Czytaj książkę: «Невечная любовь»

Глава 1

ПРОЛОГ

Ночь. Особняк в Малом Знаменском. Дождь за окном.

Она пришла к нему сама. Без приглашения, без предупреждения — просто стояла на пороге его спальни, в одном пеньюаре, с растрепавшимися волосами, и смотрела на него так, будто он был не холодным вампиром, а всей её жизнью.

— Я не могу уснуть, — сказала она. — Каждую ночь мне снится одно и то же: я стою на краю обрыва, и кто-то зовёт меня вниз. А когда я оборачиваюсь — там ты.

Он молчал. Он стоял у окна, босиком, в расстёгнутой белой рубашке, и держал в руке бокал с чем-то тёмным, что не было вином. Он не пил, просто смотрел на неё — и в его глазах горела такая страсть, что у неё перехватывало дыхание.

— Я искал тебя двести лет. Но я не искал спасения. Я искал прощения. А теперь ты здесь, и я не знаю, что страшнее — принять его или просить тебя уйти.

— Представь, что я это Анна, — ответила она и шагнула вперёд.

Он вздрогнул. Его пальцы сжали бокал так, что стекло треснуло.

— Не произноси её имени. Не сейчас.

— Почему? Ты боишься, что я увижу её в твоих глазах? Я уже вижу. Она там — сероглазая, в белом платье, с розой в волосах. Она улыбается, а ты плачешь. Ты всегда плачешь, когда думаешь о ней.

— Варя, прошу тебя... — Он сделал шаг к ней, но остановился. — Ты не понимаешь. Если ты сейчас меня не остановишь, то я тебя уже никуда не отпущу.

— Тогда не останавливайся.

Она подошла и сняла перчатки — медленно, одну за другой. Коснулась его руки. Холод. Сначала — пронизывающий, почти болезненный. Но внутри него — дрожь, которую она научилась чувствовать за эти недели. Там, глубоко, под слоем льда, билось что-то живое.

— Закрой глаза. Дай мне посмотреть.

Он послушался.

Воспоминание. 1824 год. Тверская губерния, усадьба Вяземских. Летняя ночь.

Анна стояла у открытого окна, и ветер играл с её светлыми волосами. Сергей подошёл сзади, обнял её, прижался губами к её шее. Она пахла так, как пахнет старая книга, которую открыли после долгого сна — пылью, воском и чуть-чуть летним садом. — так пахли те июльские ночи, когда мир казался вечным.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Того, что это счастье — не навсегда. Того, что кто-то или что-то захочет отнять его у нас.

— Я никому не позволю. — Он развернул её к себе, заглянул в серые глаза. — Клянусь тебе: я буду защищать тебя, даже если мне придётся бросить вызов самому дьяволу.

Она улыбнулась сквозь слёзы:

— Ты не знаешь, что говоришь. Я боюсь не дьявола. Я боюсь, что он уже в тебе, а ты этого не замечаешь.

— Тогда я узнаю его и убью.

Он поцеловал её — нежно, почти благоговейно. А за его спиной, в тени гардины, мелькнула высокая фигура. Она улыбнулась и исчезла. И в комнате на мгновение повис запах гнилой липы — тягучий, приторно-сладкий, от которого у Анны перехватило дыхание. Она не обернулась. Она знала, кто там стоял.

Настоящее. Спальня князя.

Варя отшатнулась, разрывая контакт. В груди колотилось, в ушах звенело.

— Она была... она знала о тени, — выдохнула она. — Анна знала о Мороке.

— Знала, — кивнул он. — Но не сказала мне. Она пыталась защитить меня, и это убило её.

— Как это случилось?

Он отвернулся к окну. Дождь барабанил по стеклу.

— Она заболела. Горячка. Я нашёл старую ведьму — знахарку. Она сказала, что есть способ: обменять её жизнь на что-то вечное. Я согласился, не спросив, что именно я отдаю. Я стал тем, кем стал. Она выжила, но когда увидела, что я перестал быть человеком... она не вынесла этого. Она сбросилась с обрыва. И не просто сбросилась. Она разбила зеркало, в котором отражался Морок, и шагнула в осколки, чтобы он не мог последовать за ней.

— Она испугалась. Не тебя — того, что ты сделал, — тихо сказала Варя.

— Да. — Он повернулся к ней.

Она подошла к нему вплотную, положила ладони ему на грудь. Сердце молчало, но она чувствовала его — то, что осталось от души.

— Я не боюсь твоего чудовища, — сказала она. — Я боюсь только одного: что ты не позволишь мне любить тебя.

Он притянул её к себе, и в этом движении не было ни страха, ни сомнений. Его руки скользнули по её спине, прижимая так сильно, что она почувствовала, как её собственная кровь застучала быстрее.

— Я люблю тебя, Варя, — прошептал он ей в волосы. — Но я не знаю, смогу ли я быть с тобой и не причинить тебе боль.

— Не попробовав, не узнаешь, — ответила она и потянулась к его губам.

