стояла в стороне, но слышала каждое слово, потому что Сергей, видимо, не считал нужным скрывать от нее разговор.

— Кто поставляет вам имперские сигареты?

Аукционист поднял на него глаза — испуганные, бегающие, как у загнанного зверька, загнанного в угол, из которого нет выхода. Он явно не ожидал этого вопроса, и страх его был искренним, почти детским.

— Я не знаю, господин. Клянусь. Товар приходит через третьи руки. Кто-то оставляет ящик у входа с запиской, и я выставляю его на торги. Я никогда не видел этого человека. Никто не видел.

— И часто это происходит?

— Раз в две-три недели. Иногда реже. Всегда одна пачка. И всегда кто-то покупает. Всегда. За любые деньги.

— Кто? — Алиса шагнула вперед, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. — Кто сегодня купил?

— Господин в черном плаще с серебряной пряжкой. Он здесь бывает редко. Приходит только ради сигарет. Уходит сразу после. Никогда не разговаривает. Только жестом показывает цену.

Алиса и Сергей переглянулись. Черный плащ, серебряная пряжка. В темноте подвала она могла не разглядеть его, но кое-что запомнила: когда он поднимал руку, рукав задрался, и она увидела запястье, на котором красовался тонкий белый шрам, похожий на полумесяц. Этот шрам был как подпись, как метка, как ключ, который мог открыть дверь, за которой скрывалась правда.

— Запомнил? — спросил Сергей, и Алиса поняла, что он говорит не с ней, а сам с собой, занося образ в свою феноменальную память, о которой ходили легенды. Говорили, что он может узнать человека через десять лет по одной только манере поворачивать голову.

— Пошли, — сказала она. — Нужно вернуться в гильдию. Только не через главный вход.

Они вышли через заднюю дверь, оказавшись в глухом дворике, заваленном бочками и разбитыми ящиками. Дождь снова начал накрапывать, и Алиса, накинув капюшон, повела Сергея окольными путями — через проходные дворы, по узким лестницам, через подвалы, куда не сунулся бы ни один гвардеец, где пахло кошками и сырой землей, где стены были покрыты плесенью и надписями, оставленными теми, кто хотел, чтобы их запомнили. Она знала эти тропы с детства, и знание это теперь могло спасти им жизнь.

Через полчаса они оказались у черного хода гильдии, где их уже ждал тот самый седой писарь. В руках у него был кожаный тубус, и он прижимал его к груди, как ребенка.

— Я не должен это показывать, — прошептал он, озираясь по сторонам, и голос его дрожал, как сухая ветка на ветру. — Но я был знаком с вашим отцом, госпожа. Он был хорошим человеком. И вы всегда помогали беднякам. Помню, как вы приносили хлеб в Нижний город, когда там был голод.

Алиса взяла тубус и вытащила из него свиток. Реестр изгнанных за последние пять лет. Двадцать четыре имени. Каждое — выведенное аккуратным писарским почерком, с пометками, датами, причинами. Она просмотрела список, водя пальцем по строкам, и вдруг палец ее замер на одном из них. Маркус Вэнс, бывший старшина гильдии.

Изгнан три месяца назад за мошенничество, растрату и сговор с пиратами. Пометка: «Облачение не возвращено. Возможно, скрывается в столице». Алиса свернула свиток и спрятала за пазуху, чувствуя, как пергамент холодит кожу сквозь ткань платья.

— Спасибо, — сказала она писарю. — Если кто-то спросит — ты нас не видел. Ты вообще сегодня никого не видел.

Старик кивнул и исчез за дверью, как дух, как тень, как человек, который умеет становиться невидимым. Алиса прислонилась к мокрой стене, чувствуя, как холод проникает сквозь плащ, сквозь платье, сквозь кожу, добираясь до самых костей.

— Маркус Вэнс, — произнесла она. — Бывший старшина. Изгнан, облачение не сдал. И, судя по всему, имел зуб на принца.

— Почему на принца? — уточнил Сергей, и в голосе его прозвучал неподдельный интерес.

— Потому что принц был должен гильдии огромную сумму. Мне сказал об этом тот старик на рынке, пока ты отвлекся. Роберт брал в долг у купцов, чтобы финансировать какие-то экспедиции. Астрономические. Он мечтал найти звездную карту, которая укажет путь к древним сокровищам. Глупость, конечно. Но деньги на это уходили настоящие. И немалые.

