Czytaj książkę: «Осколки правды»

Глава 1

Глава 1. Потерянный сигнал

Великая Катастрофа началась не с войны, не с эпидемии и даже не из-за парникового эффекта, а с того, что маленькое небесное тело, замеченное слишком поздно, столкнулось с планетой.

Астрономы сотен лет говорили о комете Галлея и успокаивали людей тем, что она безопасна. И действительно, что могло внушать страх в этом небесном страннике, который периодически навещал Землю со времён древних людей?

И потому никто не подозревал, что комета, на которую человечество привыкло смотреть с любопытством, однажды станет той силой, которая разделит историю мира на два времени: до Великой Катастрофы и после.

За красивым светящимся хвостом небесного тела скрывалось страшное: смесь водяного льда, пыли и замёрзших газов, покоившихся в холоде космоса. Размер этого ледяного пришельца был всего лишь пятнадцать километров, но этого было достаточно для высвобождения дикого количества энергии при столкновении.

И вот настал день, когда сомнений не осталось: комета Галлея несла апокалипсис на планету Земля на огромной скорости.

Человечество оказалось не готово.

Удар пришёлся в океан.

Море восстало. Вода поднялась стеной. Волны, горными хребтами, обрушились на берега и уничтожили прибрежные страны. Мусор, плавающие деревья, виднеющиеся крыши машин — всё напоминало о погибшей жизни.

Но это было только начало.

Пыль, газы и пары воды поднялись в атмосферу, высвободившись из кометы. Небо потемнело. Солнце исчезло. Наступили сумерки. Потом пришёл холод.

Сначала люди думали, что это ненадолго.

Но проходили годы, а мир становился всё суровее: леса гибли, а вместе с ними погибали животные. Изменился климат, сезоны размыли свои границы. Дожди, насыщенные ядами из атмосферы, вносили свою лепту. Одни земли ушли под воду, а другие превращались в каменистые пустыни.

И тогда впервые за всю историю люди перестали делить себя на нации и народы. Границы исчезли: перед холодом и голодом все равны. Так родилась новая цивилизация, а с ней единственная страна, ограниченная Великим Океаном.

Человечество взялись спасать ни сильные мира сего, а те немногие учёные, которые остались в живых. Спасти природу невозможно, но создать с помощью технологий оазисы с контролируемой средой оказалось достижимой целью.

Под стеклянными куполами возникли первые искусственные сады и поля. За прозрачными стенами за этим изобилием подглядывала смерть, а внутри цвели деревья, колосились поля, летали пчёлы и рождались телята.

В центре, между куполами, появился город Нулевой. Он стал точкой для других крупных поселений, расположенных на восьми окружностях. Города называли по номеру своего круга и месту в нём: Первый, Один-один, Один-два… Второй, Два-один, Два-два... В этой кажущейся сухости заключался глубокий замысел учёных: так им было проще разработать систему жизнеобеспечения одной единственной страны на планете по единым законам, учитывая ошибки прошлого и новые реалии.

Так мало-помалу сложился новый порядок, которому предстояло просуществовать многие десятилетия.

Люди всегда думали, что, наведя порядок вокруг себя, избавлялись от лишних проблем и неожиданностей. Но жизнь всегда имела свои виды на человека и выбирала нужного для своих замыслов не в дни великих свершений, а в самые обыкновенные ночи, подобные той, когда Любозар, ничего ещё не подозревал о том, что ему предстоит узнать о самом себе и мире. Проснулся он от странного сигнала, исходившего от Колыбели, оставленной им вечером возле кровати.

Колыбель — это старинная штуковина, предназначенная для считывания и восстановления Источников — носителей, хранящих память, характер, голос и чувства каждого жителя страны. Когда-то её создали для сохранения человеческих судеб и памяти прежнего мира после Великой Катастрофы, всего того, что люди не хотели предавать забвению. Но со временем технологии шагнули далеко вперёд. Назначение Колыбели было забыто, подобно тому, как фотографии, аудио и видео. Немногие оставшиеся экземпляры стали считаться бесполезными реликвиями прошлого.

***

Пробудился Любозар от непонятного глухого шума и звука потрескивания дров в камине, которые возникли внезапно возле уха. С прикроватной тумбочки доносились характерные помехи, которые Любозар слышал в последний раз в раннем детстве в гостях у деда. Это была допотопная рация. Среди шипения и прерывистого гула на мгновение возник женский голос, но тут же снова утонул в стрекочущем шуме. Потом прорвались обрывки слов. Словно кто-то пытался пробиться сквозь годы и расстояния.

Любозар, не открывая глаз, продолжал лежать в ленивой неподвижности, которая всегда бывает у человека в первые секунды после того, как неожиданно прервался глубокий сон.

Треск прекратился. Но мужчина уже почувствовал, что в тишине его квартиры, столь привычной ему, как и вся его жизнь, состоявшая из одних и тех же дней, одних и тех же дорог и одних и тех же мыслей, появилось что-то новое. Что-то такое, что он ещё не осознал, но понимал, что требует его внимания.

Слабый прерывистый звук настойчиво повторился, жалостливо напомнив о себе, как будто у него было желание, как у разумного, быть услышанным. И тогда Любозар, приподнявшись на локте, оглядел темную спальню. Её освещали редкие огни Шестого города, проникавшие сквозь тяжёлые шторы панорамного окна. Глаза выхватывали очертания огромного телевизора на стене напротив кровати и громоздкого комода с правой стороны. Затем, вспомнив про старый прибор, купленный им накануне, посмотрел на тумбочку. Сон как рукой сняло.

Колыбель источала мягкое сияние, а поверхность отливала перламутром, похожим на внутреннюю сторону раковины, только в светло-коричневом оттенке. И лишь под определённым углом зрения в глубине прибора на мгновение вспыхивали едва заметные зелёные, синие, золотые и янтарные отблески, будто устройство помнило цвета чего-то давно утраченного.

Любозар сел на край кровати. Включил ночник на тумбочке. Взял Колыбель. Покрутил в руках. Она по форме напоминала пчелиную соту. На всех сторонах были разъёмы для подключения Источников. Сверху три кнопочки, которые никак не обозначались. А снизу находился шестигранный разъём — то ли для зарядки, то ли для подключения к какому-то другому устройству. Любозар окрестил подобные приборы без инструкции по принципу, который мысленно называл «Догадайся сам».

Над кнопочками были видны остатки эмблемы «Ковчег», что свидетельствовало о принадлежности устройства к государственной корпорации, которая была создана для спасения человечества. И это было странно: на барахолке находилось то, что система уничтожала, чтобы сохранить секретность.

«Была не была», — подумал мужчина и нажал на среднюю кнопку.

Воздух над прибором дрогнул. Начал медленно складываться в изображение, которое то исчезало из-за помех, то снова появлялось. И вот — как из тумана — появился силуэт.