Он целовал её так, будто пил в первый раз за двести лет — жадно, неумело, чуть не задохнувшись от собственной жадности. Она чувствовала его холодную кожу, его неровное дыхание, его пальцы, которые развязывали завязки на её пеньюаре. Он целовал её шею, ключицы, опускаясь ниже, и каждое прикосновение отдавалось электрическим током.

— Я хочу тебя, — выдохнула она.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — повторил он слова из прошлого.

— Тогда покажи мне.

Он подхватил её на руки и отнёс на кровать. Дождь за окном усилился, и в этом шуме они оба услышали чей-то шёпот. Но не остановились.

Воспоминание. 1825 год. Та же спальня, но другая — с высокими свечами и пологом.

Анна лежала на подушках, бледная, с влажным лбом. Сергей сидел у её изголовья, держал её руку и шептал:

— Не уходи. Я не переживу.

— Ты переживёшь, — едва слышно ответила она. — Ты должен жить. Ради меня.

— Я не хочу жить без тебя.

— Ты встретишь другую. И ты полюбишь её. А я буду смотреть на вас и радоваться.

— Это невозможно.

— Возможно, если ты позволишь себе верить.

Она улыбнулась, закрыла глаза и уснула. Он сжал её руку и почувствовал, как она холодеет.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не так.

В углу, за пологом, стоял он — Морок. Теперь Сергей мог его видеть. Высокий, неестественно худой, в чёрном балахоне, с лицом, которое не запоминалось — оно менялось каждую секунду, как рябь на воде. Но глаза оставались неизменными: чёрные, с красными прожилками, в которых горел голод. И запах — гнилая липа, приторно-сладкая, заполняющая комнату.

— Ты хотешь спасти её, — прошептал Морок, и голос его звучал как скрип старой двери. — Я дам тебе силу. Но сила требует платы. После этого, ты не будешь человеком. Ты будешь бессмертен. А она — она не захочет быть с чудовищем.

— Замолчи, — прошептал Сергей.— Я же сказал, что я согласен на всё. Забери меня. Лишь бы она выздоровела.

— Она выздоровеет. А я всегда рядом. Я твоя тень. Ты звал меня — я пришёл. И я не уйду, пока ты не освободишь для меня тело. Или не отдашь мне другое.

Морок шагнул ближе, протянул длинные пальцы к лицу Анны. Сергей заслонил её собой.

— Не прикасайся к ней.

— Не буду. — Морок улыбнулся. — Она всё равно моя. Как и ты. Как и та, что придёт через двести лет.

Настоящее. После.

Они лежали рядом, укрытые простынёй, и молчали. Варя положила голову ему на плечо и слушала тишину в его груди.

— Ты слышал её? — спросила она. — Анну. Она сказала, что я приду.

— Я думал, это был просто сон.

— Нет, это было обещание. Она знала, что ты будешь ждать. И она послала меня к тебе.

Он повернулся к ней, провёл пальцем по её щеке:

— Значит, я ждал не зря.

Она приподнялась, опёрлась на локти и посмотрела ему в глаза:

— Но она также сказала, что Морок не ушёл. Он ждал вместе с тобой. И теперь, когда я здесь, он тоже где-то рядом.

Князь помрачнел. Он откинул одеяло, встал, подошёл к окну.

— Да, — сказал он, глядя в темноту. — Теперь он будет охотиться на тебя. Морок не просто ждал. Он *выращивал* тебя. Каждое поколение твоей семьи, каждая сероглазая женщина — он проверял, достаточно ли сильна кровь, чтобы стать его новым телом. Он не может просто так войти — ему нужно приглашение. А приглашает тот, кто носит его внутри. Он ошибся на мне. Я слишком силён, чтобы отпустить контроль. Но ты — ты эмпат. Твоя душа открыта. Ты — идеальный сосуд.

— И что ему нужно?

— Он хочет занять твоё тело. Чтобы жить вечно — уже без меня. И тогда он сможет питаться не только страхом, но и любовью, ненавистью, страстью — всеми эмоциями, которые ты чувствуешь. Он станет абсолютным.

— Мы не можем дать ему такую возможность, — твёрдо сказала она и встала рядом с ним, обнажённая, не боясь холода. — Мы должны уничтожить его. Вместе.

Он повернулся к ней и поцеловал — легко, но решительно.

— Согласен.

А за окном, в луже под фонарём, отразилась высокая тень. Она улыбнулась и растворилась в дожде. Но запах гнилой липы ещё несколько минут висел в воздухе.

Глава 1. Эмпат, или Как я научилась не трогать людей

Меня зовут Варя

Если вы думаете, что реставрация — это скучно, вы просто никогда не держали кисточку с растворителем над холстом, к которому прикасался сам Репин. Или, в моём случае, не чувствовали этого прикосновения так, будто он стоит рядом и дышит в затылок.

Меня зовут Варвара Никитина. Мне двадцать шесть лет, и у меня есть одна особенность: я слишком остро чувствую чужие эмоции. Психологи называют это «сверхэмпатией». Звучит как суперспособность для дешёвого сериала. Я называю это «мозг в розетку». Потому что когда кто-то касается меня, я чувствую себя не супергероиней, а тостером, в который сунули вилку.

