Czytaj książkę: «Наследие шарлатана»

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, обрывками, продираясь сквозь липкую пелену боли, пульсирующую ровным, неумолимым ритмом. Каждая такая пульсация вызывала рой багровых искр и новый приступ боли. Не было ни мыслей, ни воспоминаний. Только ощущения. Только ритм боли и багровых искр.

Холод. Появилось новое ощущение. То место, что было вокруг ритма боли и искр было сырым и холодным. Холод запускал свои тонкие пальцы внутрь этой вселенной, полной пульсации боли и трогал, касался, оглаживал, проникал в самые глубокие недра.

Касание. Нет, не касание, уколы. Что-то твёрдое и острое колет этот комок боли. Снаружи. Как и холод с сыростью. Получается, есть то, что снаружи, и то, что внутри. Внутри пульсирующая боль, снаружи холод сырость и уколы, появилась первая мысль.

Рассуждение. Сравнение. Пульсация боли подобна рокоту большого барабана. Он когда-то ходил на концерт больших японских барабанов. Звуки и вибрации пробирали до самых печёнок. Звуки, там были звуки. А тут – тишина. Тишина, боль, холод и сырость. Промозглость. Вот правильное понятие. Когда холодно и сыро, то это называется «промозгло».

Запах. Запах появился внезапно. Не запах, вонь. Смрад. Прелая солома, пот, металлический запах кровь, сладковато-тошнотворный гной, уксус, горелое мясо, дым, пыль, сено. Вся эта какофония ввинчивалась в маленькую вселенную пульсирующей боли и оседала в ней противным маслянистым налётом, который дела боль ещё более невыносимой.

«Итак, тут есть то, что внутри и то, что снаружи», — появилась новая мысль. — «То, что внутри болит, а то, что снаружи промозглое и вонючее».

Положение. Появилось ощущение верха и низа. Вселенная, полная пульсирующей боли и багровых искр, перестала быть бесконечной, обрела границы и формы. То, что колет и пахнет прелой соломой, оно снизу. А промозглое, оно, оказывается, по бокам и сверху.

Звук. Внешний мир, расположенный за границами пульсирующей боли, наполнился звуками. Откуда-то издалека доносились пение, стук и взрывы хохота. Где-то что-то грохотало и звякало. А тут, совсем рядом, доносились голоса. Мужской голос, хриплый, не слишком-то трезвый, пропитанный самодовольством и скукой вещал:

— а коли гной идёт жёлтый, да с духом, — прикладывай раскалённое железо, слышишь, мальчишка? Железо докрасна кали, и прижигай, покуда не почернеет! Никаких этих шарлатанских припарок! Каленое железо да искренняя молитва Эскулапу, заступнику нашему — вот единственные лекари, коим ведом путь истинный! Внял ли, бестолочь?

— Внял, мастер Годфри! — отозвался мальчишеский голос, в котором звучал искренний страх. — Всё запомнил, что Вы сказать изволили

— Да что ты мог запомнить, дурачина! — возмутился мастер Годфри, судя по звуку, сопровождая свои слова полновесным подзатыльником.

«Что вообще происходит?» — возникла недоумённая мысль. — «Где я? Кто я?»

Новая волна воспоминаний обрушилась на маленькую вселенную. Большие люди, шарики, цветы, сонные и какие-то взволнованные дети. Школа. Уроки. Оценки. Олимпиады. Победы. Гордость школы. Золотая медаль. Университет. Студенческое научное общество. Бакалавр. Красный диплом. Магистратура. Ещё один красный диплом. Аспирант. Кандидат наук. Надежда отечественной биохимии. Белые стены. Микроскопы. Пробирки. Сепараторы. Шкафы. Столы. Лаборатория. Успехи. Новые лекарства. Новый антибиотик уже почти готов. Белая вспышка. Крики лаборантки. Обугливающаяся плоть, сползающая с костей. Темнота.

«Я — Алексей Ковалёв. Я погиб при взрыве в лаборатории»

Вторая волна воспоминаний захлестнула его. Длинная, ухабистая дорога в телеге, холодный дождь, стекающий за воротник заношенной рубахи. Уставшая женщина с потухшим, опустошенным взглядом — мать? тётка? — которая сунула ему в руки узелок с парой яблок и черствой краюхой хлеба и сказала, не глядя в глаза,

— Слушайся мастера, Алекс. Не перечь. Работай. Выживай.

Холодная, промозглая, пропахшая теми же запахами мастерская. Грубые толчки, подзатыльники, щипки. Постоянные унижения. Вечный, ноющий, как зубная боль, голод. И самый яркий, пронзительный, выжженный в памяти образ: мастер Годфри, его длинное, жёлчное лицо, искажённое немой злобой, заносит над ним тот самый деревянный молоток для обезболивания при операциях — массивную колотушку, которой он бил болящего по голове, дабы сознание того покинуло и болящий не мешал ему своими воплями копаться в ранах. И всепоглощающий страх, бессильный, детский ужас, от которого сводило живот и перехватывало дыхание. Последнее, что помнил Алекс, — это короткий свист дерева в воздухе, ослепительную вспышку боли в затылке, смешавшуюся со звоном разбивающейся стеклянной посуды, которую он нес, и наступающую тьму.

«Я Алекс. Ученик целителя. Я погиб от удара деревянным молотком».

Он лежал, парализованный этим двойным потоком воспоминаний, двумя жизнями, столкнувшимися в дикой схватке внутри одного, слишком хрупкого и молодого тела. Учёный и слуга. Будущее, устремлённое вперёд, и тёмное, беспросветное прошлое. Он пытался ухватиться за знакомые, чистые образы: белые стены современной лаборатории, стройные ряды колб и пробирок, тихий, успокаивающий гул центрифуг, уважительные взгляды коллег, запах стерильности и этилового спирта. Но они таяли, как дым, вытесняемые скрипом половиц, кашлем мастера Годфри, уханьем совы где-то на улице и всепроникающим, тошнотворным смрадом, который был теперь его миром.

Он заставил себя раскрыть глаза. Глаза не хотели раскрываться. Ресницы слиплись то ли от крови, то ли от гноя. Пришлось помогать руками. Оказалось, что он лежал на лавке у стены. На лавку был брошен тощенький тюфячок, от которого как раз и пахло прелой соломой и потом. Его тело было накрыто тонким засаленным шерстяным одеялом, которое было грязным настолько, что совершенно не грело, а просто придавливало сверху.

— Твою ж мать— Просипел он пересохшим горлом. — Попаданец, растудыть тя налево. Здравствуй, грузовик–сан.

Он огляделся, пытаясь понять, где-же он находится. Память Алекса услужливо подсказала — это чулан, где Годфри хранит запасы снадобий и ингредиенты. А, заодно, это его, Алекса, спальня.

Вход закрывала занавеска. Когда-то бывшей цветной, а теперь ставшая грязно-бурой Сводчатый низкий потолок был чёрным от копоти и густо затянут паутиной, в которой висели высохшие мухи. Свет жёг его воспалённые, чувствительные глаза — его давала одна-единственная сальная свеча, закреплённая на грубо сколоченном столе, заваленном странными, пугающими инструментами. Он медленно, преодолевая головокружение, перевёл взгляд по комнате. В полумгле, за пределами маленького круга света, он различал жутковатый инструментарий своего нового хозяина: тускло поблёскивающие металлом длинные ланцеты с пятнами ржавчины и засохшей крови, пиявки в мутной, зацветшей банке, медные чаши и тазы для крови с тёмным налётом на дне, глиняные горшки с засохшими внутри следами неведомых, подозрительных снадобий. Это была не лаборатория. Это была камера пыток, причём садистски беспорядочная и грязная. На полках, заставленных склянками с мутными жидкостями и осадками, темнели засушенные летучие мыши, лапки лягушек и пучки растений сомнительной свежести. Воздух в крошечной комнатке был густым, спёртым и тяжёлым, им было трудно дышать, и каждый вдох приносил новый, отвратительный букет ароматов, въедающихся в одежду, в волосы, в саму кожу.