Это была девушка. Лицо её вдруг оживилось, глаза засияли, и она рассмеялась так искренне, что невольно вызывала ответную улыбку у Любозара.

И не было в этом смехе ни той нарочитости, с какой смеются напоказ, ни той мимолётной весёлости, что рождается от удачной шутки. Напротив, весь её облик, весь этот счастливый смех выражали то глубокое счастье, которое возможно только рядом с любимым человеком.

— Люблю тебя, — донёсся сквозь треск её голос.

И она, стесняясь, улыбнулась. А в глаза было столько нежности. И в этом было что-то до боли знакомое.

«Кто она? Почему у меня ощущение, что я её знаю?» — подумал Любозар.

Он не понимал, отчего улыбка этой таинственной незнакомки, которую он, как ему было совершенно известно, никогда не видел, не вызывала в нём ни любопытства, ни неловкости. Такое неизбежно испытал бы другой человек, случайно ставший свидетелем чужой близости. Напротив, ему казалось, будто он встретил человека, с которым давно расстался и которого, сам того не ведая, ожидал всю свою жизнь.

В этот момент, когда эта мысль до конца ещё не приобрела очертаний, голограмма дёрнулась, рассыпалась на мгновение, а потом вновь возникла.

Но это уже была другая, не та влюблённая девушка. Да, лицо оставалось тем же, как всё остальное. Но исчезла радость, исчезла та безмятежность, которая только что освещала её черты. Появилось выражение, которое Любозар не раз видел у людей, внезапно осознавших приближение беды.

Она быстро обернулась, будто прислушиваясь к чему-то за пределами изображения, а затем, взглянув прямо перед собой тем серьёзным и исполненным тревоги взглядом, который бывает у человека, решившегося на последнее и самое важное, прошептала:

— Найди меня.

Помехи усилились. Лицо её на мгновение исчезло. Потом вновь проступило.

И уже сквозь шум, треск и рябь, сквозь всё то сопротивление времени, которое, казалось, само не желало выпускать эти слова наружу, мужчина услышал:

— Любозар, не верь… своей памяти…

И всё исчезло.

Комната вновь погрузилась в привычную ночную тишину, а всё увиденное, если рассуждать здраво, можно было бы принять за случайную ошибку старого прибора или даже за обман собственного воображения, которому, как известно, свойственно продолжать сон и после пробуждения. Но прозвучало его имя.

Любозар ещё долго сидел неподвижно, чувствуя оцепенение от увиденного и услышанного. Появился страх от неизвестности и понимания того, что эти слова прозвучали именно для него, а не для случайного свидетеля чей-то трагедии. Столько десятков лет Колыбель хранила эти обрывки какого-то происшествия, действительно принадлежавшие ему. Впервые мужчина осознал, что страшнее всего не потерять память, а однажды узнать, что она была у тебя отнята.

Наконец, Любозар очнулся от того, что ему очень сильно захотелось пить. Он встал, прошёл в открытый проём между стеной и окном, попав в гостиную. Полукруглое окно вело его дальше к следующему проёму, и, наконец, он попал на кухню, пространство которой естественно перетекало из гостиной.

Кухня была без окна: между нею и панорамным стеклом находилась стена детской комнаты. У мужчины не было детей, но это стандартная планировка квартиры в круглых башнях-домах.

Квартира Любозара занимала четверть этажа жилой башни. Сам этаж представлял собой круг, разделённый на четыре одинаковых сектора, поэтому входная дверь каждой квартиры являлась дверью в лифт, шахта которого являлась центром башни.

В центре квартиры располагался круглый узел жизнеобеспечения — часть общего вертикального узла, проходившего через квартиры сверху и снизу. Именно через него проходили все основные коммуникации: водопровод, электричество, интернет и другие инженерные системы, включая доставку товаров. Рядом с центральным узлом размещались ванная и санузел. Такое расположение позволяло максимально сократить длину коммуникаций и сделать обслуживание всего здания значительно проще.

Комнаты были образованны из четырёх стен, исходящих от центра квартиры.

Стены не доходили до наружной стены здания, оставляя широкие проходы, благодаря чему пространство казалось открытым и свободным.

Вся внешняя дуга квартиры представляла собой одно сплошное панорамное окно от одной несущей стены до другой. Сквозь него открывался вид на ночной город, а длина охватывала сразу три комнаты: гостиную, спальню и детскую.

Сразу у входной двери находилась небольшая раздевалка с местом для верхней одежды и обуви. Из неё можно было попасть в туалетную комнату, кухню, детскую.

Гостиная занимала центральную часть внешнего полукруга квартиры. Здесь стоял огромный, в сложенном состоянии, диван, стеклянный журнальный столик, настенная медиапанель и несколько кресел.

Только зачем всё это было одиночке, который проводил вечера неизменно одинаково: то лежал на кровати перед телевизором, то сидел за кухонным столом у Светоча и терпеливо доводил до совершенства очередную программу?

Хотя детей у Любозара не было, комната сохранилась практически без изменений: низкая кровать, шкаф, полки с книгами и игрушками, письменный стол у панорамного окна. Иногда он заходил сюда подумать, может даже помечтать. А теперь, проходя на кухню, он невольно поймал себя на мысли: а может, всё это появилось здесь потому, что когда-то он готовился стать отцом?

Вся квартира была выдержана в минималистичном стиле нового мира: светлый архитектурный бетон, матовые композитные панели, тёплая подсветка, скрытая в стенах и потолке. Современная мебель соседствовала с антикварной, уцелевшей после Великой Катастрофы. Так люди экономили ресурсы, не спеша заменять то, что ещё могло служить. Но позволить себе такую роскошь могли далеко не все.

Любозар налил воды и отхлебнул. Всё в той же задумчивости, со стаканом, прошёл в спальню и посмотрел на Колыбель. Она молчала.

«Так… Средняя кнопка включает голограмму. А что правая?» — Мужчина ещё несколько секунд колебался, готов ли он узнать что-то ещё, но потом, уступив собственному любопытству, нажал на кнопку.

Включилась аудио запись.

«Капсула Арья-23. Аварийная разгерметизация. Отклонено», – сказал мужской голос.

Любозар поднял брови вверх: «Что это? Голос чемто похож на мой».

Следом услышал:

«Пациент: Арья. Статус: объект удалён. Последнее местонахождение: архив башни "Ковчег"».

Мужчина хотел отключить прибор, но колыбель вдруг озвучила, заранее надиктованный текст: «Запроси проверку носителя 23033023».

Любозар пошёл к Светочу, прихватив с собой стакан воды. Он хотел сделать запрос в архив.

***

Светоч занимал часть стены рядом с рабочим столом кухни и представлял собой гладкую панель почти в человеческий рост. В режиме ожидания его невозможно было отличить от остальной отделки: та же матовая поверхность без единого шва, словно никакого устройства здесь вовсе не существовало.