На деле это просто значит, что я не могу прикоснуться к другому человеку, чтобы не утонуть в его мыслях и чувствах.

Представьте, что вы надеваете наушники, а там одновременно орут все радиостанции мира. Хором. Выключить нельзя. Только вместо радиостанций — люди. Со своими страхами, тайнами, пошлыми мыслями и невысказанной болью.

Сейчас десять утра. Я сижу в белом халате над пейзажем Поленова. На руках — тонкие нитриловые перчатки. Моя кожа не касается холста, и мир не лезет в голову. Благодать.

За окном моросит дождь. Смотрю на мокрое стекло и вдруг замечаю странное движение в отражении. Мне кажется — всего на секунду — что за спиной кто-то стоит. Маленькая сгорбленная фигура в чёрном.

Резко оборачиваюсь.

Никого. Только открытая дверь в коридор.

— Показалось, — шепчу я. — Нервы.

Но сердце уже колотится быстрее.

— Варвара Никитина, ты асоциальный робот, — жизнерадостно заявляет Марья Ивановна, заглядывая в мастерскую. Я подпрыгиваю.

— Господи! Вы меня до инфаркта доведёте.

— Ой, прости. Ты чего дёрганая?

— Нормальная. Работаю.

Мария Ивановна — наш искусствовед. Ей под шестьдесят, она красит губы морковной помадой и обожает сплетни. Я её тоже люблю, но на расстоянии вытянутой руки.

— Слушай, тут частный заказ. Очень щепетильный клиент. Ищет лучшего реставратора начала девятнадцатого века.

— Я государственный сотрудник. Не работаю на частников.

— Варя, это князь.

Я поднимаю бровь.

— Настоящий. Из тех, что до революции. Родовая усадьба в центре Москвы. Говорят, реставрировать Боровиковского.

При слове «Боровиковский» у меня что-то ёкает внутри. Профессиональное.

Я записываю адрес: Малый Знаменский переулок. Практически Кремль под окнами.

— Ладно, дайте номер. Мне как раз нужны деньги на новое оборудование. И кстати, князь — это звучит интригующе.

Мария Ивановна уходит. Я снова смотрю в окно. Дождь усилился. По стеклу текут капли, и на секунду мне опять мерещится тень. Чёрный платок. Сгорбленная спина. И вместе с ней — странный запах. Тягучий, приторно-сладкий. Гнилая липа. Откуда в музее гнилая липа?

Я провела пальцем по стеклу — там, где мелькнул силуэт. Стекло было холодным, но под пальцем, на секунду, мне почудилось что-то влажное, как от дыхания. Я убрала руку — перчатка была сухой. Показалось.

Звонит телефон. Незнакомый номер.

— Варвара Никитина? — голос низкий, с хрипотцой, — меня зовут Павел. Князь Сергей Волконский-Оболенский хочет обсудить реставрацию семейного портрета.

— Добрый день. Я могу подъехать посмотреть состояние. Потом скажу своё решение. Когда удобно?

— Сегодня. Портрет в плохом состоянии. Князь переживает — будет поздно.

— Хорошо. Буду через час.

Вешаю трубку. Голос приятный.

Лирическое отступление о перчатках

Вы думаете, легко быть женщиной, которая носит перчатки даже летом? В Москве, в жару, когда все ходят в шортах, а ты — в лёгких перчатках. Потому что если случайно заденешь руку кондуктора в автобусе, то узнаешь, что у неё муж алкаш, дочь беременна, а вчера сломалась стиральная машина. Привет, испорченный день.

В метро я однажды оперлась о поручень голой рукой — десятки судеб за секунду. Женщина, которую уволят. Парень, едущий к любовнице и ненавидящий себя. Старик с больной спиной. Ребёнок, который хочет пить. Всё сразу — миксером по мозгам.

Иногда, даже в перчатках, я чувствую чужую боль — как электрический разряд, который пробегает по коже. Но если бы это был просто разряд... Это как чужая душа пытается пролезть в твою через поры

После того случая я купила ящик перчаток. Хватит на год.

Друзья? Пара человек знают мою особенность и позволяют мне не прикасаться к ним. Мы общаемся на дистанции вытянутой руки. Буквально.

Одиночество? Это карантин. Добровольный. Пожизненный.

Снимаю халат. Волосы русые, до плеч, глаза серые. Сейчас я выгляжу как типичный музейный работник: джинсы, водолазка, рюкзак с инструментами. Единственное украшение — серебряное колечко поверх перчатки.

Выхожу из мастерской. По пути думаю о странных видениях.

В детстве я тоже иногда видела тени. Бабушка говорила: «Чур тебя, не гляди». Потом они прошли. И вот вернулись?

Ловлю такси.

— В Малый Знаменский.

Водитель молчит — идеальный вариант. Смотрю в окно на особняки. Москва — удивительный город: стекло и бетон перемешаны с лепниной и колоннами.