— И Вэнс?

— Вэнс был главным кредитором. Когда гильдия узнала о долге, его обвинили в превышении полномочий. Он пытался взыскать долг с принца, но король отказался платить. Сказал, что не подписывал никаких векселей. Вэнса выгнали. Теперь он скрывается, но, судя по всему, не оставил своих претензий.

— Мотив, — кивнул Сергей. — Сильный мотив. Оскорбленный купец, потерявший все, и принц, который ему задолжал. Но хватит ли у него смелости убить наследника?

— Смелости у отверженных хватает, — ответила Алиса. — Особенно когда терять уже нечего. Когда у человека отняли все, что у него было, он перестает бояться. И тогда он способен на то, на что не решился бы раньше.

Они возвращались в замок, когда Сергей вдруг остановился у входа на мост и, не глядя на Алису, произнес:

— Мне нужно допросить слуг принца. Ты можешь идти в комнаты. Я справлюсь сам.

— Я пойду с тобой, — сказала Алиса, и в голосе ее прозвучало упрямство, которое она не смогла скрыть.

— Нет. — В его голосе прозвучало нечто, заставившее ее замереть. — Не в этот раз. Некоторые методы не предназначены для посторонних глаз.

Алиса хотела возразить, но передумала. Она понимала, что за словами «некоторые методы» скрывается то, о чем в городе говорили шепотом. Запрещенные методы. То, что Сергей делал с людьми, чтобы вытащить из них правду.

То, о чем не рассказывали даже в самых темных тавернах. Она не хотела это видеть. Пока не хотела. Потому что знала: увиденное уже не развидеть. А ей нужны были силы для того, что ждало впереди.

Она вернулась в свою комнату и долго сидела у окна, глядя, как за окнами сгущаются сумерки, как город погружается в синеву, как зажигаются первые огни в окнах домов, похожие на светляков, заблудившихся в темноте.

Потом — нетерпеливое ожидание, шаги в коридоре, стук в дверь. Сергей вошел без приглашения, бледный как мел, с закаменевшим лицом. На рукаве его плаща Алиса заметила темное пятно, и пятно это было таким же черным, как та дыра в сердце, которую она чувствовала в себе с момента смерти отца.

— Что ты узнал? — спросила она, не отводя взгляда от пятна.

— Слуга, который убирал покои принца за день до убийства, показал кое-что. — Сергей положил на стол небольшой клочок бумаги, смятый и пожелтевший. — Он нашел это в подкладке камзола принца, когда перетряхивал гардероб. Спрятал, потому что испугался. Сегодня он отдал это мне. Добровольно.

Алиса осторожно развернула бумагу. На ней корявым почерком, с наклоном влево, были написаны три слова: «Пепел к пеплу». Она поднесла записку к свече, но ни водяных знаков, ни печати, ни инициалов не увидела.

Только эти слова, странные, как заклинание, и пахло от бумаги тем же самым — горьковатым имперским табаком. И вдруг Алиса поняла, что этот запах преследует ее не просто так. Что он — часть узора. Что он — след.

— Что это значит? — спросила она, хотя уже знала, что ответа не будет.

— Не знаю, — ответил Сергей. — Но звучит как приговор. Или как угроза. Или как обещание.

Он сел на стул у двери, откинув голову к стене, и закрыл глаза. Алиса смотрела на него, на его бледное лицо, на руки, сложенные на коленях, на темное пятно, расползавшееся по рукаву, как черная звезда.

Она подумала о том, что за день произошло слишком много: ткань с перевернутым гербом, закрытый аукцион, таинственный покупатель в черном плаще, реестр с именем Маркуса Вэнса, записка, пахнущая табаком.

Все это складывалось в узор, но узор был неровным, как вышивка пьяной швеи. Каждая нить вела к чему-то, но ни одна не сходилась с другой. И все же где-то в этом хаосе таился смысл. Где-то за этими разрозненными фактами скрывался тот, кто дергал за нити. И тот, кто дергал, знал, что рано или поздно они придут к нему.