Достаточно было произнести его имя, и стена оживала мягким белым свечением. Голос или короткий жест открывали нужный раздел: архив, маршрут, связь, домашнее управление. Всё происходило настолько естественно, будто Светоч не выполнял команды, а заранее угадывал намерения человека.

Для жителей он давно перестал быть просто помощником. Через него человек работал, получал задания, связывался с Башней, вызывал транспортную капсулу, заказывал еду, совершал покупки и пользовался архивами Ковчега. Практически вся жизнь проходила через его незаметное участие.

Поэтому никто не видел в Светоче угрозы. Но именно через него Ковчег знал, где находится человек, с кем разговаривает, что читает, о чём спрашивает, сколько спит, и даже какие мысли начинают уводить его за пределы дозволенного.

Светоч был единым информационным пространством Ковчега: для системы каждый человек существовал лишь как отдельный профиль, хранившийся в собственной папке соответствующего раздела. Светоч дарил человеку удобство, а Ковчегу — всеведение. Люди входили в нужные образы, а помощник мгновенно перестраивал интерфейс под выбранную деятельность.

***

Стоило Любозару приблизиться к рабочей панели, как под её поверхностью медленно разлилось мягкое белое свечение. Казалось, свет проступал из самой стены, а ещё через несколько мгновений перед ним возник объёмный образ помощника.

— Светоч, мне нужен образ архива.

Перед ним тут же открылось помещение архива. Справа и слева бесконечными рядами уходили вдаль полки с папками людей, когда-либо живших в стране. Лёгким движением руки Любозар приблизил центральный сектор архива, где находилась панель Светоча на стене и произнёс:

— Раздел — создатель образов. Папка носителя 23033023.

На экране появилось то, от чего у него похолодели руки:

«Совпадение найдено. Любозар. Резервная личность».

После этого открылся испорченный фрагмент. Видео не было — только звук пиков дрожащей линия пульса, шум дыхания и обрывок голоса, записанный для архивации.

На Светоче в кухне тут же всё исчезло, будто кто-то обнаружил запрос, который не должен был существовать. Но Любозар уже понял: « "Ковчег" каким-то образом допустил утечку информации и Колыбели в целом. А может не знал об этом? Кто-то очень умный хитро обошёл систему. Но зачем?

Корпорация допустила ошибку, посчитав голограмму девушки, которая смеялась и признавалась кому-то в любви, невинной. Тонкий расчёт: сделать начало записи безобидным, скрыв угрозу в конце. Хм…, хочешь что-то надёжно спрятать — положи это на самое видное место».

Вернувшись в спальню, Любозар ещё раз повертел Колыбель в руках. Внимательно осмотрел со всех сторон, словно надеялся найти какую-нибудь надпись, царапину или хоть что-нибудь такое, что объяснило бы ему произошедшее. Но металл, потускневший от времени, хранил своё молчание, и от этого молчания старой вещи ему почему-то становилось ещё беспокойнее.

— Что же ты такое? — невольно проговорил он.

Но, разумеется, ответа не последовало.

Любозар осторожно положил Колыбель обратно на столик возле кровати, словно боялся повредить её. В горле опять пересохло, и он вновь попил. Делал он это медленно, но прохладная вода не приносила ему облегчения, которое он ожидал найти в обыкновенных действиях, столь часто помогающих человеку убедить самого себя, что ничего феноменального не произошло. Тогда он вышел в гостиную и остановился перед огромным панорамным окном.

Любозар, когда не спалось, чтобы успокоиться, любил смотреть на город.

А город спал. Тысячи огней, рассыпанных по концентрическим улицам, уходили в темноту. Они светили всегда. Центральная башня, возвышавшаяся над всеми районами, казалась исполином.

Незнакомая девушка только что призналась ему в любви.

Незнакомка умоляла найти её.

И самым страшным было то, что где-то в глубине души Любозар уже знал: она не была незнакомкой. Мужчина почувствовал себя человеком, который, услышавший мелодию из детства, не может вспомнить её, но узнаёт сердцем.

Он продолжал мучиться в попытке вызвать в памяти её лицо, улыбку, себя рядом, в конце концов.

«Нет, — подумал он, — я никогда её не видел».

И в то же мгновение почувствовал, как сердце ёкнуло: «Не ври самому себе!». Ощущение было настолько странным, что Любозар невольно щёлкнул языком и несколько раз покачал головой.

В самом деле, что могла значить для него эта неизвестная женщина?

Почему её голос, её смех, её тревожный взгляд не вызывали в нём простого любопытства, а отзывались чем-то таким, чем он сам не мог выразить словами?

И чем больше он убеждал себя, что никогда прежде её не встречал, тем сильнее ему казалось, что обманывает его не сердце, а, напротив, память, которой он привык доверять всю жизнь, и которая, видимо, скрывает что-то гораздо большее.

Любозар долго стоял у окна в гостиной, не замечая ни того, как в руке его давно опустел стакан, ни того, как редкие облака, медленно плывшие над городом, то закрывали, то вновь открывали другой слой неба, который закрыл солнце. Даже днём были поздние сумерки. Среди стекла башен и огней улиц почти никто не смотрел вверх, ибо люди, жившие здесь, давно привыкли считать, что светило безвозвратно утеряно. И только учёные не теряли надежды найти способ пробить образовавшийся верхний слой.

Между тем, город, лежавший перед ним, был прекрасен. В центре возвышалась центральная башня. Она уходила вверх широкими цилиндрами, постепенно уменьшаясь кверху, словно детская пирамидка, сложенная рукой великана. Её стеклянные стены, отражая огни, казались то прозрачными, то чёрными, как вода Великого океана днём.

Вокруг неё, расходясь правильными кругами, стояли башни поменьше. Если взглянуть на город сверху, то можно было бы увидеть расположение улиц в виде колец, словно круги на воде, которые разошлись от брошенного камня.

Между башнями пролегали широкие дорожки, по которым в этот час уже почти никто не ходил, и только редкие транспортные капсулы беззвучно скользили по своим линиям, напоминая ночных птиц, которые, пролетев, исчезали во тьме.

Когда солнце уходило за горизонт, город погружался в кромешную тьму. И тогда бетон этих башен становился мягким и тёмным, как влажная земля после дождя. Бесконечные стеклянные стены светились изнутри, как большие фонари.

За бесчисленными панорамными окнами ещё горели отдельные огни. Где-то запоздалый человек сидел за книгой. Где-то мать поправляла одеяло ребёнку. Где-то компания молодых людей, забыв о времени, разговаривала, не замечая, как ночь подходит к концу. А где-то одинокий старик, как и Любозар теперь, стоял у стекла и смотрел в темноту, думая о чём-то своём.

Весь этот бетон, стекло, металл и свет, созданные человеческой мыслью, казались не мёртвыми, а чем-то удивительно живыми, словно огромным организмом, спокойно и размеренно дышавшим в ночи.