Память Алекса испытывала перед всей этой коллекцией благоговейный трепет от мудрости целителя. Память Алексея бунтовала и требовала немедленно вылить всё это в канализацию. А помещение засыпать хлоркой. Желательно, под потолок.

Алексей медленно, со стоном, вырвавшимся помимо его воли, приподнялся на локте. Голова закружилась, и его на секунду охватила тошнота, горький привкус подкатил к горлу. Он сглотнул, зажмурился, и, когда мир перестал плыть, посмотрел на свои руки, вцепившиеся в край тюфяка. Худые, с тонкими, не по годам жилистыми пальцами, в царапинах, синяках и заусенцах. Чужие руки с грязью под ногтями. Он сжал ладонь в кулак, наблюдая, как напрягаются незнакомые, слишком тонкие сухожилия, как кожа натягивается на костяшках. Это было чудовищно, нереально. Как самый страшный кошмар, из которого не можешь проснуться, как ни бейся и сколько себя ни щипай.

Он провёл дрожащими пальцами по своему лицу, ощущая под кожей выступающие скулы, незнакомый, более короткий и прямой, чем его собственный, контур носа, тонкие, потрескавшиеся губы. Лицо подростка. Чужое лицо. Его новое лицо. Его новое чужое лицо.

— О, проснулся наш соня! — раздался прямо над ним язвительный, простуженный голос. Из-за занавески, шаркая деревянными башмаками по грязному полу, вышел мужчина.

Высокий, сутулый, в кожаном фартуке, запачканном бурыми, ржавыми и зеленоватыми пятнами, чье происхождение Алексей боялся даже предполагать. Его лицо, с крючковатым носом и маленькими, близко посаженными, подслеповатыми глазками-бусинками, было искажено привычной, брезгливой усмешкой. Это и был мастер Годфри. И Алекса-слуги этот человек ассоциировался со страхом, болью и унижением. Его длинные, костлявые, нечистые пальцы, всегда готовые сжать в кулак или больно ущипнуть за плечо, сейчас постукивали по бедру в нетерпении.

Для Алексея же он был живым воплощением всего того невежества, жестокости и грязи, которые, судя по окружающей обстановке, царили в этом мире.

— О, очухался наконец-то, дармоед! — проскрипел он, вытирая сальные руки о фартук. — Я уж думал, придется мортусов звать. А у меня лишних монет нет, чтобы каждого недоумка хоронить. Ан, ошибся. Земля, видать, не принимает тебя. Похоже, ты нахрен не сдался Плутону. А ну, поднимайся, ленивая скотина! Хватит валяться! Зря, что ли, я тебя кормлю? Бери ведро! Иди пол мой в зале! Не Генриху же эту работу поручать? За его обучение мне хотя бы платят!

Алексей попытался что-то сказать, найти слова, протест, объяснение, но из его пересохшего горла вырвался лишь хрип, беззвучный шепот. Он кашлянул, и каждый спазм отдавался свежей, острой болью в затылке, где зрела здоровенная шишка. Голос не слушался, слова путались и рассыпались, не долетая до сознания.

Собственно, это его и спасло. Потому что, первым желанием Алексея было сказать что-то типа «Кто Вы? Что Вам от меня надо? Я Вас не знаю, оставьте меня в покое!» Что, скорее всего, привело бы его к крайне нежелательным событиям. Однако, его тело, Тело Алекса, прекрасно помнило, как надо, а главное, как не надо общаться с мастером Годфри и напрочь отказалось воспроизводить подобные звуки. Тело помнило, хочешь выжить - молчи и не выделяйся, опусти глаза, подчиняйся. Иначе будет только хуже. Могут убить, в этот раз насовсем, и прикопать в мусорной куче на заднем дворе. Даже костей не останется. Никто и не спросит, куда подевался ученик целителя Алекс. Сбежал, вот и весь сказ. Искать уж точно никто не будет.

— Чего вылупился? — Годфри шагнул ближе, и Алексея накрыло волной его личного амбре — пот, чеснок и перегар. — Или мозги последние отшибло? Забыл, что вчера старик Бартоломью приходил? Старый, а кровь — как у быка, густая, тёмная. Две миски спустил, глядишь, от червей в голове поможет.

Алексей непонимающе уставился на целителя.

— Почти поправился, сердечный, уж на ноги встал, из дверей, слышь ты, сам вышел! — с гордостью добавил Годфри. — Шатался, правда, но это от того, что бесы выходили.

«Две миски крови? У старика?»

Парень застыл, чувствуя, как холодок ужаса ползет по позвоночнику. Разум учёного мгновенно произвел расчет.Две полные миски — это около литра. Литр венозной крови. У пожилого человека, вероятно, страдающего гипертонией и атеросклерозом.

Это не лечение. Это гиповолемический шок.

Старик Бартоломью «вышел сам» на адреналине и гипоксии мозга. Скорее всего, он потерял сознание за углом и умер в канаве, или умрет сегодня ночью от острой сердечной недостаточности.

— На тебе лица нет, — проворчал Годфри, сверля его взглядом. — Бледный, как поганка. И глаза у тебя какие-то странные. Смотришь, как одержимый, не иначе бесы в тебя вселились, когда сознание терял. Надо будет окурить тебя можжевельником потом. А может, и клизму из отвара полыни с чесноком сделать, да погорячее, чтобы нечисть из нутра выгнать.

«Клизма из полыни с чесноком? Это же химический ожог слизистой кишечника!»

Алексей понял, что его взгляд, взгляд взрослого, образованного человека, анализирующего и оценивающего ситуацию, выдаёт его с головой. В глазах слуги Алекса не может быть ни этой пристальности, ни ужаса первопроходца, заброшенного в глубину тёмных веков. В его глазах должны быть только покорность, тупой страх и желание угодить. Он потупился, стараясь изобразить именно это, сгорбился, вжал голову в плечи, сделал свой взгляд пустым и потухшим — так, как делал это всегда Алекс, когда чувствовал опасность.

— Простите, мастер, — добавив в голос побольше подобострастия, прохрипел Алексей. — Голова кружится. Руки у вас больно уж сильные. Вы, поди, и кузнеца сильнее будете! Знатно Вы меня, дурака криворукого, приласкали.

— Голова! — фыркнул Годфри, но в его свиных глазках мелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения, удовольствия от проявленной власти. — У тебя, щенка, и головы-то настоящей ещё нет. Одни сопли да ветер промежду ушей. Ты думать должен не своей башкой, а моими указаниями! Понял? — Понял, мастер!

— Ну, раз понял — бери ведро. Иди и мой. И чтоб чисто было! А то, гляжу, ты совсем разленился. Это от дурной крови. Надо тебе её выпустить, враз работать шустрее будешь!

При упоминании о «выпуске крови» Алексея прошиб холодный пот. Взгляд сам собой метнулся к столу, где среди крошек хлеба и мушиных трупов валялся ланцет.Грязный. С пятнами ржавчины и засохшей бурой корки. На лезвии, если присмотреться, можно было увидеть микроскопические зазубрины.

«Этим? Вскрыть вену? В этом хлеву?»

Это был не просто риск. Это был смертный приговор. Сепсис. Газовая гангрена. Столбняк.

Он понял, что, если этот мясник к нему прикоснется своим ножом — он труп. Второй раз за неделю. И на этот раз умирать придется долго и мучительно, гния заживо.

— Слушаюсь, мастер, — торопливо кивнул Алексей, не поднимая глаз, отрабатывая свою роль до конца. Он увидел в углу знакомое деревянное ведро с мутной, давно не менявшейся водой, в которой плавало несколько мёртвых мух и комочков грязи, и вонючую, слипшуюся в комок, жёсткую тряпку. Чужая память тут же услужливо подсказала, что это его ежедневная, малоприятная, но жизненно важная обязанность. Он взял ведро, с трудом удерживая равновесие, чувствуя, как дрожат его ослабевшие руки, и вышел из-за занавески в основное помещение лавки.