— Четырнадцать дней, — прошептала она, скорее себе, чем ему. — Точнее, уже тринадцать. Тринадцать дней до того, как король решит, что я бесполезна.

Сергей не ответил. Его дыхание стало ровным, глубоким, как у спящего. Или у человека, который умеет засыпать в любой позе, в любой обстановке, по приказу собственной воли. Алиса отвернулась к окну и стала смотреть, как дождь струится по стеклу, оставляя на нем извилистые дорожки, похожие на трещины.

Пепел к пеплу. Прах к праху. Слова из древнего заупокойного обряда, которые произносили над могилами. Но почему они оказались в подкладке камзола принца? Кто их написал? И кому они предназначались?

Ответов не было. Была только ночь, дождь, холод и запах табака, пропитавший весь замок, весь город, всю ее жизнь. И завтра, она знала, будет только хуже. Потому что с каждым днем круг сужался, и где-то в центре этого круга ждал тот, кто уже знал, что они идут и готовился.

Глава 4. Слухи в трущобах

Утро началось с того, что Сергей исчез. Не было ни стука в дверь, ни осторожных шагов за стеной, ни скрипа половиц в коридоре — ничего, что могло бы разбудить Алису или хотя бы предупредить ее о том, что ночной гость покинул свои покои.

Вместо этого она проснулась от тишины, которая вдруг стала слишком плотной, слишком осязаемой, как вода, заполнившая комнату до самых краев, как густой туман, просочившийся сквозь щели в каменной кладке и осевший на языке привкусом меди. Эта тишина была не просто отсутствием звука — она была присутствием чего-то иного, настороженного, затаившегося, как зверь, который притаился в кустах перед прыжком.

Алиса открыла глаза и долго лежала, вслушиваясь в эту пустоту, пытаясь уловить хотя бы отголосок жизни за стеной, хотя бы шорох одежды, хотя бы дыхание спящего человека. Но за дверью было пусто, как в склепе. И тогда она поняла, что осталась одна.

Она поднялась с постели медленно, без резких движений, как человек, который привык просыпаться в незнакомых местах и не знает, чего ожидать от наступившего дня. Босые ноги нащупали холодный каменный пол, и холод этот прошел сквозь ступни, сквозь лодыжки, сквозь колени, поднялся к самому сердцу, заставляя его биться чаще.

Алиса подошла к двери, отделявшей ее комнату от общей гостиной, и прислушалась. Ничего. Она толкнула дверь, и та отворилась с тихим, почти жалобным скрипом, словно извиняясь за то, что потревожила всеобщую тишину. В гостиной было пусто.

Стул, на котором накануне сидел Сергей, стоял у стены, и на его спинке висел темный плащ, а на сиденье лежали ножны — пустые, как раковина, из которой ушел моллюск, оставив после себя лишь хрупкий известковый скелет. Ни записки, ни объяснений, ни даже следа на пыльном полу, по которому можно было бы определить, как давно он ушел и куда направился.

Алиса постояла мгновение, прислушиваясь. Где-то далеко, в глубине замка, били часы — тяжело, размеренно, с той мрачной торжественностью, которая свойственна только очень старым механизмам, отсчитывающим время не для живых, а для самого здания, для этих стен, видевших столько смертей и рождений, столько предательств и клятв, что им уже не было до всего этого никакого дела.

Потом — снова тишина, глубокая, всепоглощающая, и лишь дождь шелестел по слюдяным окнам, словно пытался пробиться внутрь, словно хотел размыть камень, растворить стекло, просочиться сквозь свинцовые рамы и добраться до самого сердца этого промерзшего старого дома.

Алиса вернулась в комнату, умылась ледяной водой, которая обожгла лицо и на мгновение вырвала ее из полусонного оцепенения, заплела волосы в тугую косу, которая не рассыплется даже под дождем, и надела то же серое платье, выданное ей в первый день.

Платье это было простым, почти монашеским, без единого украшения, без единой пуговицы, которая могла бы броситься в глаза, — серая шерсть, грубые швы, запах чужого жилья, въевшийся в ткань так глубоко, что его нельзя было вывести ни мылом, ни временем. Привычка к скромной одежде, выработанная годами жизни в Нижнем городе, помогла ей не думать о том, как она выглядит.