Но чем дольше Любозар смотрел на этот мир, тем сильнее ему становилось не по себе.

Вокруг всё было спокойно.

Слишком спокойно.

Башня в центре стояла так же, как стояла вчера.

Огни в окнах мерцали так же, как мерцали неделю назад.

Транспортные капсулы двигались с той же точностью, с какой двигались всегда.

И только он один, человек, проживший здесь пятьдесят три года среди этого порядка, вдруг узнал, что, возможно, он здесь и не жил. Или жил, но гораздо меньше, потому что в его прошлом, возможно, был другой город и с другим укладом жизни.

И всё потому что где-то среди миллионов людей одна девушка, а сейчас взрослая женщина, которая, быть может, уже не существует, произнесла его имя.

И он, не помнивший её, почувствовал, что весь этот огромный город, со всеми его башнями, огнями и безмятежностью, стал вдруг таким маленьким по сравнению с тайной, которую он ещё не понимал, но которая уже стучала в дверь.

Любозар продолжал размышлять и смотреть на ночной город, который лежал перед ним своими бесчисленными огнями, словно огромное неподвижное созвездие.

Вдруг вспомнились слова учителя, сказанные ещё в школе:

— Человечество выжило не потому, что стало сильнее природы, а потому, что наконец признало свою зависимость от неё.

И странно было ему думать, что люди сумели сохранить жизнь, но не заметили того, как среди всех этих забот произошло нечто ещё гораздо более незаметное и потому гораздо более опасное, — они начали терять свободу воли: соблюдали жёсткие правила и законы. Главный учёный Северин, по совместительству Серый кардинал нового мира, называл это дисциплиной во благо спокойной и мирной жизни.

Рассвет Любозар ни разу не видел, но знал по старинным фотографиям и описаниям в книгах. Поэтому начало дня он начал не с представления красивого вида восхода, а с простого вопроса. Он даже удивился, почему не подумал об этом раньше. Случайность ли то, что продавщица уговорила его купить Колыбель, о существовании которой ещё вчера утром он не подозревал?

Всё началось с пустяка, который в ту минуту казался ему досадным, но совершенно обыкновенным. Старая микроволновая печь, пережившая Великую Катастрофу и доставшаяся ещё от родителей, давно пережила свой срок работы и окончательно отказалась работать. Любозар, не любивший выбрасывать сломанные вещи без попытки дать им вторую жизнь, отправился на окраину города, в тот район, о котором жители центральных башен предпочитали не говорить. У них это место пользовалось дурной славой. И если люди городов выходили из домов с портативным фильтром воздуха от пыли и химии, то жители окраины довольствовались специальными повязками, внутри которых были сорбенты — поглотители вредных веществ.

Там не было стеклянных цилиндров, построенных по тем же законам, что и весь город. Там существовала другая жизнь, не столь правильная и благополучная. В обычных хибарах прятались игорные дома, дешёвые забегаловки, заведения, куда люди приходили искать забвения, а между ними теснились бесконечные ряды лавок и мастерских, где продавались давно устаревшие вещи. Они продолжали своё существование лишь потому, что бедные люди и все те, кого «правильный» мир не сумел сделать счастливыми, научились возвращать барахло в обиход.

И вот там, среди груд старых терминалов, проводов, пожелтевших экранов и тысяч вещей, назначение которых давно забылось, он искал деталь для микроволновки. Как увидел её. Лицо, тёмное от природы, с чуть широковатыми скулами, с большими внимательными глазами невольно напоминало старые изображения женщин Индии, которые когда-то Любозар видел в учебниках по истории.

Но не это прежде всего запомнилось ему, а волосы. Они были необыкновенно длинными. Женщина носила собственные пряди, густые, чёрные, с едва заметным медным отливом, который появлялся лишь тогда, когда на них падал свет. В то время как большинство представительниц прекрасного пола предпочитали короткие причёски или искусственные волокна, менявшие цвет в зависимости от освещения.

Волосы её были распущены. Множество тонких косичек переплетались между собой с серебристыми нитями, образуя сложный узор, напоминавший русло реки, если смотреть на него сверху. Среди этих нитей были вплетены крошечные прозрачные пластинки, настолько тонкие, что они казались каплями росы и мерцали, когда девушка поворачивала голову.

Одета она была просто и вместе с тем необычно. Поверх тёмного тёплого облегающего комбинезона из мягкой ткани, менявшей оттенок от графитового к синему, был наброшен длинный жилет без рукавов и с большими карманами. Он был соткан из множества узких гибких полос, похожих на волны. Они двигались при каждом шаге и отражали свет, создавали впечатление, будто струится вода.

На её запястьях вместо украшений находились тонкие светящиеся браслеты, с непонятными знаками и символами. На шее висело старинное медное ожерелье в виде обруча с небольшим украшением в виде четырёхлистного клевера. Любозар не придал четырём листикам значения, хотя впоследствии именно этот знак не раз всплывал в его жизни.

Вспоминая тот вечер на барахолке, Любозар не мог понять, отчего среди тысяч лиц, встреченных им в жизни, он запомнил именно её — хранительницу памяти о своих предках. Пожалуй, только она одна, увидев Любозара, обрадовалась ему, словно старому другу. А он, всего лишь, спросил деталь для микроволновой печи.

Ааша, как она представилась, тут же отыскала её среди множества запчастей в одной из коробок. Но вдруг, словно вспомнив о чём-то, протянула ему небольшую вещицу.

— И это купи, — сказала она.

— Что это?

— Колыбель.

— Для чего?

Она улыбнулась.

— Для счастья.

Любозар засмеялся.

— Такого прибора ещё не придумали.

— Ошибаетесь, — ответила она. — Подключите Источники с песнями до Великой Катастрофы. Послушаете старые хиты, и жизнь станет ярче. Вам понравится, и вы ещё вернётесь.

Цена была смехотворной. Он купил её почти даром.

Сидя на краю кровати перед сном и рассматривая колыбель при свете лампы, Любозар с удивлением обнаружил то, чего не заметил на барахолке: «Гнёзда. Странные. Глубокие. Сложные. Нет, музыкальные носители выглядели иначе. А эти… Эти больше походили на разъёмы для Источников… Источников!»

Мужчина невольно сщурился, на секунду задумался и озарился радостным выражением лица: «Источник?! Так это носители, которые хранили не музыку и фильмы, а судьбу человека. Такие Источники исчезли ещё до моего рождения. По крайней мере, мне так говорили. А может, мне врали или меня подводит память?»

Он снова вспомнил Аашу.

«Для счастья…»

«Жизнь станет ярче…»

И вдруг ему показалось странным не то, что она продала ему Колыбель за бесценок, а то, что сказала она это с такой уверенностью, словно предлагала старую вещь не случайному покупателю, а хозяину потеряшки.