Лавка оказалась небольшой, слабо освещенной комнатой с грубым, заляпанным прилавком. На открытых полках за ним стояли ряды склянок и пузырьков с мутными жидкостями и осадками, висели связки сушёных, пыльных трав, лежали несколько потрёпанных свитков пергамента, испещренных кривыми значками. Воздух здесь был ещё гуще, ещё насыщеннее и тяжелее теми же запахами — гнили, дешевых трав и старой, запекшейся крови. На полу, возле массивного деревянного кресла с ремнями для фиксации и медным поддоном внизу, зияли тёмные, липкие, почти чёрные пятна. Рядом валялась окровавленная, брошенная на произвол судьбы тряпка, и Алексей с отвращением увидел, как по этому грязному щелястому полу деловито ползет упитанный рыжий таракан. В углу стояла деревянная кадушка. Алексей походя заглянул в неё. В кадушке обитали, поджидая очередного пациента, жирные пиявки.

«Герудотерапия», — кивнул своим мыслям Алексей. — «Вот, только, вряд ли её тут используют по назначению. Скорее всего, это облегчённый вариант кровопускания».

Он опустился на колени, ощутив холод и сырость подгнившего пола даже сквозь тонкую ткань штанов. Сгрёб в ладони холодную, вонючую, отсыревшую тряпку и начал водить ею по липким от крови и грязи половицам. Каждое движение, каждый взмах отзывался тупой болью в висках и затылке. А в груди ещё сильнее головной боли грызла обида на эту мировых размеров несправедливость. Он, лауреат престижных научных премий, автор десятков статей, публиковавшихся в журналах мирового уровня, человек, чьи исследования в области синтеза новых антибиотиков могли в будущем спасти десятки тысяч жизней, теперь ползал на коленях в грязи, в помещении, больше похожем на бойню, смывая последствия варварского, бессмысленного ритуала, который в этом мире с гордостью называли «лечением».

Горькая, едкая обида и отчаяние подступили к горлу. Хотелось бросить тряпку, забиться в угол и завыть от бессилия.Но он понимал: это конец. Слабость — это смерть. Годфри, просто-напросто, забьет его насмерть и даже не заметит, спишет на «бесов» или «дурную кровь». И не будет звать этих таинственных мортусов, а прикопает по-тихому в той мусорной куче, которая сохранилась в памяти Алекса. И денег тратить не надо на похороны.

«Выживай», — сказала та женщина в воспоминаниях.«Я выживу», — мысленно ответил ей Алексей, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Я ученый. Я знаю законы природы. А этот мир, при всей своей дикости, всё равно подчиняется физике, химии и биологии. Они эти законы не знают, а я знаю. И в этом моё преимущество».

Отчаяние начало отступать, уступая место холодной, злой решимости. Годфри — не врач. Он шарлатан. Он опасный фактор среды. Как вирус. И с ним нужно бороться соответствующими методами. Но, физически это тело слишком слабо, чтобы противостоять угрозе напрямую. Придётся хитрить. Придётся тянуть время.

Он, пока что, был в ловушке. В теле бесправного даже не подмастерья, а жалкого слуги, в мире, который, судя по всему, застрял где-то на уровне самых мрачных лет европейского Средневековья, с его антисанитарией, жестокостью, верой в демонов и мракобесием. Мире, где лучшим, проверенным лекарством от гноящейся, инфицированной раны было раскалённое докрасна железо, а лучшим средством от головной боли — топор.

Мысль об этом, о всей этой медицинской дикости, заставила его содрогнуться уже не только от отвращения, но и от ужаса. Как учёный, как биохимик, он понимал всю глубину катастрофы. В таких условиях даже маленькая царапина, заноза, порез могли стать смертным приговором. Инфекция. Заражение крови. Сепсис. Антибиотиков здесь не было и в помине. Асептики и понятия о стерильности, судя по состоянию одежды мастера Годфри, да и его самого, не существовало в принципе.

Здесь, в этом мире, царил не писанный, но оттого не менее суровый закон микробов и бактерий, против которых у местного населения не было никакой защиты, кроме грубой, неспецифической силы собственного иммунитета, который, в свою очередь, постоянно и методично подтачивался голодом, холодом, тяжелым трудом и такими же «целителями», как Годфри.

— Эй, соня! Опять уснул? — заорал Годфри из своей каморки. — Шевелись там! А когда закончишь, золу из камина выгреби и новых дров принеси со двора!

Слово «зола» прозвучало в голове как выстрел стартового пистолета. Алексей замер с тряпкой в руке.

Зола. В очаге полно древесной золы. Это карбонат калия. Поташ. На кухне, он помнил памятью Алекса, стоит горшок с топлёным свиным жиром — вонючим, прогорклым, но жиром. Жир. Зола. Вода.

В голове сама собой всплыла формула.

Триглицериды плюс щелочь при нагревании равно мыло и глицерин.

Реакция омыления.

Это же элементарно. Это химия седьмого класса средней школы. Но здесь, в этой вони, среди грязных тел, вшей и крови, это знание было дороже философского камня.

Мыло. Настоящее, моющее, дезинфицирующее мыло. Не песок, не глина, не просто вода. ПАВ. Поверхностно-активное вещество. Оно разрушает липидную оболочку бактерий и вирусов. Оно смывает грязь.

Алексей посмотрел на свои грязные руки. На тряпку. На пятна крови. У него появился план. План, который требовалось реализовывать со всей осторожностью, на которую он только был способен. Чтобы Годфри ни о чём не догадался. А то не избежать ему сперва обещанной клизмы, потом, кровопускания, а там и до мусорной кучи рукой подать.

Но вечером Или ночью, когда старый пьяница напьется своего дешевого пойла и захрапит

Он приступит к делу. Это будет его первый шаг. Первый маленький островок порядка и чистоты в этом океане хаоса. Он просто вымоет руки. По-настоящему.

Это казалось смешной, ничтожной целью для человека из двадцать первого века. Но здесь и сейчас это была граница между жизнью и смертью. Между человеком разумным и грязным животным, которым его считал мастер.

— Уже почти закончил, мастер! — крикнул он. Голос окреп. В нем появилась сталь. — Потом зола и дрова. Будет исполнено, мастер!

Он намочил тряпку в ведро и начал тереть пол. Движения стали четкими, экономными, почти механическими. Страх ушел, загнанный в дальний угол сознания волей учёного. На его место пришел холодный расчет.

"Я выживу, — думал он, оттирая бурое пятно. — Потому что я знаю то, чего не знаете вы. Вы молитесь богам, чтобы рана не загноилась. А я знаю, почему она гноится. И я знаю, как это убить. И убью! Дайте только срок. И если Годфри не убьёт меня раньше."

Закончив с полом Алексей нашёл в своей каморке глиняный горшок со сколотым ободком и сгрёб в него золу и уголья из очага. Разумеется, весь измазавшись в этой самой золе.

"Золушок, блин," — подумал он, толкая скрипучую дверь, ведущую на задний двор. — "Где мой фей-крёстный?"

Припрятав горшок неподалёку от той самой мусорной кучи, которая мнилась венцом карьеры Алексу, он огляделся. Обстановка не слишком-то радовала. Хотя, с другой стороны, она, явно, обнадёживала. Вокруг был не город. Он очутился или в какой-то большой деревне, или в селе. Во всяком случае, это точно была сельская местность. Потому что у окружающих домов заборы охватывали приличные куски земли вокруг, очевидно, ограничивая доступ к огородам. У Годфри огорода не было. Да и участок земли был не так чтобы очень уж большим. Но несколько строений хозяйственного назначения и будочка для размышлений в наличии были. Алексей обнаружил дровяник, набрал полную охапку дров и понёс их в лавку.

"Дровпром. Мы несём тепло и уют в каждый дом" — подумал он и сам удивился тому, насколько спокойно он отнёсся к факту своей смерти.

"Интересно, это у меня шок и ночью будет истерика, или это просто философское отношение к данному вопросу"? — размышлял он, раздувая огонь в очаге. — "Не хотелось бы истерику. Времени на неё нет."