«Сергей Волконский-Оболенский», — прокручиваю в голове. Звучит как название дореволюционной конфеты.

«Интересно, какой он? Прекрати. Ты едешь на работу».

Такси ныряет в переулок. Солнце слепит глаза. Я разрешаю себе минуту слабости — представить, что еду не на работу, а на свидание. К мужчине, у которого в голове нет пошлых мыслей про кого-то там.

— Мечтай, Варя.

Водитель удивлённо косится.

— Я с Siri, — вру я.

Он верит.

Машина останавливается у кованых ворот. Выхожу и замираю.

В отражении тонированного стекла припаркованного авто вижу фигуру. Маленькую, сгорбленную, в чёрном платке. Она стоит у фонарного столба и смотрит на меня. И я чувствую запах — тот самый. Гнилая липа. Сладкий, приторный, от которого подкатывает тошнота.

Резко оборачиваюсь.

Никого. Только ветер гонит прошлогодний лист.

Я хотела спросить у таксиста, кто это, но поняла, что он не видел. А вдруг мне снова показалось? Я промолчала.

Но сердце колотится в горле. И в голове всплывает детская фраза бабушки: «Чур тебя, не гляди».

Делаю шаг к воротам.

Глава 2

Глава 2. Тот, кто ждёт

Он смотрит в окно кабинета на подъезжающее такси. Знает, что она похожа на Анну. Видел фото в резюме. Но знать и увидеть — разные вещи.

Его зовут Сергей Александрович Волконский-Оболенский. Он ждёт её уже двести лет. На вид тридцать пять — тридцать семь. Тёмные волосы чуть вьются, серые глаза смотрят холодно. Лицо породистое, бледная кожа — будто не любит солнце. Он избегает зеркал, потому что в них нет его отражения. Вместо него — только тень. Та самая. Морок.

Он не ест, не пьёт — только притворяется. Он не входит в дома без приглашения — это правило, которое он нарушил только однажды, когда спасал Анну. Он может выходить на солнце, но через минуту кожа начинает дымиться, а глаза слепнут. Поэтому он носит тёмные очки и всегда ищет тень. Он не может умереть — его убивает только осиновый кол в сердце, если кол освящён. Или если Морок покинет его тело. Но Морок не уходит. Он хочет занять его полностью — или найти нового хозяина.

Он поправляет манжету белой рубашки. Чёрный костюм сидит идеально, хотя сшит больше века назад. На руке старые часы — ещё довоенные, Первая мировая.

Из машины выходит девушка в джинсах с рюкзаком. Поднимает голову, разглядывая фасад. Солнце падает на её лицо — у него перехватывает дыхание.

Анна.

Нет, не та. Другая. Но глаза... эти глаза он узнает из тысячи.

Она вдруг резко оборачивается, смотрит куда-то в сторону. Замирает. Будто что-то увидела или почувствовала.

— Что там, девочка? — шепчет он.

Отворачивается от окна. Нельзя, чтобы видела, что он за ней наблюдает.

Он подошёл к зеркалу — не чтобы посмотреться, а чтобы проверить, не появилось ли там отражение Морока. Зеркало было тёмным, как экран выключенного телевизора. Он провёл по нему пальцем — на стекле остался след, и след был не от пальца, а от чьей-то другой руки. Тонкой, длинной. Чужой. Он быстро стёр его ладонью и вышел из rjvyfns .

В коридоре встречает Павел — секретарь, служащий пять лет. Потомственный: его прадед ещё при Анне здесь работал.

— Сергей Александрович, я всё подготовил: договор, пропуск.

— Спасибо, Павел. — Князь останавливается, смотрит пристально. — Ты знаешь, кто она?

Павел замирает.

— Знаю. Я видел её фото в соцсетях.

— И что думаешь?

Павел молчит, потом поднимает глаза:

— Двести лет — слишком долгий срок для совпадений. Моя семья служит вам с тех пор, как мой прадед, доктор Штольман, спас вас... после смерти Анны. Я читал его записи. Теперь она пришла. — Он замолкает.

— Говори.

— Это не случайно. Я боюсь за вас. За неё. За всех нас.

Князь смотрит долгим взглядом. Кивает.

— Я тоже боюсь, Павел. Встреть и проводи в зал с портретом. Я выйду позже.

Павел удивлённо замирает. Князь никогда не перепоручает таких дел. Но спорить не смеет.

— Как скажете.

Он выходит в прихожую. Сердце колотится быстрее. Почему — не хочет себе признаваться. Он видел её фото, знает, для чего всё затеяно.

Павел служит князю пять лет, предки — почти двести. Прадед оставил дневник, перевязанный чёрной лентой. Павел нашёл его случайно в подвале. Прочитал почти всё. С тех пор знает о князе больше, чем должно. Тайна приоткрылась лишь краем — но этого хватило, чтобы спать с зажжённым ночником.