И, чем дольше он думал, тем сильнее овладевало им то непонятное ощущение, что эта встреча не случайна, что она запланирована для того, чтобы Колыбель попала в его руки. Но зачем она нужна, если у него нет Источников. И чьи они?

Любозар твёрдо решил, что, как только наступит вечер, он отправится обратно на барахолку. Теперь его интересовало уже не столько, что представляет собой Колыбель, сколько откуда Ааша знала, что она принадлежит ему. Но прежде всего он хотел наконец получить ответы на вопросы, не дававшие ему покоя.

Глава 2

Глава 2. Эхо прошлого

Любозар весь день убеждал себя, что возвращается на старый рынок затем, чтобы получить разумное объяснение: как и почему именно сейчас к нему попала эта загадочная Колыбель.

Время тянулось весь день. Дела не делались. Ещё с ночи мужчина потерял покой.

Наконец вечер, и он отправился в путь. При всём том, чем ближе становились ржавые ворота барахолки, тем яснее он чувствовал, что движет им вовсе не желание разобраться в не поддающемуся пониманию устройстве, а желание узнать, что ему теперь с этим делать.

Окраина Шестого города жила своей обычной жизнью. Между рядами старых вещей медленно прохаживались люди, как бедные, так и богатые антиквары. Кто-то торговался за пожелтевшие книги, кто-то перебирал детали древних механизмов, а кто-то просто искал то, чего уже давно не существовало ни в одном магазине нового города.

Здесь всё пахло старым железом, древесиной, машинным маслом и временем, словно сама Великая Катастрофа обошла это место стороной, позволив ему хранить память о мире, которого давно уже не было.

Любозар сразу увидел Аашу. Казалось, она не торговала редкостями, а лишь присматривала за ними, будто рано или поздно к каждой из них придёт хозяин и вернёт её себе.

Она сидела за тем же деревянным прилавком, на котором были разложены восстановленные приборы, потускневшие украшения и десятки вещей, назначение которых давно забылось. В коробках лежали детали от устаревшей техники. Обычно бродяги-искатели находили или откапывали всё это на тех территориях, которые ещё не заняли новые города.

Услышав шаги, Ааша подняла голову.

На её лице читался восторг. Она улыбнулась широкой улыбкой, словно Любозар вышел отсюда всего несколько минут назад.

— Я знала, что ты вернёшься! — сказала она.

Любозар опешил.

— С чего ты взяла?

— Просто знала, — игриво ответила Ааша.

Он постарался принять спокойное выражение лица, хоть внутри сильно нервничал.

— Нет. Так не бывает. Ты сказала это ещё вчера. Ты не могла знать.

Женщина по-доброму рассмеялась, как смеются взрослые, слушая ребёнка, который сердится на дождь за то, что тот пошёл именно сейчас.

— Люди очень редко делают то, что сами считают своим решением, Любозар.

Он вздрогнул.

— Я не называл своего имени!

Ааша слегка наклонила голову.

— Разве?

Мужчина почувствовал, как неприятный холод пробежал по спине. Он был совершенно уверен, что при первой встрече не представлялся. Он даже пытался восстановить в памяти каждое произнесённое слово, но…и на память он уже не надеялся.

— Кто ты? — наконец спросил он.

— Продавец старых вещей.

— Нет.

Она снова улыбнулась.

— Тогда человек, который умеет ждать. Я много лет ждала, когда придёт время, и ты придёшь ко мне — рано или поздно.

Некоторое время оба молчали. Вокруг шумел рынок: перекликались торговцы, скрипели тележки, один из искателей остался недоволен платой и затеял сандал. Но этот шум казался далёким, словно существовал отдельно в другой реальности.

Любозар осторожно положил Колыбель на прилавок и внимательно посмотрел на реакцию собеседницы.

— Я посмотрел её.

Ааша кивнула, будто услышала именно то, чего ожидала.

— Замечательно.

— Это вовсе не музыкальное устройство.

— Конечно.

— В ней разъёмы для Источников.

Она утвердительно кивнула.

— Почему ты солгала?

Женщина ответила не сразу. Она провела кончиками пальцев по потемневшему дереву стола и лишь потом, вздохнув с облегчением, сказала:

— Потому что, если бы вчера я сказала тебе правду, ты бы не купил её.

Любозар было хотел возразить, но понял, что она права.

Он действительно ушёл бы, решив, что перед ним очередная торговка, пытающаяся продать бесполезную древность.

— А теперь? — Ааша, внимательно посмотрела ему в глаза.

— Теперь я уже ни в чём не уверен и пришёл за ответами.

С едва заметной улыбкой она произнесла не задумываясь, словно речь шла о самом обыкновенном и неизбежном: — Значит, всё происходит так, как и должно было.

В эту минуту Любозар почувствовал, что всё, во что он верил всю свою жизнь, (по крайней мере ту, которую помнил), начинает медленно рушиться.

— Здесь не место для такого разговора, — Ааша с опаской оглянулась по сторонам. — Слишком много ушей, даже если кажется, что их нет.

Она легко поднялась со стула. Взяла Колыбель и отдала её хозяину. Вынула ключик из одного из браслетов и вставила в торец прилавка. Тут же весь товар как бы покрылся голубым прозрачным одеялом. Женщина с опаской дотронулась до свечения и резко отдёрнула руку.

— Работает. Пойдём.

Любозар молча последовал за новой знакомой незнакомкой номер два.

Они покинули шумные ряды барахолки и углубились в кварталы, которые жили по своим законам. Здесь не было ни широких улиц, ни ровных бетонных площадей, ни одинаковых фасадов, отражавших огни ночного города. Дома теснились друг к другу без всякого порядка, словно грибы, только каждый по воле своего хозяина.

Наконец Ааша остановилась перед небольшой хижиной.

Она мало чем отличалась от десятков соседних. Стены были сплетены из бамбука и старых деревянных реек, местами укреплённых листами потемневшего металла. Покатая крыша, покрытая высохшими толстыми ветками какого-то дерева, была закрыта натянутым брезентом. Брезентом же были закрыты и стены в некоторых местах. Перед входом горели две маленькие масляные лампы, наполнявшие вечерний воздух едва уловимым ароматом пачули.

— Проходи, — сказала Ааша.

Любозар переступил порог и невольно остановился.

Он ожидал увидеть такую же бедность, что и снаружи. Но внутреннее убранство оказалось совсем иным.

Комната была небольшой, однако удивительно комфортной. Посреди неё стоял массивный круглый стол из тёмного дерева, отполированный до мягкого матового блеска бесчисленными прикосновениями человеческих рук. Вдоль стен располагались: старинный шкаф с резными дверцами, два кресла с потёртой кожаной обивкой, тяжёлый книжный стеллаж, доверху заполненный настоящими бумажными книгами. Слева от окна стояла кровать, которую Любозар прежде видел лишь на старых изображениях.