Глава 2

Тьма за стенами лавки сгустилась, став почти осязаемой. Сквозь закопчённое стекло одинокого окошка не просачивался ни лунный свет, ни отблески факелов проходивших дозоров с улицы. Лишь изредка доносился отдаленный лай пса, нарушавший звенящую тишину. Мрак в лавке был такой непроглядный, словно его можно было потрогать. Алексей сидел, скорчившись, на своем жалком тюфяке, затаив дыхание и вслушиваясь. Он не сводил взгляда с тёмного прямоугольника занавески, за которой раздавался мерный, тяжёлый храп Годфри. Сегодня у мастера был удачный день, и на сон грядущий он приговорил бутылку вина. Так что была надежда, что целитель проспит до утра не просыпаясь. Храп был для Алексея сигнализацией и знаком, что можно начинать действовать.

Алексей помнил, что кустарный способ изготовления мыла из жира, тем более, такого качества, которое было ему доступно, сопровождается весьма сильным запахом палёного сала. Так что, о том, чтобы проводить варку в доме не могло быть и речи. Годфри, даже пьяный в дым, учует запах и придёт разбираться. Следовало выбраться из дома и найти укромное место.

Засов задней двери, заранее смазанный тем же самым прогорклым салом, тихонько скрипнул, выпуская Алексея на задний двор, под звёздное небо. В лавке на ночь остались только они с Годфри. Второй ученик, мальчишка Генрих, уходил спать в дом родителей и приходил только утром.

Ещё с вечера, когда он выносил золу из очага и затаскивал охапки свежих дров, он присмотрел себе уютный закуток около мусорной кучи. Если, вдруг, у соседей проснётся бдительность, он всегда может сослаться на то, что мастер Годфри приказал ему избавиться от мусора. Почему ночью? Распоряжения мастера не обсуждаются. А мастер не докладывает ему о причинах. Например, чтобы не беспокоить уважаемых соседей смрадным дымом. Или, потому что днём и так работы много. А ночью он, Алекс, нагло спит и ничего полезного не делает. Или...

Времени у Алексея было мало. Поэтому он решил использовать так называемый "горячий" метод. В отличие от "холодного", который требовал настаивания золы в течение нескольких дней, "горячий" метод позволял получить щёлок за пару часов. Правда, он был гораздо опаснее для мыловара, у которого не было ни защитных перчаток, ни лицевого щитка.

Алексей выкопал ямку в земле и в ней развёл небольшой костёр. При дрожащем свете пламени он стал готовить густую кашицу, смешивая золу с небольшим количеством воды в глиняной миске. Костёр разгорелся и Алексей прокалил получившуюся кашицу на огне, получив "спек" - концентрированную щелочную массу.

Затем, осторожно переложив спек у горшок и залив водой, Алексей начал варить получившийся зольный отвар. Его следовало кипятить несколько часов, тщательно следя, чтобы жидкость не убегала и не выкипала. В этом ему помогала та миска, в которой он готовил спек.

Когда этап кипячения завершился, Алексей профильтровал получившийся щёлок через кусок плотной тряпки в другой горшок, который снова поставил на огонь. Теперь подготовительный этап завершился и можно было приступать к процессу варки мыла. Алексей растапливал в миске жир и выливал его в щёлок, тщательно помешивая варево палкой. Варево пенилось и пыталось вырваться наружу, но Алексей каждый раз усмирял его.

Наконец, у него получился "мыльный клей", густая масса, которая нехотя затягивала прочерченную палкой борозду. Процесс был почти завершён. Алексей бросил в варево горсть крупной соли. Этап "отсолки". Соль вытягивает лишнюю воду из мыла и остаётся только собирать всплывающие хлопья мыла и утрамбовывать из в форму. Формой снова послужила та самая щербатая миска, которая уже поработала и ёмкостью для приготовления каши из золы, и крышкой для горшка. Мыла набралось много. Почти половина миски. Правда, и жира из горшка убыло прилично. Ну да Годфри в этот горшок и не заглядывал уже давным-давно. А обувь ему Алекс натирал жиром именно из него. Так что, Алексей полагал, что ему вполне удастся отбрехаться о причинах исчезновения старого сала.

Алексей тщательно отмыл и оттёр песком, насколько это было возможно в затухающем свете костра всю использовавшуюся в его опыте посуду. Потом, затушив костёр "по-пионерски", Алексей замёл головешки, угли и золу в мусорную кучу и направился досыпать. Восток уже начинал светлеть и следовало ухватить хоть немного сна. Недосып вкупе с голодом - это не то, что нужно молодому организму. Но выбирать особо не приходилось. Или недосып, или жизнь в грязи.

Забравшись на свой тюфяк и укрывшись не дававшим тепла одеялом, Алексей, проваливаясь в сон, размышлял о том, что только что совершил. О простом и элегантном принципе омыления. О том, как едкая щёлочь, сама по себе разъедающая живую плоть, вступая в реакцию с жиром, рождала нечто совершенно новое, с иными свойствами — вещество, очищающее грязь, уничтожающее жир и запах. В этом была своя, особая алхимия. Своя, странная поэзия. В этом проклятом мире, полном боли, жестокости и тотального невежества, он сумел создать крупицу чистого, прикладного знания. Крупицу порядка, добытую из самого сердца хаоса.

С этими патетическими мыслями он и провалился в глубокий, без сновидений, сон измученного честным трудом человека.

***

Утро пришло грубо, внезапно и без всякого предупреждения, зато с резким пинком в ребро.

— Вставай, тварь сонная! Уже давно светает, солнце встаёт, а ты, дармоед, разлёгся как граф на любовнице!

Алексей вздрогнул всем телом и резко, по инерции, сел, сердце бешено заколотившись. Он проспал. Глубокий, тяжёлый сон, вызванный нервным истощением, полностью сковал его. На секунду его охватил панический, слепой страх, наследие Алекса, но тут же, словно щит, его сменила холодная, собранная готовность. Он нащупал миску, спрятанную под тюфяком. Пока всё было спокойно.

— Виноват, мастер. Уже бегу. Сейчас, сию минуту, всё будет готово — пробормотал он, опустив глаза, стараясь говорить, как можно более покорно и подобострастно.

Годфри, красноглазый, не выспавшийся, дышащий перегаром и, как всегда, раздражённый, что-то невнятно бурчал себе под нос, копошась у прилавка и расставляя склянки. Сегодня ему, похоже, было не до изощрённых придирок к своему подмастерью, его собственные мысли были заняты чем-то другим. Парень подозревал, что тот мучился головной болью от похмелья. Алексей молча, не поднимая головы, принялся за утренние обязанности — подмёл пол жалким веником-голяком, вынес вонючее ведро с сором во двор, поставил воду греться на очаг. Руки его после вчерашнего эксперимента горели и чесались, но теперь это жжение было почти приятным, согревающим. Напоминанием о его маленькой, тайной победе.

После скудного завтрака, состоявшего из черствого хлеба и жидкой, почти пустой похлёбки, Годфри неожиданно и благосклонно объявил, что уходит по срочным делам — к местному священнику, у которого, по его словам, «скрутило почки и пучит живот».

— Понял, балбес, у какого великого человека ты учишься? — вопросил он Алексея. — Сам Святой Отец Бенедикт прибегает к моим услугам!

— Мастер, Вы величайший целитель! — подобострастно поклонился парень, искренне надеясь, что занятый своим величием цирюльник не распознает сарказма в его голосе и не увидит ехидной усмешки на его лице.

— Смотри у меня тут без дела не околачивайся, паразит! — рявкнул Годфри на прощание, уже стоя в дверях. — Травы все, что вчера заготовили, перебери, просуши, корни мандрагоры истолки в мелкий порошок! И пол ещё раз вымой, чтоб блестел, как зеркало, слышишь! Чтобы я мог в нём своё отражение увидеть!

Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, и деревянная защёлка с громким стуком упала на своё место. Парень облегчённо выдохнул, пронесло. Алексей остался в лавке совершенно один. Тишина, воцарившаяся после ухода Годфри, была оглушительной. Его сердце заколотилось с новой, неистовой силой. Это был его шанс. Не просто создать мыло, но и испытать его, посмотреть, как оно работает, проверить свою теорию на практике.

Он подождал несколько томительных, тянущихся минут, прислушиваясь к шагам за дверью, не вернётся ли хозяин за забытой вещью, и затем, не в силах более сдерживаться, ринулся к своему укрытию. Руки снова задрожали, но теперь уже не от страха, а от щемящего, нетерпеливого предвкушения, от жажды увидеть результат своего ночного труда.

