Czytaj książkę: «Один и Другой»

Согласие

Партия первая. Вещь первая

Место, где они встречаются, не имеет берега. Есть вода и есть то, что вместо берега: полоса, на которой можно стоять, пока помнишь, что стоишь.

Другой приходит первым. Он приходит первым всегда, даже когда приходит вторым.

Один стоит спиной к воде и смотрит туда, откуда никто ни разу не появился.

— Там кто-то есть, — говорит Один.

— Там ничего нет.

— Ты не смотрел.

— Я оттуда достаю, — говорит Другой. — Это, знаешь, надёжнее, чем смотреть.

Он опускает руку в воду по локоть, потом по плечо.

Вода пахнет железом. Холод идёт впереди руки: сперва отнимается кисть, потом локоть, а к плечу доходит уже не холод, а вес, будто на руку понемногу вешают чужое.

Он вынимает: пуговицу, костяную бирку, чертёж лестницы, ключ без зубцов. Раскладывает на полосе в ряд, как раскладывают улики.

Один не оборачивается.

— Это ничего не доказывает.

— Это то, что там есть.

— Меня занимает не то, что ты достал. — Один говорит с промежутками, будто кладёт слова одно на другое и проверяет, ровно ли легло. — Меня занимает, зачем ты туда лезешь.

Другой опускает руку снова.

Сколько это длится, сказать нельзя: здесь нет ни утра, ни зимы, ни счёта. Иногда Другому кажется, что они стоят так с самого начала. Иногда — что начала не было и стоять негде.

Про Одного он знает две вещи. Первая: тот ни разу не обернулся к воде. Вторая: тот приходит сюда чаще, чем нужно человеку, который просто стоит.

Однажды Другой достаёт из воды перчатку.

Он держит её на весу, и вода стекает, и он видит, что перчатка — Одного: с распоротым швом на большом пальце, с тем самым распоротым швом.

— Обернись.

И Один — впервые — оборачивается.

Он смотрит на перчатку долго. Потом говорит тихо, без всякого торжества, устало:

— Да. Я там был.

— А перчатка как здесь?

— Оттуда сюда всё выносит. — Один смотрит на воду так, будто видит её впервые. — Ты же сам каждый день достаёшь.

— И? Что там? Ты молчал всё это время, ты стоял тут и молчал, и…

— Там ничего нет, — говорит Один.

Голос не отдаётся ничем: здесь нет эха, и всякое слово падает там, где сказано.

— Я потому и стою, — говорит Один. — Если я отойду, все узнают, что там ничего нет. И тогда не будет и здесь. Так устроено.

Воздух между ними делается тонким.

Другой чувствует это первым: полоса под ногами перестаёт быть твёрдой, и собственная рука с перчаткой становится видна насквозь — не прозрачна, а как бы необязательна. У Одного исчезает контур плеча. Он замечает это позже, но замечает.

Они стоят на волосок от того, чтобы сойтись.

— Нет, — говорит Один и отворачивается к своей пустоте.

— Там ничего нет, — быстро говорит Другой. — Я достаю оттуда пуговицы. Пуговицы, слышишь.

Плечо возвращается. Полоса твердеет. Рука снова непрозрачна, и в ней снова тяжело.

Оба переводят дух.

Про это между ними не сказано ни разу, но знают оба: согласиться — значит исчезнуть. Не проиграть, не сдаться, а просто перестать быть, потому что здесь человек держится только тем, чем отличается. Поэтому Другой никогда не смотрит туда, куда смотрит Один. Поэтому Один никогда не берёт в руки то, что разложено на полосе.

Они спорят бережно, как двое несут через комнату то, что нельзя ставить на пол.

— Ты ещё поймёшь, — говорит Один.

— И ты.

Потом они долго молчат.

Молчание — единственное, в чём они сходятся, и от него никто не исчезает; и Другой иногда думает, что ради этих минут всё и устроено, а спор — только плата за вход.

Вода не отражает никого из них.

Милосердие

Партия первая. Вещь вторая

У Одного в руках короб.

Короба раньше не было. Другой знает это точно, потому что здесь не бывает «раньше»: всё, что появляется, появляется впервые и навсегда.