Не было ни одного экрана.

Ни одной голографической панели.

Ни проекционных ламп.

Ни голосовых помощников.

Даже освещение давали не световые панели, а лампа под тканевым абажуром с тёплым светом.

Ааша проворными движениями рук растопила небольшую железную печку, стоявшую в углу хижины. В ней стали уютно потрескивать небольшие дрова.

Наконец Любозар удивился и вымолвил:

— У тебя совсем нет техники?

Ааша закрыла дверь на тяжёлый металлический засов. Правда, он смотрелся гротескно на фоне стен из веток.

— Почти нет.

— Почему?

Она спокойно сняла безрукавку и повесила её на деревянную вешалку.

— Потому что каждая современная вещь умеет не только служить человеку, но и умеет смотреть и слушать.

Любозар усмехнулся.

— Хочешь сказать... Как во все времена?

— Да. Любой домашний помощник. Любой терминал. Любой телевизор. Любой коммуникатор. Это прежде всего глаза и уши Ковчега. Они знают, где ты находишься. Что говоришь. Что читаешь. Когда смеёшься. Когда молчишь. Даже то, как долго смотришь в одну точку. И точка!

У неё чуть сбилось дыхание. Любозар с лёгким возмущением:

— Но это же незаконно...

— Законно, — мягко перебила Ааша. — Всё это давно узаконено под предлогом безопасности.

Указав гостю рукой на кресло, она подошла к одному из шкафов, достала старый медный чайник и поставила его на горелку печки.

Любозар молчал, очевидно стараясь привести в порядок мысли.

Он смотрел на Аашу так пристально, словно надеялся, что достаточно одного лишь взгляда, чтобы понять, говорит ли она правду. Но лицо её оставалось спокойным. Ничего не выдавало волнения, да и не было его: она была уверенная, а значит знает, что случилось много лет назад.

— Кто ты? Ты так и не ответила, — поинтересовался он и положил Колыбель на стол. — Только прошу... без загадок.

Ааша опустила взгляд на хранительницу Источников, лежавшую между ними, и осторожно коснулась её пальцем, словно это хрупкая и незаменимая вещь. И уже с печалью в голосе вымолвила:

— Когда-то мы дружили.

Любозар покачал головой.

— Нет. Я бы тебя запомнил.

— Запомнил бы, — с ехидством согласилась она. — Если бы тебе позволили помнить. Забыл, в каком мире живёшь? Мы давно научились вмешиваться не только в человеческие судьбы, но и в человеческую память.

Любозар почувствовал, как внутри вновь поднялось то странное беспокойство, которое сопровождало его с ночи.

— Объясни.

Ааша ненадолго задумалась.

— Мы работали вместе.

— Где?

— В Ковчеге.

Мужчина нахмурился.

Это слово он слышал всю жизнь. Каждый ребёнок в городах знал, что Ковчег спас человечество после Великой Катастрофы. Там хранились знания, управлялись города, принимались решения, благодаря которым цивилизация сумела выжить. О Ковчеге говорили с тем уважением, с каким прежде, вероятно, говорили о самом государстве.

— Это невозможно, — произнёс он почти машинально. — Я никогда не работал в Ковчеге.

Ааша посмотрела ему прямо в глаза.

— Работал.

Он усмехнулся.

— Значит, теперь ты скажешь, что и память мне стёрли в Ковчеге?

— Нет, Любозар. Ошибаешься. Тебе её блокировала я, а не стёрла.

Эти слова повисли в воздухе. Он почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось.

— И ты так просто об этом говоришь?

— Конечно, — услышал он в ответ. — Это было частью нашего плана, который ты же и предложил. Ты был одним из лучших архитекторов системы хранения судеб. Именно ты создавал программы, через которые проходило архивирование людей. Ты писал алгоритмы, определявшие, как сохранить личность человека целиком, не потеряв ни одной её части.

Любозар невольно отпрянул, пока спина не упёрлась в спинку кресла с глухим звуком.

Всю жизнь он действительно писал сложнейшие образы. Это было единственное дело, в котором он ощущал себя как рыба в воде. Но он всегда считал, что занимается только городскими коммуникациями Шестого города.

— Арья... — продолжала Ааша вполголоса. — Она психолог. Перед архивированием люди обращались к ней за поддержкой. Она разговаривала с ними, помогала справиться со страхом, убеждала, что всё будет хорошо. Иногда она становилась последним человеком, которого они видели до того, как их жизнь превращалась в вечную спячку.

Любозар невольно опустил глаза.

Перед внутренним взором вдруг мелькнуло уже знакомое лицо Арьи. Лишь на одно мгновение. Он вздрогнул.

— А кем была ты?

Ааша улыбнулась едва заметно, но в этой улыбке была то ли ностальгия, то ли разочарование.

— А я была той, кто нажимал кнопку и следил, чтобы процедура завершилась без ошибок.

Она произнесла это бесстрастно, но Любозар почувствовал, что за этими словами скрывается вина.

— Именно я проводила архивирование.

Молчание повисло между ними.

Где-то неподалёку раздавался звонкий детский смех. Ребятишки с криками носились, ловили друг друга, падали в пыльную поверхность сухой земли и тут же снова вскакивали, и казалось, вовсе не замечали окружающего мира. Любозар невольно подумал, что именно так и должно проходить детство. Вот они — дети, растущие без технологий. И, как ни странно, гораздо счастливее тех, что жили в башнях. Там детство было размеренным и правильным, но на удивление скучным, по крайней мере так казалось Любозару. Дети оставались детьми везде, однако их игры, их интересы, само взросление словно принадлежали двум разным мирам. Впрочем, так оно и было.

— Архивирование... — повторил Любозар. — Нас учили, что это был единственный способ сохранить человечество.

— Так и было, — ответила Ааша. — Сначала.

Она поставила фарфоровые чашки с чаем себе и гостю. Посуда была уже пожелтевшая, но ещё несла в себе красоту с незапамятных времён.

— После Катастрофы людей становилось всё меньше. Болезни, голод, разрушенные экосистемы... Казалось, другого выхода действительно нет. Ковчег создавался для спасения человечества. Мы тоже в это верили.

— А потом?

— Потом спасение стало важнее человека.

Брови Любозара соединились у переносицы, образуя глубокую вертикальную морщину.

— Что это значит?

— Каждый год критерии менялись. Сначала архивировали только смертельно больных или раненных. Затем тех, кто был слишком стар, чтобы приносить пользу. Позже — тех, чьи профессии признавали ненужными. Всё объяснялось одной и той же фразой: «Во благо выживания вида».

Она замолчала и, немного подумав, продолжила:

— Мы работали, потому что верили, что всё ещё служим добру. Ты совершенствовал программы. Арья спасала людей от отчаяния. Я...

Ааша запнулась на полуслове, закрыла глаза и шумно выдохнула.