А сейчас на пороге появится она. Та, из-за которой... Павел не додумывает. Он чувствует: ей грозит опасность. Не от князя — от его прошлого. От того, что тянется за ним, как чёрный платок на ветру. И запах — гнилая липа — он тоже чувствует. Иногда этот запах приходит за несколько минут до появления Морока.

Звонок.

Павел глубоко вдыхает и открывает.

Между тем, двести лет назад

Тверская губерния, имение Вяземских. 1823 год.

Сергей Александрович Волконский-Оболенский был молодым князем — горячим, порывистым, с парижскими манерами. Двадцать три года. Жизнь казалась бесконечным балом.

Он не думал жениться. У него была пассия — Лизавета Соколова, актриса императорского театра. Роковая женщина с низким голосом и привычкой курить тонкие сигары в золотой бумаге. Сергей проводил с ней вечера на Тверской, пил шампанское и клялся, что не свяжет себя браком.

Но отец, старый князь Александр Васильевич, лежал при смерти. В мае 1823 года он позвал к себе Сергея.

— Сынок, я умираю. Хочу видеть тебя женатым. Я выбрал невесту — Анна Вяземская. Дочь моего друга. Скромна, благочестива. Дай слово, что пошлёшь немедля сватов.

Сергей хотел возразить: «Отец, я не знаю её, у меня есть Лиза».

Но слова застряли в горле. Вместо этого он услышал свой голос:

— Хорошо, батюшка. Как скажешь.

Отец улыбнулся и закрыл глаза. Сергей вышел в холодном поту. Что это было? Словно кто-то другой говорил его устами. Словно в комнате стоял третий — невидимый, пахнущий сырым подземельем. Через несколько дней отец скончался.

Позже он узнает имя этому «кому-то». Морок. Бывший прислужник рода — мелкий дворянин, который продал душу за силу и стал тенью. Он не мог больше находиться в своём теле — оно истлело, и он искал новое. Отец призвал его, чтобы продлить дни, и поплатился — Морок въелся в его волю, а перед смертью перекинулся на сына. Но это он узнает потом.

А пока Сергей, сам не понимая зачем, отправил в имение Вяземских сватов с богатыми дарами.

Спустя семь месяцев.

На бал по случаю именин императрицы Сергей явился злой, уставший, разругавшийся с Лизаветой. Вошёл в зал, машинально раскланиваясь — и замер.

Девушка в простом белом платье, в волосах — живая роза. Стояла у колонны, смотрела на танцующих с лёгкой грустной улыбкой. У Сергея перехватило дыхание.

— Кто это? — спросил он соседа.

— А, Анна, младшая дочь Вяземских. Скромница. Говорят, уже сосватана за какого-то князя.

Сергей не стал слушать. Пошёл через зал, поклонился:

— Сударыня, позвольте пригласить вас на вальс.

Она подняла глаза — серые, глубокие, в них светился целый мир. Тихий, печальный, тёплый.

— Вы меня не знаете? — растерянно спросила она.

— Хотел бы узнать.

Они закружились. Сергей держал её руку в кружевной перчатке, чувствовал, как бьётся её пульс — часто, как у испуганной птахи. Говорили о пустяках: погода, музыка, запах лип в июле. Но между слов летело что-то большее.

Он влюбился. Безнадёжно, как мальчишка.

Но счастье длилось недолго. Среди гостей мелькнуло красное платье. Лизавета — без приглашения, с горящими глазами. Подошла, впилась пальцами в локоть:

— Мы уезжаем. Сию минуту.

— Лиза, не сейчас...

— Сейчас. Или ты больше не увидишь меня никогда.

Она увлекла его к выходу. Он оглянулся — девушка в белом стояла посреди зала, сжимая веер. В глазах — удивление и боль.

Глава 3

Он уехал. Лиза устроила сцену, била посуду. Сергей злился, но остался — из привычки, жалости, чувства вины.Но девушку в белом забыть не мог. Она снилась ему. Её улыбка, дрожащие пальцы, шёпот: «Хочу узнать».

Прошло несколько месяцев — скандалы, примирения, слёзы, шампанское. Внутри Сергей давно отпустил Лизавету. В конце концов он ушёл.

Собрал вещи и приехал к матери в подмосковное поместье. Зализывать раны и хандрить.

Матушка вздохнула: — Слава богу. А теперь поезжай к Вяземским. Проведай невесту. Год прошёл, а ты даже не знаком с ней. Не позорь девушку.

Сергей поморщился. Невеста — та самая, на ком велел жениться отец. Он мысленно называл её «скучной провинциалкой». Теперь ему всё равно. Главное — она не та, которую он не может забыть.

— Хорошо, матушка. Поеду.

Карета подъехала к усадьбе Вяземских в сумерках. Его встретили хлебом-солью, проводили в гостиную. Там ждали: отец Анны, мать, горничные.

— Князь, наконец-то! А мы думали, вы раздумали. Аннушка, выйди к гостю!

Сергей приготовился увидеть незнакомое лицо своей невесты.

В дверях появилась она.

В белом платье. С розой в волосах.

Те же серые глаза. Та же грустная улыбка.