Один ставит короб у ног — тот идёт вниз тяжело, и полоса под ним проминается, — и становится как обычно, спиной к воде. Но сегодня он стоит чуть боком. Ему нужно, чтобы спросили.

Другой опускает руку в воду. Холод доходит до локтя и останавливается там, дальше не идёт. Он достаёт катушку, напёрсток, зуб. Раскладывает на полосе в ряд.

Потом спрашивает:

— Что это?

— Список.

— Чей? Твой? Или тебе дали?

— Помилованных, — говорит Один.

— Ты их считаешь?

— Я их помню. — Пауза. — Это разное.

Другой подходит и открывает короб, и Один не мешает.

Изнутри тянет железом, сильнее, чем от воды.

Имён там нет. Есть черты — тысячи чёрточек, ряд за рядом, до дна и глубже дна. Против каждой стоит число.

— Что за числа?

— Сколько ему осталось на то, чтобы одуматься.

— А если не одумается?

— Тогда я его больше не милую, — говорит Один просто, как говорят о погоде.

Другой ищет себя и находит сразу: черта длиннее прочих, потёртая, много раз обведённая. Число рядом маленькое.

— Это я.

— Ты.

— Почему так мало? Я что, хуже вон тех? У тех вон по три знака, я считал.

— Потому что ты дольше всех не одумываешься. — В голосе у Одного нет ни угрозы, ни торжества, только усталая нежность. — Я тебя держу дольше всех. Ты не представляешь, скольких я вычеркнул за то время, что ты стоишь.

Другой смотрит на своё число и видит, что оно тает. Не быстро. Ровно.

— Оно уменьшается.

— Конечно.

— От чего?

— От времени, — говорит Один. — А прибавляю его я.

Он достаёт грифель, наклоняется и пишет. Грифель идёт по стенке коротко и сухо — единственный звук, какой тут бывает, кроме голоса.

Число подрастает.

И Другой чувствует это в себе: полоса под ногами твердеет, рука делается непрозрачной, вода в горсти — тяжёлой.

— Ты сейчас…

— Я тебя простил, — говорит Один. — Опять.

Другой стоит и слушает себя. Он есть. Вот рука, вот вода, вот ряд улик на полосе. И всё, чем он есть, только что выдано ему из чужих рук, по доброте, на короткий срок.

— А если я соглашусь? — спрашивает он. — Если скажу: ты прав, там кто-то есть. Вот прямо сейчас скажу.

Один впервые за всё время оборачивается к нему целиком.

— Тогда я тебя вычеркну.

— Убьёшь?

— Зачем? — Один даже как будто обижен. — Ты не понял. Вычеркну. Прощать станет некого.

Другой молчит.

Он понимает наконец, как здесь всё устроено. Он существует ровно в той мере, в какой его не простили до конца. Его несогласие — не упрямство и не доблесть. Это графа. Это то, за что его держат.

— Ты считаешь себя добрым, — говорит он.

— Я и есть добрый. — Один говорит без всякого вызова, ровно. — Посмотри в короб. Их тысячи. Каждому я дал ещё немного. Кто, кроме меня, дал им хоть что-нибудь?

И это правда, и Другому нечего на это сказать.

Один закрывает короб, поднимает его — коротко крякнув, потому что тот и вправду тяжёлый, — и становится как всегда, спиной к воде, лицом к пустоте.

Потом, не оборачиваясь, добавляет мягко:

— Ты подумай. Время есть.

И Другой слышит, как грифель царапает ещё раз, и как под ногами твердеет полоса.

Насыпь

Партия первая. Вещь третья

Один приходит с камнем.

Камень большой; он несёт его на плече, придерживая обеими руками, и там, где он ступает, полоса проминается и долго не выпрямляется. Он доносит камень до воды и кладёт. Тот входит в воду без звука.

Потом уходит и возвращается со вторым.

Другой смотрит, как он кладёт третий.

— Что ты делаешь?

— Насыпь.

— Зачем?

— Чтобы осталось.

Один говорит это, не оборачиваясь и не сбиваясь с дыхания, — так отвечают на вопрос, который сами себе задавали столько раз, что ответ стёрся до гладкого.