Он осторожно, как хрустальную вазу, извлёк из-под тюфяка плошку с мылом. Мыло застыло, приняло твёрдую, монолитную форму. Оно было серовато-землистого цвета и пахло отнюдь не розами, Но, оно было твёрдым и жирноватым на ощупь.

Вытряхнув его из миски, Алексей ножом настругал мыльных стружек в пустое ведро и залил их горячей водой. Опустил в воду руки и начал их тереть друг о друга. И о чудо. Появилась пена. Слабая, жидковатая, не такая пышная, как у современных моющих средств, но это была самая настоящая пена! На его коже образовалась молочная, белая эмульсия. Он тер, и грязь, казалось, намертво въевшаяся в кожу за всё прожитое Алексом время, начала сперва неохотно, а затем всё более активно отставать, смываться. Не просто размазываться водой, а именно сходить. Он смотрел, как вода в миске быстро мутнеет, становясь серой, и по его лицу, помимо его воли, расползалась первая за всё это время настоящая, не вызванная истерикой или безумием, а искренняя, широкая улыбка. Он чуть не рассмеялся вслух от переполнявшей его радости.

Мыло работало. Оно было уродливым, примитивным, дурно пахнущим, но оно мылилось. Оно очищало. Оно было настоящим.

Воодушевлённый первым успехом, он решился на большее. Он вымыл не только руки, но и лицо, и шею, растирая мыльную пену по коже, с наслаждением чувствуя, как исчезает липкий слой пота и грязи. Ощущение было почти невероятным, забытым. Кожа скрипела от чистоты, дышала. Пахла она, конечно, не французским парфюмом, но это был честный, настоящий запах чистоты. Его чистоты.

На радостях, сменив воду, Алексей выстирал своё одеяло и повесил его на заднем дворе сушиться на солнышке. После чего взялся за выполнения заданий Годфри. Со старика станется снова начать драться, если его поручения не будут выполнены наилучшим образом. Правда, выполнение поручений не гарантировало отсутствия тумаков и колотушек.

Воодушевлённый успехом, Алексей с новой силой принялся за мытьё пола. Он натёр целую горсть мыла в ведро с почти кипятком, с наслаждением наблюдая, как серая стружка растворяется, наполняя воду густым запахом дыма и щёлока. Пена поднималась скудными пузырями, но для него это было зрелищем прекраснее любого фонтана.

Он вёл тяжёлую щётку по полу с почти яростным упорством, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся злость и отчаяние. Въевшиеся за годы пятна — бурые следы крови, тёмные разводы от травяных настоев, липкий слой грязи — медленно отступали, открывая светлую, почти золотистую древесину. Он скрёб щели между досками обломком ножа, выгоняя оттуда вековую грязь, словно выскабливал саму память об унижениях. Мыльная вода проникала глубоко в дерево, и ему казалось, что он очищает не просто пол, а часть этого проклятого мира, завоёвывая для себя крохотный оплот чистоты и порядка.

Он отодвинул бочку с уксусом, передвинул тяжёлый сундук с инструментами, вымыл каждый угол, где годами копилась пыль и паутина. Мышцы горели от непривычного напряжения, спина ныла, но он не останавливался. Когда он наконец выпрямился, перед ним лежал совершенно иной пол — сухой, светлый, по-новому скрипящий под босыми ногами. Вода в ведре была чёрной, как сажа, но это лишь подчёркивало масштаб его победы. Лавка не просто стала чище — она изменилась, и это изменение было целиком его делом.

В дверь постучали. Алексей вздрогнул и метнулся открывать. За дверью стоял Генрих. Как всегда, понурый и испуганный.

— Ой, Алекс, — воскликнул он увидев босые ноги и поднял голову. — А где мастер Годфри?

— Мастер ушёл избавлять Святого Отца Бенедикта от почек и живота, — отозвался Алексей не подумав. — Ну, то есть, от кручения почек и пучения живота, конечно же.

Генрих, не сдержавшись, хихикнул.

— А ты что делаешь?

— Да, вот, буду сейчас травы перебирать, — ответил Алексей. — Мастер мне заданий надавал, просто так сидеть некогда.

— Можно я посмотрю?

— Смотри, конечно. Как-никак у одного мастера учимся. Одни и те же знания получаем.

Алексей снял пучки трав с верёвок, на которых они висели и разложил из на отмытом прилавке. Генрих забрался коленями на скамейку, чтобы видеть, что происходит там наверху. Алексей прикинул, что мальчишка сильно младше его нынешнего тела. Интересно, а сколько ему самому?

Отложив вопрос со своим возрастом "на потом" он приступил к сортировке гербария Годфри. Судя по всему, каждый из пучков травы в понимании Годфри обладал чудодейственной магической силой. А по мнению Алексея большая часть этого гербария годилась только в мусорное ведро. Алексей начал перебирать их с профессиональным любопытством.

"Корень мандрагоры", — мысленно идентифицировал он. —"Из за того, что имеет вид человеческой фигуры, его считали, практически, панацеей. На деле, крайне токсична и вызывает галлюцинации".

"Медуница", — определил он следующую траву, —"За листья в форме лёгких её считали лекарством при туберкулёзе и астме. Лабораторные испытания не подтвердили результативность".

"Печёночница. Те же яйца, только в профиль. В смысле, в печень. Не лечит она желтуху и другие болезни печени. Зато, содержит яд."

"Очанка. Лечение глазных заболеваний, включая глаукому и катаракту. На деле обладает слабым противовоспалительным действием. Серьёзные инфекции не потянет. Но, уже лучше".

"Чертополох. За свои колючки считался средством против укусов змей. На деле не обладает специфическим антитоксическим действием против яда. И от чумы он не защищает. И от сглаза. Зато, улучшает аппетит и работает как желчегонное"

Его пальцы, ещё красные от щёлока, аккуратно разбирали перепутанные стебли. Он отделял почерневшие листья от качественных, выбрасывал попавшийся мусор и насекомых. Работа была монотонной, но она позволяла думать. Он вспоминал лекции по фармакогнозии, науке, изучающей лекарственное сырьё растительного и животного происхождения и продукты переработки этого сырья, химический состав этих растений, их реальные, а не мифические свойства.

«Полынь тысячелистник зверобой крапива, — мысленно идентифицировал он растения, чьи названия и свойства знал ещё со студенческой скамьи. — А это что? Вроде бы пижма, но с примесью чего-то ядовитого».

"О! А вот и вербера! Кто бы сомневался. Заживляет любую рану в мгновение ока. Хоть простой порез, хоть мечом рубанули от плеча до пояса. Нет, кровоостанавливающие свойства у неё есть. Но далеко не такие, как ей приписывают"

«Зверобой — лёгкий антидепрессант, но Годфри, наверное, использует его для изгнания бесов. Крапива — витамины, кровоостанавливающее, а он наверняка лечит ею от сглаза».

Эта мысленная игра — сопоставление реальной науки с местным мракобесием — одновременно забавляла и злила его. Он держал в руках настоящую силу природы, которую эти люди использовали вслепую, как дикари.

Вдруг его взгляд упал на небольшую связку с характерными листьями. «Ромашка аптечная, — с прохладным удивлением констатировал он. — Противовоспалительное, спазмолитическое Наконец-то что-то действительно полезное».

Он отложил её в сторону, решив по возможности сохранить для чего-то более стоящего, чем очередной «отвар от порчи». Перебирая траву за травой, он чувствовал, как в голове рождаются новые планы. Если мыло стало его первым оружием, то эти растения они могли стать его первым арсеналом. Нужно только время, чтобы приготовить из них что-то действительно стоящее — настоящие лекарства, а не шарлатанские зелья. Найти бы ещё спирт!.. Но умеют ли тут его изготавливать? Наверное, ещё нет, иначе Годфри не надирался бы этим кислым винищем.