Единственное, что имело значение, — насколько быстро она умела двигаться, насколько тихо ступать и насколько хорошо прятать свой страх. Все остальное было роскошью, непозволительной для той, кто вырос среди крыс и должников, среди болезней и голода, среди людей, для которых каждый день был последним.

Она уже собиралась выйти, когда в дверь постучали — коротко, три раза, с той самой паузой, которую она запомнила с первого дня. Этот стук, казалось, был частью какого-то негласного протокола, установленного в замке задолго до ее появления, и Алиса невольно отметила, что даже звук чужой руки о дерево здесь звучит иначе, чем в Нижнем городе, — суше, отрывистее, как команда, которую нельзя ослушаться.

Она отворила. На пороге стоял мальчишка-посыльный, из тех, кого держали при замке для мелких поручений, — худой, как щепка, с бледным лицом и глазами, в которых уже успела поселиться та особая пришибленность, свойственная тем, кто с детства прислуживает сильным мира сего. Он протянул ей свернутый пергамент, перевязанный бечевкой, и, не дожидаясь ответа, исчез за поворотом коридора, будто его и не было, будто он был порождением этой самой тишины, из которой Алиса только что вынырнула.

Она развернула записку. Почерк был ровным, почти печатным, без единого наклона, без единой лишней завитушки, — такой почерк вырабатывается у людей, которые привыкли писать отчеты, а не письма, привыкли взвешивать каждое слово, а не изливать душу. «Ушел по следу Вэнса. Вернусь к вечеру. Держись Нижнего города.

Не ходи в трущобы одна. С.» Алиса прочла дважды, потом еще раз, мысленно произнося каждое слово, как будто пыталась найти в этом коротком послании второй смысл, скрытый между строк, зашифрованный в самих буквах. «Держись Нижнего города». Значит, он считает, что там она будет в безопасности. Или, наоборот, хочет, чтобы она не совалась туда, где он сам собирался работать. «Не ходи в трущобы одна». Хороший совет.

Очень разумный. Она скомкала бумагу и бросила в камин, где она вспыхнула и рассыпалась пеплом, оставив после себя лишь легкий запах гари, который еще долго висел в воздухе, напоминая о том, что все слова рано или поздно обращаются в ничто.

«Держись Нижнего города». Алиса усмехнулась про себя. Да, хороший совет. Но она сама была из Нижнего города, и трущобы для нее были не местом опасности, а местом силы. Именно там, среди нищих, воров, калек и отверженных, она умела находить то, что было скрыто от глаз гвардейцев и следователей, от глаз благородных господ, которые брезговали даже смотреть в сторону бедных кварталов, не говоря уже о том, чтобы заходить туда.

Именно там она могла услышать правду, которую не расскажут под пыткой, но которую прошепчут за кусок хлеба и обещание защиты, за глоток чистого вина и за мазь, снимающую боль, за доброе слово и за серебряную монету, положенную в ладонь с таким видом, будто это не подачка, а плата за услугу.

Алиса знала эти законы с детства, знала их лучше, чем Сергей знал законы королевства, и потому совет его был для нее пустым звуком, вежливой заботой человека, который не понимает, с кем имеет дело.

Она вышла из замка через те же боковые ворота, но на этот раз не стала спускаться по главной дороге, где ее могли заметить, запомнить, передать ее маршрут кому-то, кому знать о нем не следовало. Вместо этого она свернула на тропинку, которая вела вдоль стены, потом через сад, запущенный и заросший, где пахло прелыми листьями и гнилыми яблоками, где под ногами хлюпала грязь, смешанная с прошлогодней травой, и где ветви старых яблонь тянулись к ней, как костлявые руки, словно пытались задержать, предупредить, остановить.

Алиса шла быстро, опустив капюшон, и дождь, то стихая, то снова усиливаясь, барабанил по ткани, стекал по лицу, забирался за воротник. Она вышла к реке. Там, у старого причала, где качались рыбацкие лодки, привязанные к обомшелым сваям, она нашла лодочника, старика по имени Бен, знавшего ее еще девочкой, еще до того, как она стала знахаркой, до того, как ее мать умерла от лихорадки, до того, как жизнь в трущобах обточила ее, как вода обтачивает камень.