— Пока мы не поняли страшную вещь, — продолжила женщина.

— Какую?

— Ковчег больше не спасал человечество, — она сделала глоток. — Он начал создавать удобное человечество.

Любозар ничего не ответил.

Эти слова выходили за рамки понимания, чтобы сразу осознать весь их смысл. В голове не хватало некоторых пазлов от этой головоломки.

— Тогда нас стало четверо, — продолжала Ааша — Ты. Я. Арья... и ещё один человек, имя которого я пока не могу тебе назвать.

— Почему?

— Потому что ты ещё не готов его вспомнить. Ты ещё не вспомнил ни меня, ни любимую.

Она перевела взгляд на Колыбель.

— Мы назвали себя «Четырёхлистник».

— Почему именно так? — Любозар ещё раз обратил внимание на украшение на шее женщины.

На лице Ааши впервые появилась почти лучезарная улыбка.

— Потому что четырёхлистный клевер во все времена считался символом надежды, веры и любви. А ещё потому, что поодиночке каждый из нас был всего лишь лепестком. Только вместе мы могли изменить судьбу целого мира.

— И что вы решили сделать? — Любозар поправился. — Что мы решили?

Ааша долго смотрела на него, словно вновь видела перед собой не растерянного человека с башни, а того Любозара, которого знала когда-то.

— Мы решили остановить Ковчег, а именно Северина.

Она произнесла это так тихо, что эти слова почти растворились в шуме за стенами.

— После того как мы исчезли, Ковчег искал нас много лет.

— Нас?

— Всех, кто входил в «Четырёхлистник».

Любозар спросил взглядом и кивком. Ааша продолжила:

— Они искали нас по лицам, по голосам, по привычкам, по покупкам, по передвижениям. Мы сами когда-то создавали эти системы и слишком хорошо знали, как они работают. Поэтому пришлось исчезнуть по-настоящему.

— И ты всё это время жила здесь?

Ааша кивнула.

— Не только здесь. Иногда приходилось менять убежища. Но никогда — башни.

Она произнесла последние слова с едва заметной печалью:

— Башни красивы. Безопасны. Удобны. Только человек в них никогда не бывает один.

Любозар изучающе перевёл взгляд на деревянный шкаф.

На книги.

На старые часы с маятником, мерно отсчитывавшие секунды.

На полустёртые фотографии в простых рамках.

Впервые за всю свою жизнь он оказался в доме, где не слышалось привычного слабого гула вентиляции, не мерцали датчики, не вспыхивал Светоч по первому движению руки.

И это всё делало хибару уютной и живой. Она словно дышала вместе со старым деревом, потрескиванием огня и ароматом горячего чая.

— Странно... — Любозар погладил старый затертый временем угол стола.

— Что именно?

— Здесь спокойно.

Ааша лишь улыбнулась.

Перед тем как продолжить, женщина немного помолчала.

Она сидела, прислонив ладони к тёплой чашке, при этом не сделала ни единого глотка, уставившись в какую-то невидимую точку перед собой. Любозар видел, что слова, которые она собиралась произнести, давались ей тяжелее любого признания. Несколько раз она поднимала на него глаза, словно хотела начать, и всякий раз вновь отводила их в невидимую даль с шумным выдохом.

Наконец она произнесла:

— Ты ведь уже понял... что всё это касается не только тебя.

Любозар кивнул.

— Но пока я не понимаю главного. Если мы действительно были знакомы... если работали вместе... зачем мне надо было блокировать память?

Ааша не ответила.

Она поднялась, подошла к окну и слегка приподняла воздушную вязанную занавесь. За стеклом шумел ветер, шелестели пальмовые листья, гирляндами светились фонари других хижин. А где-то вдали мерцали холодные огни жилых башен, возвышавшихся над трущобами подобно исполинским свечам. Такой необычный вид открывался благодаря тому, что окраина города попадала на небольшую возвышенность.

Повернувшись к Любозару, Ааша наконец произнесла:

— Потому что так было нужно.

Мужчина резко поднялся.

— Кому?

Она с неизменной задумчивостью повернулась к окну.

— Нам.

Это короткое слово прозвучало так спокойно, что Любозар сначала даже не понял его значения.

— Что значит... нам?

— «Четырёхлистнику».

Ааша подошла ближе к гостю, присела на край стола и продолжила как можно тише.

— Мы слишком поздно поняли, что Ковчег начал исправлять человека. Всё, что казалось опасным для стабильности, постепенно исчезало. Не сразу. Очень медленно. Так медленно, что никто не замечал.

— Что именно исчезало?

— Сначала право сомневаться. Потом право ошибаться. Затем право выбирать.

Она говорила это с болью человека, который много раз повторял эту историю самому себе, чтобы не забыть и рассказать, когда придёт время.

— Люди становились удобнее. Спокойнее. Послушнее. Они переставали спорить, переставали мечтать о невозможном. Ковчег называл это развитием общества. Но однажды Арья сказала одну вещь, после которой никто из нас уже не смог работать как прежде.

— Что?

Ааша улыбнулась едва заметно.

— Она сказала: «Последнее время есть такая тенденция в рассуждениях у тех, кого мы готовим к архивации, что им больше нечего терять кроме своей жизни. Значит, у них отняли всё остальное?».

Любозар невольно повторил эти слова про себя. Они показались ему удивительно знакомыми. Будто он слышал их раньше. Очень давно. Начала возвращаться память?

— Арья... — произнёс он. — Какая она была?

Ааша посмотрела на него так, как смотрят на человека, который, сам того не ведая, может разбередить самую глубокую рану своей души.

— Ты правда хочешь знать? Может, когда сам вспомнишь? — с опаской уточнила она.

Он лишь кивнул.

— Ты всё время жил своими программами. Мог сутками не выходить из лаборатории. Когда искал решение, переставал замечать время. Иногда забывал кушать. Мы с тобой постоянно спорили из-за этого. А потом появилась Арья. Она единственный человек, который может заставить тебя забыть о работе, о болезни, о мелких неприятностях. Ты помнишь, когда последний раз смеялся?

На лице Любозара мелькнуло недоумение.

— А с ней ты ещё и шутил, — продолжила она.

Ааша словно перестала видеть предметы.

Она смотрела куда-то туда, где ещё существовал прежний мир.

— Арья входила совершенно бесшумно. Ставила перед тобой бокал с кофе. Ты сначала даже не замечал её. Потом поднимал голову... и всё. Работа переставала существовать.

Любозар слушал, не перебивая.

— Вы никогда не держались за руки при других. Никогда не целовались. Никогда не позволяли себе ничего такого, что дало бы повод для разговоров. Но это было даже смешно. Вас невозможно было не заметить.

— Почему?

— Потому что вы начинали улыбаться одновременно. И главное, взгляды… эти нежные взгляды.