Уксус! Уксусная кислота создает среду, непригодную для жизни многих бактерий. Это менее эффективно, чем спирт, но в разы лучше, чем ничего. Уксус в лавке точно был! Если сделать отвар антисептических трав и добавить в уксус, может получиться по местным меркам чуть ли не панацея!

Его взгляд упал на ту самую бочку с уксусом, которую он двигал в процессе мытья пола. Резкий, кислый запах, раньше вызывавший лишь гримасу, теперь пах новой возможностью.

«Крепость явно за десять процентов, — профессионально оценил он, втянув щекочущий ноздри запах. — Слишком едкий, нужно разбавить».

Он нашёл пустую, склянку из-под какого-то снадобья и тщательно вымыл её с мыломЖ сопровождаемый удивлённым взглядом Генриха. Действовал он быстро, чётко, почти автоматически: сначала налил чистой кипячёной воды, примерно две трети объёма. Потом, сверху, — густой, мутный уксус, стараясь не вдыхать едкие пары. Жидкости смешались, цвет стал светлее. Он не мог измерить точную концентрацию, но на глаз получилось примерно пять-шесть процентов — достаточно для антисептического действия, но не вызывающее сильных ожогов.

Затем настал черёд трав. Его пальцы, уже успевшие изучить каждую былинку на полках, безошибочно нашли нужные связки.

«Ты, главный, — мысленно обратился он к пучку с мелкими резными листьями, — Тимьян. Мощный природный антисептик, благодаря тимолу».

Он отщипнул несколько веточек, растёр их между ладонями, чтобы высвободить эфирные масла, и бросил в склянку. Аромат стал сложнее, в нём появились пряные, чуть горьковатые ноты.

«А ты для верности, — он взял несколько соцветий ромашки, которые отложил ранее. — Противовоспалительное, успокаивающее. Сработаем коллективно».

Лепестки медленно потонули в мутной жидкости. Он добавил ещё щепотку измельчённой коры дуба для вяжущего эффекта — чтобы «закрывать» раны.

Последним штрихом он плотно заткнул горлышко склянки деревянной пробкой и несколько раз энергично встряхнул её, наблюдая, как внутри кружатся травинки, отдавая уксусу свои силы.

Он поставил склянку в дальний угол одной из полок в его комнатушке-кладовке, и это зрелище наполнило его странным спокойствием. Теперь его тайный арсенал состоял из двух единиц: одно средство против грязи, другое — против невидимых глазу демонов, именуемых в просторечье бактериями. Он был похож на алхимика, проводящего запретные опыты, и это сравнение ему нравилось. В мире, где лечили кровопусканием, его уксусный раствор с травами был оружием из будущего.

Генрих ушёл домой вечером, нагруженный новыми впечатлениями и удивлённый чистым состоянием пола и прилавка.

От Святого Отца Бенедикта Годфри вернулся поздно и пьяный. На сей раз его опьянение было иного свойства — не буйное и самодовольное, а мрачное и сосредоточенное. Он не швырял плащ, а аккуратно, с какой-то неестественной для него точностью движений, повесил его на крюк. Его глаза, обычно мутные от хмеля, сейчас были остекленевшими, будто он увидел нечто, отчего трезвеют даже на дне кружки.

Он прошёл в лавку, не глядя на Алексея, и опустился на скамью с таким видом, будто на его плечи взгромоздили мешок с камнями.

— Подавай ужин, — бросил он глухо, уставившись в одну точку на столе. — И не мельтеши перед глазами.

В лавке повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием цирюльника. Было ясно: визит к священнику принёс не облегчение, а какую-то новую заботу, и эта забота сидела в Годфри занозой, заставляя его пить иначе — не для веселья, а для забвения. Похоже было, что не помогли Святому Отцу лекарства и методы лечения, предлагаемые целителем Годфри.

Глава 3

Следующее утро новой жизни, для разнообразия, решило начаться для Алексея не с крика Годфри или пинка в рёбра, а со стука в дверь лавки. При этом стучали не костяшками пальцев, вежливо и аккуратно, а молотили в дверь кулаком изо всех сил. Так, что дверь дрожала от ударов. Годфри, бурля от негодования на нерасторопность Алекса и нетерпение клиента, сам отодвинул засов и в лавку ввалился здоровенный мужик, внося с собой запах свежего пота и теста.

По воспоминаниям Алекса Алексей пытался установить, где же он оказался, но парнишка был не местным и после того, как он угодил в лавку Годфри, ему не слишком часто доводилось покидать эту лавку. Несколько раз он выходил с Годфри на заготовки ингредиентов и в памяти осталась главная улица этого жилмассива. На взгляд Алексея для города он был слишком маленьким, а для деревни — слишком большим. Кроме того, чтобы очутиться в лесу, они с Годфри проходили через ворота в стене высотой в полтора роста. Алексей для себя решил, что это что-то вроде посёлка городского типа или села. И, судя по всему, сейчас он видел этому подтверждение. В деревнях каждая семья сама ставит тесто для своих нужд. Вошедший мужик, судя по всему, был профессиональным тестомесом. А, может быть, и пекарем. То есть, тут было разделение труда, характерное не для деревни, а для города. Из памяти Алекса удалось извлечь стук молота кузнеца и вид мельницы. И вид центральной площади с лавками. То есть, часть жителей этого населённого пункта не была связана с земледелием напрямую.

Ввалившийся в лавку мужик, притащил на руках субтильного темноволосого мальчишку, лет десяти на вид. Лицо ребёнка пылало нездоровым румянцем, на висках и лбу выступила испарина, его тело тряслось в ознобе. И причина была у всех на виду — на правой ноге ниже колена зияла глубокая рана, ужасно воспалённая, сочащаяся сукровицей и желтоватым гноем. От раны по коже расходились красные дорожки — явный признак того, что инфекция пошла вглубь. У ребёнка начинался сепсис.

Мальчишке требовалась обработка ран антисептиками, иссечение некротизированных тканей и ударные дозы антибиотика широкого профиля, чтобы было время подобрать нужный антибиотик под проникшую в организм заразу. И противостолбнячная сыворотка. Вот, только проблема была в том, что всего этого в мире попросту не существовало. Так что, достать требуемые лекарства было невозможно ни за какие деньги. А это означало либо ампутацию, либо смерть.

— Помоги, мастер Годфри, — прогудел мужик с отчаянием в голосе, — сынишка третьего дня на косу напоролся. Всё хорошо было, и вдруг вот. Бредит, горит весь и на ногу ступить не может

Гримаса недовольства мигом пропала с лица Годфри. Его фигура выпрямилась и приобрела горделивую осанку. С видом профессора, которого потревожили с простым насморком, он махнул рукой на стул с фиксирующими ремнями.

— Сади его туда. Сейчас поглядим, чего с твоим сыном.

Он подошёл и склонился над его раной, чуть ли не уткнувшись в неё носом. Что он там мог разглядеть, учитывая тот факт, что лавка освещалась лишь тусклым светом, с трудом пробивающимся сквозь грязное оконце, Алексей решительно не понимал. Лично он при таком освещении не увидел бы и опарышей, копошащихся в ране.

Целитель же несколько томительно долгих минут разглядывал ногу мальчишки с крайне сосредоточенным видом, хмурил брови и хмыкал себе под нос. Затем, к ужасу Алексея он ткнул прямо в воспалённую рану грязным пальцем с обкусанным ногтем. Мальчик вскрикнул от неожиданной острой боли, а Годфри удовлетворённо крякнул, потёр палец о палец, будто отсчитывая деньги, потом понюхал пальцы и с глубоко удовлетворённым видом произнёс, обращаясь у отцу страдающего мальчика:

— Ну что же, дело ясное. Все признаки налицо. Сия рана наполнилась дурными гнилостными соками, кои отравляют твоему сыну кровь и поднимаются её к самому сердцу и голове. Оттого жар, бред и немочь. Потребно очистить тело от порченой крови, а рану запечатать калёным железом, дабы закрыть болезни отверстую дорогу в тело.

Алексей, как обычно мывший пол, вздрогнул и замер с тряпкой в руке не в силах пошевелиться. Да, он знал о методах лечения в далёком прошлом. Но, одно дело знать, а другое дело — стать участником этих событий. Ужас сковал его.