Сергей побледнел. Отступил, врезался в край стола.

— Это… вы?

Анна опустила ресницы.

— Я, князь. Анна Вяземская. Ваша невеста… уже год как.

Та девушка, с которой он танцевал на балу, которая не выходила из головы — его суженая? Та, кого он засватал по приказу умирающего отца — оказалась той самой, единственной, кто заставил его сердце биться иначе.

— Анна… — он шагнул, протянул руку. — Я не знал. Клянусь, я не знал, что это вы.

Она подняла глаза — в них стояли слёзы.

— А я знала. Я узнала вас сразу на балу. Но вы уехали с той… актрисой. Я думала, вы не захотели меня.

— Я был дураком. Если бы знал…

— Что?

Он взял её руку. Она вложила свою — без перчатки, по старинному обычаю.

— Я бы не уехал. Никогда.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Тогда, может, ещё не всё потеряно?

Он прижал её ладонь к губам.

В ту секунду он впервые почувствовал: любовь возможна. Судьба существует.

Эту минуту он запомнит на двести лет.

А потом случится то, что случится.

Возвращение в настоящее

Павел открывает дверь.

Она стоит на пороге. Серые глаза, русые волосы, рюкзак. В перчатках.

— Варвара Никитина? — спрашивает Павел, хотя знает ответ.

— Да. — Она смотрит насторожённо, как всякий, кто привык защищать границы.

— Меня зовут Павел, я звонил вам. — Он улыбается, стараясь быть приветливым. Замечает, как у неё расслабляются плечи. — Князь просил меня встретить вас и проводить в гостиную. Он присоединится чуть позже. Простите за некоторую… театральность.

— Ничего. Я привыкла к странностям.

Она проходит мимо, и Павел чувствует запах — чистый, чуть горьковатый, как от старых книг и дождя. Ему нравится этот запах. И она нравится — спокойная, собранная.

Они идут по коридору. Павел чуть впереди, искоса наблюдает. Она вертит головой, разглядывает лепнину, люстры, портреты.

— Это всё подлинное?

— В основном да. Князь не любит новоделов.

Они заходят в гостиную. Комната тонет в сумерках. Высокие окна выходят на залитый дождём переулок. В центре — портрет в тяжёлой раме. Женщина в белом платье с розой в волосах, улыбается чуть грустно.

Варя замирает.

— Это… — она делает шаг вперёд, забыв про осторожность. — Боровиковский?

— Да. Прабабка князя. Анна Вяземская.

— Удивительное сходство… — шепчет Варя.

— В чём?

Она трогает перчаткой край рамы:

— У неё мои глаза. И улыбка.

Павел молчит. Потому что это правда.

— Варвара, — говорит он, собравшись с духом. — Я не знаю, почему князь пригласил именно вас. И не имею права ничего объяснять. Но… здешние стены иногда помнят слишком много. Просто имейте в виду.

Она оборачивается:

— Что вы имеете в виду?

— У нас иногда случаются… странные вещи. С портретами в особенности. Не подходите к ним слишком близко без перчаток.

Варя смотрит с удивлением, потом кивает:

— Хорошо. Учту.

Она снова поворачивается к портрету. Павел стоит рядом. В кармане пиджака — дневник прадеда, перевязанный чёрной лентой. Он не дочитал его до конца. Боится. Но знает одно: именно её князь искал почти двести лет. И сейчас, когда она здесь, что-то должно случиться. Не остановить.

— Князь скоро выйдет, — говорит Павел и отходит к дверям.

Он смотрит на неё оглянувшись — на её затылок, перчатки, тонкую линию шеи — и думает: «Защитить бы тебя. Да как? Ведь князь даже себя не защитил».

Шаги за стеной. Тяжёлые, мерные. Он идёт.

Павел выпрямляется, прячет лицо.

Дверь открывается.

Князь Сергей Александрович Волконский-Оболенский входит в гостиную. Останавливается на пороге.

Варя оборачивается.

И встречается взглядом с НИМ.

Глава 4

Мы смотрим друг на друга.

Я не знаю, сколько длится эта пауза. Три секунды? Или три года? Его серые глаза впиваются в мои, будто он пытается прочитать что-то, что написано у меня на зрачках. Забавно. Обычно я читаю людей, а тут меня читают. Только ничего у него не выйдет – свои мысли я научилась прятать ещё в подростковом возрасте. Бабушка учила: «Чур тебя, не гляди». А я добавила: «И не думай ни о чём таком, что можно прочесть».

Первым молчание нарушает он.

— Вы… очень похожи. — Голос низкий, спокойный, будто он говорит о погоде. Но в глубине – дрожь. Я её слышу. Эмпатия, чёрт бы её побрал, работает даже на расстоянии, когда эмоции такие сильные.

— Да, мне уже сказали, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вообще-то я надеялась, что у меня есть сестра-близнец, которую тайно удочерили британские аристократы. Но, судя по всему, просто генетическая лотерея. Или карма. Или оптический обман. Или сценарист плохо прописал сюжет.