Она произнесла это так ласково, что Любозар почувствовал, что он верит каждому её слову.

— Все думали, будто вы читали мысли друг друга. А вы просто умели вместе молчать.

Комната снова погрузилась в тишину.

— Почему скрывали? — наконец спросил Любозар.

— Потому что Ковчег не любил привязанностей.

— Любовь была запрещена?

Ааша покачала головой:

— Её просто старались сделать... безопасной.

— Как это?

— Любовь делает человека непредсказуемым. Ради любимого он способен нарушить приказ. Соврать системе. Пожертвовать карьерой. Даже собственной жизнью. Для Ковчега подобные чувства были угрозой.

Женщина тяжело вздохнула.

— Поэтому сильные привязанности тщательно изучались. Иногда людей переводили в разные города. Иногда меняли графики. Иногда убеждали, что отношения мешают профессиональному росту.

— И мы...

— Вы делали вид, что между вами ничего нет, ведь системе тяжело понимать взгляды, — Ааша подмигнула.

Любозар опять сел в кресло.

Он начинал понимать, почему рассказ о женщине, лица которой он раньше не помнил, причиняла ему почти физическую боль в грудине.

Ааша продолжила:

— Она любит тебя, Любозар. В наше время так уже не умеют. И ты любил её. Любишь. Только вспомни. Я же оставила тебе лазейки при блокировке памяти.

Мужчина закрыл лицо ладонями. Перед глазами снова возникло женское лицо. На этот раз немного отчётливее. Улыбка. Тёплый взгляд. Прядь волос, которую ветер бросил ей на щёку. И снова всё исчезло.

Он шумно вдохнул воздух и вскинул глаза на Аашу.

— Почему... почему я ничего не могу вспомнить?

Женщина вернулась в кресло, напротив.

— Потому что на это надо немного времени. Те крупицы, что я тебе оставила, скоро восполнят всю картину событий.

— А зачем надо было это делать вообще? Ведь ты отняла у меня жизнь!

— Нет.

Она впервые повысила голос.

— Я её сохранила!

Оба замолчали. Даже ветер за окном будто перестал шуметь.

Ааша быстро вернула себе самообладание.

— В тот день Ковчег уже понял, что среди сотрудников появились люди, задающие слишком много вопросов. Начались проверки. Аресты. Исчезновения.

Она посмотрела на Любозара.

— Тогда ты пришёл ко мне. Не я к тебе. И сказал...

Она закрыла глаза, чтобы дословно процитировать.

— «Если они доберутся до нас, то узнают всё. Значит, ждать больше нельзя. Действуем так, как договорились. В моей памяти не должно остаться ничего, что связывало бы меня с Ковчегом. Блокируй!».

У Любозара задрожали руки.

— Это твой план, — продолжала Ааша. — Ты хотел исчезнуть для Ковчега, но однажды вернуться, чтобы завершить начатое.

— Как?

Она перевела взгляд на Колыбель.

— Ты нашёл способ. Не спрашивай какой. Пока ещё рано. У тебя сейчас каша в голове от того, что ты узнал. Перевари. На сегодня достаточно знать только одно: все мы верили, что однажды людям можно будет вернуть то, что Ковчег постепенно у них отнял. Мы верили в человека больше, чем в любую систему. Именно поэтому Арья добровольно согласилась сделать то, на что не решился бы почти никто: она позволила себя заархивировать. Она этим очень рисковала собой. Не подведи. Путь к достижению задуманного мы с тобой начали сегодня.

Любозар долго сидел неподвижно.

Ему казалось, что вся прожитая жизнь медленно рассыпается в прах, а под её пеплом начинает проступать другая — чужая и одновременно до боли родная. И впервые за многие годы он почувствовал... Надежду.

— До рассвета город перепишут, — сказала Ааша.

Он не сразу понял. Тогда женщина добавила:

— Ковчег иногда запускает протокол «Уборка». Они чистят память, уничтожают записи — словом, всё, что может угрожать системе.

Любозар осознал, что, если сейчас вернётся в город, его тоже могут почистить: слишком много опасной информации он успел узнать. Исчезнет не только Арья — исчезнет и та часть его самого, которая только начала пробуждаться. Ааша как будто прочла его мыли и сказала:

— Оставайся сегодня у меня.

В ответ он благодарно кивнул и спросил:

— Где Арья?

Ааша усмехнулась:

— Ты говоришь так, будто можно указать комнату. Её нет целиком. У неё забрали два Источника. Ещё два Источника спрятала сама Арья. Так мы скрыли от Ковчега часть нашего замысла. Если про это узнают, то её убьют сразу.

Потому что Источники Арьи — это не обычные файлы. Они находятся в живых и глубоких частях личности других носителей.

Ааша молча показала список: Вера, Надежда, Любовь и Удача. Четыре строчки, от которых зависело человечество. Любозар увидел, что Надежда выделена красным. Он оторвал глаза от текста с сильным удивлением во взгляде.

— Тыыы?

Ааша отвела глаза. Впервые она показалась ему не дерзкой и ловкой, а просто очень усталой.

— Во мне один Источник есть, но не Арьи. Источник приживается в человеке и соединяется с тем качеством, которое помогает носителю жить. Всё это время надежда помогала мне держаться на плаву и ждать часа, когда я смогу с тобой найти брата и помочь в нашем деле. Где-то глубоко я надеюсь, что он жив. Источник — не заноза, которую можно вытащить из пальца. Если удалить его без специального оборудования, я рискую перестать быть собой и потерять смысл жизни. То же относится и к другим носителям.

За стенами барахолки загудели башни, от чего земля чуть потряхивалась. Трещали провода от той энергии, которая бежала сейчас по проводам. Любозар понял: началась работа протокола. Находясь в башне, он ни разу этого не слышал и не чувствовал. Это было неприятно: всё это время без его ведома лезли в голову и жизнь.

Найти Источники и Арью — значило не только спасти любимую, которую он не помнил, но и значило разрушить чужую ложь и освободить людей.

Промчавшись всю ночь в кресле, Любозар ждал, когда затихнет город. К раннему утру всё стихло, и он тихонько, чтобы не разбудить Аашу, вышел домой. Ему хотелось всё обдумать наедине с самим собой.

Он лёг в свою постель. Нет, не спать. Сон не шёл. Просто тело ныло: всю ночь оно провело то в полусидячем, то в полулежачем положении в кресле.

А ещё глубокой ночью Любозар узнал, что было использовано психологическое программирование: как только Колыбель воспроизведёт голосом Арьи определённую фразу, он начнёт постепенно выходить из-под искусственной блокировки памяти, а Ааша поможет ему в этом. И когда он «пробудится» до конца, то сможет справиться с предстоящим испытанием.

Проснуться-то он проснулся, но к трудностям пока оказался не готов. Он всё ещё привык к размеренной одинокой жизни, а тут — столько всего…