«Железо? Он хочет прижечь гниющую рану железом? — подумал он, — Убить сопротивляющиеся из последних сил клетки, создать кормовую базу для анаэробной инфекции? Это же прямой путь к гангрене. Если, конечно, ослабленный организм мальчишки перенесёт болевой шок. Это же убийство. Отсроченное убийство под видом лечения».

Пока Алексей стоял, как громом поражённый, Годфри деловито и с наработанной годами сноровкой, принялся готовить свои инструменты. Он достал свой любимый ланцет и даже протёр его о кожаный фартук. Правда, ланцету это нисколько не помогло. За ланцетом настал черёд большой медной чаши для крови. Потом Годфри прикрикнул на Генриха, чтобы тот раздул как следует пламя в камине. В пламя отправился закопчённый железный прут с пластиной на конце. Алексей вспомнил, что в каком-то фильме про ковбоев видел такую штуку. В фильме ей клеймили скот.

Даже сквозь бред, мальчишка с явным ужасом следил, как раскаляется металл из чёрного становясь красным, а затем начиная светиться. Он забился в животной истерике пытаясь вырваться из ремней, которыми Годфри его предусмотрительно пристегнул. Отец мальчика стоял с покорным и испуганным лицом человека, доверившегося известному ему авторитету и беспрекословно принимающему любые его действия за истину в последней инстанции.

— Мастер — голос Алексея прозвучал тонко и неуверенно. — Простите великодушно Может, не стоит жечь? Рана и так сильно воспалена. Может, попробовать очистить её? Промыть уксусом, наложить повяз

Оплеуха прервала его речь, заставив голову мотнуться на тонкой для подростка шее. В глазах засверкали искры. Годфри сгрёб в горсть его рубашку на груди, подтягивая ближе к себе.

— Ты— прохрепел он в лицо Алексею, дыша на того вонью чеснока, перегара и нечищенных зубов, —Ты, выродок, учить меня вздумал? Ты вообще чем меня слушаешь? Дыркой в жопе? Где же это видано, промывать да тем более каким-то уксусом. Ты бы ещё поссать на неё предложил! Запомни, ублюдок, только честное железо может затворить дорогу болезни! Повтори, придурок!

— Только честное железо может затворить дорогу болезни — пробормотал Алексей, заплетающимся языком, косясь на раскалённый прут, который Годфри сжимал в другой руке. — Только честное железо

Годфри перестал его трясти и оттолкнул в сторону.

— Боги ещё не видели такого тупого ученика как этот Алекс. — пожаловался он отцу мальчишки. — Кормлю его, учу его, а всё без толку. Что будет с селом, когда я помру, даже страшно представить.

Алексей, прижимая ладонь к горящей щеке, молча опустил голову. Говорить что-либо было бесполезно. Годфри был не просто шарлатаном, а шарлатаном, полностью убеждённым в своей правоте. Таких не переубедить. Сквозь пелену злых непрошенных слёз он смотрел, как Годфри грубо, без капли жалости полоснул ланцетом по запястью мальчика, отворяя тому кровь. Как ребёнок заходился в крике, закатывая глаза. Как с видом заправского палача Годфри поднёс к ране раскалённый прут. Раздалось резкое отвратительное шипение. В воздухе пополз запах горелого мяса. Крика не последовало, ребёнок потерял сознание и обмяк в ремнях пыточного кресла. Отец стоял бледный, как полотно, сжав огромные кулаки и свято веря, что так и должно быть. Что это и есть исцеление, пусть и через боль.

Годфри же с глубоким удовлетворением осматривал творение рук своих — сморщенную обугленную плоть, считая, что дело сделано. Он снова вытер ланцет о свой грязный фартук и бросил его на стол к груде других инструментов, о которые тот и звякнул, отмечая завершение экзекуции.

Отец, держа на руках бесчувственного ребёнка, смотрел на Годфри с подобострастной надеждой.

— Мастер, А что теперь? Долго заживать будет?

Годфри небрежно бросил остывающий прут камин и с видом профессора медицины изрёк:

— Теперь всё в руках Асклепия. Не забудь принести ему жертвы. А мы, люди, со своей стороны, будем проводниками его божественной воли. Вот тебе мазь из жёлтого воска, сала и толчёных червей. Это чтобы черви в ране не заводились. А вот тебе отвар для очищения крови от скверны. Он горький, но пить его надо четыре раза в день.

Мужчина почтительно кивал, доставая из потрёпанного мешочка несколько медных монет.

— Спасибо, мастер, спасибо! Дай боги вам здоровья! — он осуждающе покосился на Алексея, всё ещё держащегося за щёку, и вышел, унося сына.

Годфри величественно принял плату, сжав монеты в костлявом кулаке, и проводил клиентов до двери. Когда дверь закрылась, в лавке повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Годфри обернулся к Алексею. Его взгляд был холодным и оценивающим.

— Вот видишь, щенок, — его голос прозвучал приглушённо, но оттого ещё более зловеще. — Вот как надо лечить. Не наше дело — жалеть. Наше дело — резать и жечь, выжигать скверну, невзирая на крики. Кто не может вынести боли, тот слаб духом и недостоин здоровья. Боль — это очищение. Запомни это раз и навсегда, дурак!

— Да, мастер, — кивнул Алексей, принимая самый покаянный вид. — Мастер, могу ли я узнать, из чего был Ваш чудесный отвар? Ну, который от скверны в крови.

Годфри с подозрением покосился на него.

— Пижма, полынь и кора вяза, собранные в нужное время и нужным способом, — буркнул он наконец.

— Понял, мастер, — сказал Алексей с ужасом подумав, что полынь и пижма в больших дозах ядовиты, и этот отвар, очень может быть, добьёт ребёнка, если тот, конечно, вообще переживёт сегодняшнее лечение.

— Вот и не лезь со своими суксусами, когда я людям помогаю, — сказал после долгого молчания Годфри. — Это же надо такое удумать. Это всё у тебя от дури в голове. А дурь — от безделья. Давай, наведи здесь порядок. Кровь вылей, пол вымой. Хоть какой-то от тебя толк будет! А не поможет, тогда выпущу тебе дурную кровь, которая тебе такое нашёптывает.

— Поможет, мастер, обязательно поможет! — запротестовал Алексей, отдающий себе отчёт, что первый же разрез грязным ланцетом отправит его на тот свет ничуть не хуже, чем взрыв или киянка.

— Вот и работай. А я пойду, пройдусь.

С этими словами Годфри накинул на плечи потрёпанный плащ, пахнущий дымом и немытой шерстью, и вышел из лавки, громко хлопнув дверью. Вероятно, он направлялся в кабак, чтобы промочить горло после «трудной» работы и похвастаться перед собутыльниками своим сегодняшним «врачебным подвигом».

Алексей остался один в наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием затухающих углей. Он стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и только когда они окончательно затихли вдали, позволил себе выдохнуть. Его руки всё ещё дрожали, а на щеке пылало пятно от пощёчины.

Дрожащими от нервного напряжения руками он поднял ту самую чашу. Тёплая, липкая жидкость плескалась внутри, и её вид и запах вызывали новый приступ тошноты. Он выполнил приказ — выплеснул содержимое в сточную канаву за домом, где тут же с писком сбежались жадные до отбросов крысы, вымыл чашу, принялся скрести пол, снова накрошив в ведро своего мыла. Каждое движение было механическим, каждое действие — бездумным. Его сознание было целиком поглощено тем, что он только что видел.

Перед его внутренним взором снова и снова вставало лицо мальчика, искажённое ужасом, шипение раскалённого железа, запах палёного мяса. И самое ужасное — отец этого ребёнка был благодарен! Он верил, что всё сделано правильно.

Алексей закончил уборку и вышел во двор за дровами. Вечерний воздух был холодным и чистым, но парень не мог им насладиться. Гнев внутри него не утихал, продолжая бурлить забытым на огне котлом. Страх и отчаяние выкипали, уходя паром, и оставался твёрдый колючий осадок. Решимость. Решимость изменить то, что тут именуют лечением.