— Ты кончишься. Я кончусь. Всё, что мы тут наговорили, кончится вместе с нами и не оставит следа даже в этой воде. — Пауза. — А сложенное стоит. Не потому, что оно лучше нас. Потому что оно тяжелее.

— Насыпь тоже кончится.

— Насыпь дольше.

— Дольше — не значит навсегда, это же не одно и то же, ты сам…

— А навсегда не бывает, — говорит Один и кладёт четвёртый камень. — Бывает только дольше. Кто этого не понял, тот ещё ребёнок.

Другой не находит, что возразить, и это его злит, и он опускает руку в воду, чтобы занять руки.

Вода берёт руку выше, чем брала вчера. И запах железа в ней сегодня гуще.

Он замечает это не сразу, а на седьмом камне: там, где было сухо, теперь мокро, и его собственные улики — пуговица, ключ без зубцов — лежат в воде, и вода в них стоит.

Он смотрит внимательнее.

Один кладёт камень — вода поднимается. Ровно на камень. Не больше и не меньше.

— Стой. Посмотри вниз. Да посмотри же.

— Я смотрю вперёд.

— Вода идёт за тобой. Ты кладёшь — она поднимается. Ты ничего не наращиваешь, ты сравниваешь счёт.

— Ты меришь не тем, — отвечает Один, не оборачиваясь. — Ты меришь тем, что видно сейчас. Так ничего и не построишь.

И уходит за восьмым.

Тогда Другой ныряет.

Он идёт вниз долго, дольше, чем можно, потому что здесь нельзя утонуть — здесь можно только не вернуться. Холод перестаёт быть холодом и делается давлением. Вода темнеет, потом перестаёт темнеть, потому что темнее уже некуда.

И на дне он находит насыпь.

Она стоит целиком. Огромная, готовая, доведённая до последнего камня, обросшая тем, чем обрастает то, что стоит очень давно. Он ведёт по ней ладонью и узнаёт кладку: тот же наклон, та же манера класть камень неровной стороной внутрь, чтобы снаружи было ровно.

Он всплывает.

Он выходит на полосу, и вода стекает с него, и он говорит, ещё не отдышавшись:

— Она уже там. Внизу. Целиком, до последнего камня. Ты её уже сложил, давно, она на дне, и по ней ползает всякое.

Один опускает восьмой камень на полосу — осторожно, как ставят на пол посуду, — и выпрямляется.

И в первый раз ничего не отвечает.

Воздух между ними делается тонким. У Другого пропадает кисть — не растворяется, а становится необязательной, как деталь, которую можно и не рисовать. Он видит, как у Одного тускнеет край плеча, и понимает, что тот сейчас поймёт.

Он ждёт.

Один поднимает голову.

— Значит, я дойду, — говорит он.

Голос у него другой: в нём облегчение, почти радость. Он говорит это негромко, себе.

— Ты не понял…

— Я понял. Она есть. Раз она где-то уже стоит, значит, дело идёт правильно. — Пауза. — Значит, надо класть быстрее.

Плечо возвращается. Полоса твердеет. Кисть у Другого снова на месте, и в ней снова вода, и вода эта тяжёлая.

И Другой стоит и молчит.

Он мог бы сказать. Он мог бы объяснить, что готовая насыпь на дне — не обещание, а отчёт; что она стоит внизу именно потому, что была достроена; что вода поднялась ровно настолько, насколько её сложили, и это единственное, что вообще случилось за всё время.

Он мог бы это сказать, и Один, может быть, услышал бы.

И тогда Одного не стало бы.

Поэтому Другой молчит.

Один идёт за девятым камнем. Он идёт быстрее, чем прежде: у него теперь есть подтверждение. Он доносит, кладёт, разгибается, вытирает ладони о бока.

Вода поднимается ровно на камень.

Она стоит уже по щиколотку и тянет холодом вверх, к колену. К тому времени, когда насыпь будет готова, стоять будет негде.

Другой это знает.

Он нагибается, поднимает из воды камень поменьше, шершавый, и подаёт ему.