Czytaj książkę: «Огонь и Лёд»

Глава 1. Ледяной порог

Кавказ встретил её не тишиной гор, а рёвом горной реки — бешеной, мутной от талого снега, несущейся по ущелью с такой силой, что дрожала земля под копытами лошадей. Мария никогда не слышала ничего подобного. В Петербурге вода была покорной, закованной в гранит набережных и в ледяной панцирь Невы. Здесь же вода была дикой, свободной и смертельно опасной — как и всё вокруг.

Кибитка, нанятая в Ставрополе, не смогла пройти дальше. Последние сорок вёрст до расположения действующей армии Мария преодолела верхом — в неудобном, чужом седле, в мужском дорожном костюме, который ей раздобыла Жюстина ещё в Петербурге. Ноги были стёрты в кровь, спина ныла, а лицо, некогда гордое и надменное, обгорело на горном солнце и потрескалось от ветра. От той блистательной графини де Метресс, что сводила с ума петербургский свет, осталась лишь тень — худая, измученная, но с тем же самым огнём в глазах, который когда-то заставил Императора потерять голову.

Она не знала, жив ли он.

Три месяца пути — через метели, через весеннюю распутицу, через бесконечные версты российского бездорожья — она гнала вперёд только одна мысль: «Я должна его найти. Я должна сказать ему правду. Я должна вымолить прощение — или хотя бы умереть у его ног». Последнее казалось более вероятным, но Мария гнала от себя эти мысли. Она слишком много пережила, чтобы сдаться теперь.

— Барыня, вона лагерь, — буркнул её провожатый, угрюмый казак с обветренным лицом, и указал плёткой вперёд. — Экспедиционный отряд полковника Воронцова. Тута ваш граф и обретается, ежели живой.

Мария прищурилась. Внизу, в долине, окутанной вечерним туманом, горели костры. Белые палатки, ряды пушек, силуэты часовых на временных бастионах — всё это выглядело чужим, грозным и совершенно не предназначенным для женщины. Но она уже приняла решение. Там, где нет места для женщины, она создаст его сама.

Когда Мария въехала в лагерь, на неё смотрели как на привидение.

Солдаты, сидевшие у костров, замолкали на полуслове и провожали её изумлёнными взглядами. Офицеры, игравшие в карты под навесом, замерли, не донеся стаканы до рта. Кавказская армия привыкла ко многому — к смерти, к крови, к горским налётам, — но к появлению посреди военного лагеря одинокой женщины, верхом, в пропылённом мужском костюме и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего, здесь не привык никто.

— Мне нужен граф Александров, — произнесла Мария, спешиваясь с лошади и едва не падая от усталости. Голос её был хриплым, но твёрдым. — Граф Пётр Алексеевич Александров. Где он?

Молоденький поручик с перевязанной рукой, оказавшийся ближе всех, вытаращил глаза и, запинаясь, пробормотал:

— Сударыня… вы кто? Здесь нельзя находиться посторонним, тем более дамам. Это действующая армия, тут пули летают!

— Я не посторонняя, — отрезала Мария, и в её голосе прорезался тот самый металл, которым когда-то говорил с ней Император. — Я графиня де Метресс. И я спрашиваю вас: где граф Александров?

Поручик, видимо, был слишком молод и слишком испуган, чтобы спорить с женщиной, говорившей тоном командующего. Он махнул рукой в сторону дальних палаток, и Мария, не поблагодарив, двинулась туда.

Она нашла его у костра.

Он сидел на походном стуле, спиной к ней, и что-то говорил двум офицерам, склонившимся над картой. Его голос — тот самый голос, что когда-то произнёс: «Я прошу вас, Государь, не унижать её», — звучал устало, но всё так же твёрдо. На нём был простой армейский сюртук, без эполет и орденов, и только серебряный аксельбант указывал на его принадлежность к конногвардейской элите. Рядом с ним, на складном столике, лежала сабля и недопитый стакан чая.

Мария остановилась в нескольких шагах. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь лагерь. Вот он. Живой. Тот самый человек, ради которого она проехала пол-России, бросила детей, сожгла все мосты. Тот самый, кого она предала, а теперь собиралась вернуть.

— Пётр Алексеевич, — произнесла она, и голос её дрогнул.

Он не обернулся сразу. Его плечи чуть напряглись, рука, державшая карандаш, замерла. А затем он медленно, очень медленно повернул голову, и их глаза встретились.

Мария ожидала чего угодно. Радости. Гнева. Удивления. Но она не ожидала того, что увидела. Пустоту. Ледяную, бесконечную, глухую пустоту в серых глазах, которые когда-то смотрели на неё с такой любовью и болью.

— Здравствуйте, графиня, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом, каким говорят с незваным гостем. — Какими судьбами?

Офицеры, сидевшие рядом, недоумённо переглянулись. Мария сделала шаг вперёд.

— Я приехала к вам. Я проехала три тысячи вёрст, чтобы…

— Вы проделали долгий путь, — перебил он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни интереса. — Напрасно. Вам здесь не место.

Он отвернулся обратно к карте, словно она была не более чем досадной помехой. Мария застыла, чувствуя, как к горлу подступает ком. Это было не то, что она себе представляла. Не то, о чём она молилась долгими ночами в дороге. Там, в её мечтах, он смотрел на неё с прощением, с пониманием, с той самой теплотой, что сияла в его глазах на балу. Но здесь, сейчас, перед ней сидел чужой человек. Ледяной. Отстранённый. Гордый.

— Я понимаю, что вы сердитесь на меня, — продолжила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я понимаю, что заслужила ваш гнев. Но я прошу вас — выслушайте меня. Дайте мне пять минут. Всего пять минут, и если вы после этого скажете мне убираться, я уйду навсегда.

Он не ответил. Только взял карандаш и что-то отметил на карте — с таким видом, будто её слова были не важнее жужжания мухи.

— Пётр Алексеевич, — повторила она, и на этот раз голос её зазвенел от отчаяния. — Я оставила ради вас всё. Я сбежала из Петербурга. Я написала Императору, что люблю вас. Я бросила детей, дом, всё, что у меня было, — и поехала к вам. Неужели вы не дадите мне даже минуты?

Он поднял голову. И в его серых глазах наконец-то промелькнуло что-то живое. Не радость. Не любовь. Гнев. Холодный, сдерживаемый с трудом гнев.

— Вы бросили детей? — переспросил он тихо. — Своих детей? Чтобы поехать за мной?

Мария запнулась.

— Да… я…

— Тогда вы ещё безумнее, чем я думал, — отрезал он и поднялся со стула. — Возвращайтесь, графиня. Возвращайтесь в Петербург, к своим детям, к своей жизни. Здесь вам нечего делать. Меня спасать не нужно.

— Я не спасать вас приехала! — выкрикнула она, и слёзы, которые она сдерживала весь этот путь, наконец-то хлынули по её обветренным щекам. — Я приехала просить прощения! Я была трусихой, я предала вас, я солгала тогда на балу! И я знаю, что недостойна вас! Но я больше не могла там оставаться, понимаете?! Я не могла лежать под ним и представлять вас! Я не могла улыбаться ему и вспоминать, как вы смотрели на меня! Я умирала там, Пётр Алексеевич! Я умирала — и приехала к вам, чтобы либо воскреснуть, либо умереть по-настоящему!