Он не улыбается. Вообще. Даже уголки губ не дёргаются. Но в глазах мелькает что-то – то ли удивление, то ли… боль? Не разберу. Слишком глубоко запрятано.

— Вы всегда так говорите? — спрашивает он.

— Всегда, — честно признаюсь я. — Это защитный механизм. Если шутить о страшном, оно становится не таким страшным. Работает примерно в сорока процентах случаев. Остальные шестьдесят – я просто иду к психотерапевту.

Он молчит. Потом медленно кивает, как будто что-то для себя решил.

—Что скажете, что с портретом? — говорит он и отступает в сторону, пропуская меня к полотну.

Я делаю шаг. Второй. Третий. Ближе, к этому лицу – моему лицу, только в корсете и с розой в волосах. На меня смотрит девушка, которая умерла двести лет назад. И улыбается так, будто знает, чем всё кончится. Спойлер: плохо. Она умерла в двадцать пять. Мне столько же. Совпадение? Я в совпадения не верю. В моей профессии совпадений не бывает. Только причинно-следственные связи. Или проклятия.

— Краска осыпается вот здесь, на плече, и здесь, на фоне, — его голос раздаётся прямо за моей спиной. Я вздрагиваю. Он слишком тихо подошёл. Как кошка. Или как…

— И ещё, — добавляет он после паузы. — Иногда мне кажется, что портрет плачет. Буквально. На холсте выступают капли влаги.

Я поворачиваюсь. Он стоит в полуметре, руки скрещены на груди. Лицо – непроницаемая маска. Но внутри него – буря. Я чувствую. Не касаясь. Просто потому, что он сейчас излучает такое напряжение, что у меня самой зубы сводит.

— Вы вызывали реставраторов? — спрашиваю я профессионально-спокойным тоном.

— Вызывал. Они говорили: перепады температуры. Я проверял микроклимат. В комнате стабильные двадцать два градуса и пятьдесят процентов влажности. Двести лет.

Он опять сказал «двести лет» как «два месяца». Я делаю мысленную заметку: проверить, не живёт ли в подвале мумия. Или граф Дракула. Или просто очень старый холодильник.

— Ладно, — говорю я, возвращаясь к портрету. — Я возьму пробы грунта, проверю пигменты, посмотрю, нет ли капиллярного эффекта. Может, проблема в старой реставрации. А может, вы просто… себя накручиваете. И вам кажется.

— Мне не кажется, — отрезает он.

— Хорошо, не кажется. — Я не спорю. Клиент всегда прав. Особенно если клиент – князь с глазами, которые прожигают тебя насквозь. — Я буду приезжать несколько раз в неделю. Работа займёт около месяца.

— Приезжайте когда хотите, — говорит он. — Павел оформит договор.

Я киваю. Достаю лупу, фонарик, начинаю осмотр. Он стоит молча. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он смотрит не на портрет. На меня.

— Вы не могли бы меня оставить одну? — прошу я, не оборачиваясь. — Мне нужно сосредоточиться.

Пауза. Потом шаги. Он идёт к выходу. Останавливается в дверях.

— Варвара, — говорит он, и от того, как он произносит моё имя – медленно, будто пробуя на вкус, – у меня мурашки бегут по позвоночнику. — Будьте осторожны.

— В каком смысле?

— Не знаю, — отвечает он после затяжной паузы. — Просто будьте осторожны.

Дверь закрывается. Я выдыхаю.

— Осторожна, — шепчу я. — Я вся осторожность. Я в перчатках даже чай пью, когда гости приходят. Осторожнее некуда.

Но голос дрожит. Потому что странный он. И глаза у него странные. И этот портрет, на котором моё лицо… и эта его фраза про двести лет…

— Работай, Варя, — приказываю я себе. — Работай. За деньги. За новое оборудование. За чувство профессионального долга.

И я начинаю осмотр.

Сначала всё как обычно. Кракелюр, потемневший лак, сколы на раме. Всё в пределах нормы для живописи начала девятнадцатого века. Я делаю фото, записываю замеры, бормочу под нос профессиональные термины, чтобы не думать о том, откуда у неё моя родинка над губой.

Потом замечаю табличку. Маленькую, медную, в правом нижнем углу рамы. Такие обычно вешают в музеях: название картины, имя художника. Но здесь выгравировано другое:

«Анна Николаевна Вяземская. 1800–1825. Спи спокойно, любовь моя».

Двадцать пять лет. Я угадала почти как мне.

Я протягиваю руку и касаюсь таблички пальцем. Перчатки на мне. Всё по правилам. Но мир всё равно плывёт.

Картинки в голове приходят не как воспоминания. Это как… как переключить канал, на котором идёт старое кино. Только кино это – моё. И не моё одновременно.

Берёзовая аллея. Солнечный день. Девушка в белом платье – она, Анна – бежит по дорожке и смеётся. Смех у неё звонкий, как колокольчик. Рядом молодой мужчина в военном мундире. Он ловит её за руку, кружит.

«Серёжа! Пусти, увидят же!»

«Пусть видят. Я хочу, чтобы все знали: ты моя.»

Она краснеет. Прячет лицо у него на груди. Я узнаю этот профиль. Это он. Князь. Только живой, настоящий, смеющийся. И такой счастливый, что у меня самой сердце заходится от чужой радости – аж слёзы к горлу подступают.

«Я твоя, – шепчет она. – Навсегда».

Вспышка. Другая картинка.

Та же девушка, но теперь она лежит в постели. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами. Он сидит рядом, держит её за руку.

«Не умирай. Прошу тебя. Я всё отдам. Всё, что угодно».

«Тсс, – она гладит его по щеке. – Не надо ничего отдавать. Ты нужен мне живой».

«Я не смогу без тебя».

«Сможешь. – Она улыбается – слабо, еле заметно. – Ты сильный. Ты сохранишь всё, что мы любили. Дом. Картины. Память. Обещай мне».

«Обещаю».

«И не становись чудовищем. Оставайся человеком. Хотя бы внутри».

Он плачет. Прямой, высокий, невозмутимый – а плачет, как ребёнок. Целует её руки.

«Обещаю, Аннушка. Обещаю».

Её глаза закрываются.

— …Варвара? Варвара, вы здесь?

Меня трясут за плечо. Я открываю глаза – и вижу встревоженное лицо Павла. Он держит меня за локоть, поддерживает. Вид у него такой, будто он ожидал этого. Будто знал, что это случится.

— Вы стояли и не двигались, — тихо говорит он. — Я окликнул вас три раза. Я… испугался.

Я моргаю. Смотрю на свои руки. Пальцы всё ещё касаются таблички. Перчатки на месте. Всё по правилам. А видение было таким реальным, что я до сих пор чувствую запах травы и слышу её смех.

— Всё нормально, — говорю я, но голос хриплый, будто я час проплакала. — Просто… задумалась.

Павел смотрит с сомнением. В его глазах – что-то странное. Жалость и страх.

— Вы не первая, — тихо говорит он. — Другие реставраторы тоже… задумывались. И уходили. Один сказал, что видел девушку живьём. Другой – что слышал голоса. Третий просто убежал и не вернулся.

Я сглатываю. Спрашивать «а вы что думаете?» боюсь. Но язык опережает мозг:

— А вы? Что думаете вы?

Павел оглядывается на дверь – не подслушивает ли кто. Потом наклоняется и шепчет:

— Я думаю, что в этом доме много тайн. Моя семья служит князьям почти двести лет. Мой прапрадед, Карл Штольман, был доктором. Он лечил и Аннушку и князя… после того, как Анна умерла.

— Откуда вы…?

— Он оставил записи. Дневники. Я их читал. — Павел кривится. — Но если честно не дочитал. Страшно!

— О чём вы?

— О том, что написано в дневнике. Мой прапрадед писал о «чёрном человеке», который приходил к князю. О сделке. О вечности. А потом в дневнике вырваны страницы.

— Вырваны? Кем?

— Не знаю. Может, самим князем. Может, моим прадедом. Или тем, кто не хотел, чтобы тайна раскрылась. — Павел сжимает губы. — Но одно я знаю точно: вы похожи на неё. Вы пришли именно сейчас, через двести лет. Это не совпадение.

— А что тогда? — Я чувствую, как голос срывается на фальцет.

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Проклятие. Судьба. Причина, которую я не понимаю. Но я знаю, что вы нужны князю. И он нужен вам. Не спрашивайте зачем – я всё равно не отвечу.

Он протягивает мне договор.

— Подпишите. И приходите завтра. Я могу дать вам почитать дневник. Только князю ни слова. Он не знает, что я его нашёл.

Я смотрю на бумагу. Ручка дрожит в пальцах.

— Это безумие, — говорю я. — Всё это – безумие.

— Возможно, — соглашается Павел. — Но вы всё равно подпишете. И получите аванс.

— С чего вы взяли, что…?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Потому что вы не сбежали сразу. Потому что вам так же интересно, как и мне. И потому что, если честно, князь – он… затягивает. Как болото. Как чёрная дыра. Я несколько раз пытался вырваться – и не смог. А вы пришли двадцать минут. И уже влипли.

Я открываю рот, чтобы возразить.

И закрываю.

Потому что он прав.

Я ставлю подпись. Пальцы не дрожат. Я умею принимать решения быстро – иногда даже слишком. Бабушка говорила: «Варя, ты как муха – сначала влетаешь, вляпываешься и только потом думаешь». Что ж, влетела так влетела.

— Завтра, — говорю я. — В десять. Я приду.

Павел кивает. Передает мне конверт с авансом. В его взгляде – благодарность и тревога одновременно.

У ворот я снова вижу её. Фигуру в чёрном платке. Она стоит у фонарного столба и смотрит. Не мигая. Сквозь меня.

Я не оборачиваюсь. Не дам ей удовольствия. Только кулаки сжимаю до кровавых следов: «Ты не запугаешь меня, старая ведьма».

Но в глубине души холодно. Очень холодно.