Вернувшись в лавку с охапкой дров, он бросил их у очага. Его взгляд упал на инструменты Годфри, грязной кучей лежавшие на столе. Ланцеты, пилы для костей, щипцы. Со следами ржавчины и засохшей крови, въевшейся в металл и дерево. Не инструменты — орудия пыток, побывавшие на тысячах казней, которые здесь называли «лечением».

Он представил, как этими же щипцами вырывали зубы, этими пилами отпиливали конечности, этими ланцетами вскрывали вены. И ни разу за все годы их не прокипятили как следует. Они были не просто грязными — они были буквально пропитаны болью и смертью. И завтра Годфри снова возьмёт их в руки, чтобы нести свои «исцеления» очередному несчастному, занося в его раны новую заразу.

Но если их тщательно вычистить, отскоблить до блеска, заточить и прокипятить, они превратятся из орудий пыток в инструменты спасения. Тот же самый ланцет сможет аккуратно вскрыть гнойник, а не рвать живую плоть. Пила — провести точную ампутацию, а не кромсать ткани как дрова. В этом был страшный парадокс: самые ужасные вещи в умелых и чистых руках могли нести исцеление. Проблема была в том, что руки Годфри не были чистыми, и мыть он их не будет ни под каким предлогом.

Взгляд Алексея пробежался по полкам, заставленным мутными флаконами с неизвестным содержимым. В полутьме лавки они отбрасывали зловещие тени, напоминая сосуды с алхимическими ядами. Судя по связкам чьих-то протухших лапок и хвостов, торчащих из ящиков, даже зелье какой-нибудь Гингемы, сваренное по всем канонам колдовства, было бы менее вредным для употребления внутрь, чем эти «целебные» снадобья.

Он мысленно представил, что может плавать в этих склянках — вытяжки из гниющих тканей, настои на заплесневелых кореньях, экстракты ядовитых растений, которые Годфри в лучшем случае просто высушил, а в худшем — даже не потрудился промыть. Аптекарский ад, воплощённый в стекле и глине. И самое ужасное, что люди добровольно пили эту дрянь, веря, что она исцелит их.

Но ведь тут есть и травы. Из них можно изготавливать, хотя бы отвары и настои, которые действительно будут лечить. Проблема только в том, что пациенты идут к Годфри, а не к нему. И слушать будут мастера, а не ученика. Да какого там ученика, слугу!

—Я не просто выживу, — поклялся он себе снова, глядя на тёмный, закопчённый потолок. — Когда-нибудь у меня будет своя лавка. Лавка, где лечат.

Мысль о собственной лавке казалась безумием, но именно она заставила его выпрямить спину. Он больше не слуга, а разведчик в стане врага. Каждая трава на этих полках, каждый инструмент — это потенциальное оружие или ресурс для его будущей войны. Но одного знания названий и свойств растений из учебника фармакогнозии было мало. Нужно было понять, как это работает здесь и сейчас, в условиях тотальной антисанитарии и безграмотности.

Ведь не будешь же рассказывать невежественному крестьянину, от которого за версту несёт дымом, навозом и потом, о невидимых глазу микробах и сложных правилах гигиены. Не поймёт-с. Его мир ограничен своим наделом, религиозными догматами и суевериями, передававшимися из уст в уста от прадедов. Хорошо, если в рыло не даст, приняв твои слова за богохульство. Или просто потому, что они звучат неприятно для его уха.

Придётся играть по их правилам, чтобы выжить. Облекать знание в одежды невежества. Говорить не о бактериях, а о «невидимых духах гниения», которых можно изгнать только «промыванием и зельями». Не о стерильности, а о «чистоте, угодной богам». Это будет горькой пилюлей, которую придётся проглотить. Но иного пути нет. Чтобы однажды, завоевав доверие, сорвать эту маску и показать им истинное лицо науки — но только тогда, когда они будут готовы это увидеть. А до тех пор — терпение и разговор на языке, понятном клиенту.

Всё упиралось в невежество. Оно было его главным противником, куда более страшным, чем сам Годфри. Невежество отца, приведшего сына на казнь. Невежество Годфри, уверенного в своей правоте. Невежество всего этого мира, принимавшего боль за исцеление.

Уже смеркалось, когда в лавку ввалился в дымину пьяный мастер. Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. Годфри стоял на пороге, пошатываясь, его плащ был накинут на одно плечо, а в глазах стояла мутная, самодовольная хмельная заря. Он тяжело дышал, пропитывая воздух лавки винным перегаром.

— Агх, морозища-то какая — просипел он, срывая плащ и швыряя его в угол, где тот грузно шлёпнулся на пол. — Эй, ты, сонная тварь! Где ужин? Печь топлённая? Или опять, прости господи, валандался без дела, как пень березовый?

На дворе стояла середина лета.

Его голос был громким и раздражённым, резко контрастируя с вечерней тишиной, что царила в лавке минуту назад. Алексей, сидевший на своей соломе и разглядывавший в полумраке связки трав, резко вскочил, сердце заколотилось от привычного страха. Он замер, будто заяц перед удавом, всем телом ощущая исходящую от хозяина угрозу.

— Сейчас, всё будет, мастер, — тут же откликнулся он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха, унаследованного от Алекса. — Щи в котле, хлеб на столе. Дрова подбросил.

— Дрова щи — Годфри грузно опустился на лавку у стола, заставив её скрипнуть. Он уставился на Алексея мутным, тяжёлым взглядом, в котором плавала пьяная мысль. — А ты знаешь, щенок, сколько мне сегодня воздали благодарности? А? Целых три кружки пива поставили! За того калеку, что днём был! Лекарь, говорят, от бога!

Он громко рыгнул, и кислый запах перебродившего пива смешался с вонью лавки. Алексей стоял, сжимая кулаки за спиной, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его тошнило от этого хвастовства, от этого празднования над телом искалеченного ребёнка.

— Молчишь? — Годфри прищурился. — Злишься, да? На ученье, своё проклятое? Думаешь, я тебя зря по морде бил? Так я тебя, дурья башка, учу! Учу, как надо людей лечить! Не твоими там суксусами! Меня мастер так же учил, упокой Плутон его душу. И мастера моего. Теперь, вот, тебя, дурня, а ты ты неблагодарная скотина. Вот ты кто!

Он тяжело поднялся и, покачиваясь, направился к Алексею.

— Подходи, говорю! Иди сюда, тварь непутёвая! — его голос внезапно сорвался в крик.

Алексей, повинуясь инстинкту, сделал шаг вперёд. Он чувствовал, как по телу разливается леденящий холод, а в висках стучит кровь. Годфри встал прямо перед ним, в упор глядя сверху вниз.

— Запомни раз и навсегда — он ткнул грязным пальцем Алексею в грудь, — здесь я — бог и царь! А ты — говно под ногами! Всё, что ты знаешь — забыть! Всё, что думаешь — выбросить! Ты — мои руки! Мои глаза! И будешь делать так, как я скажу! Понял?

Его дыхание, густое и ядовитое, обжигало лицо Алексея. В мутных глазах Годфри не было ни капли сомнения — только пьяная, утробная уверенность в своей абсолютной власти.

— Понял? — Годфри рявкнул ещё громче.

— Понял, мастер, — тихо, без интонации, выдавил он, всё так же глядя в пустоту где-то за спиной Годфри.

— То-то же — Годфри удовлетворённо хмыкнул, пьяная гримаса самодовольства расползлась по его лицу. — Вижу, дошло-таки до твоей дурной головы.

Он тяжко развернулся, качнувшись всем телом, и, шаркая ногами, побрёл обратно к столу, оставляя за собой шлейф перегара и пота.

— А теперь подавай ужин, бездельник. И смотри, чтобы щи были горячие, прямо с огня, а не тёплое пойло, которым свиней кормят. Чтобы аж пар шёл.

Он плюхнулся на лавку, уставившись на котёл мутными глазами пьяницы. В его позе, в его тоне не было ни капли благодарности — лишь привычное, укоренившееся требование господина к нерадивому слуге.

Алексею оставалось лишь выставлять на стол всё требуемое для ужина мастера. Что он и сделал.

Глава 4

И снова утро началось не с крика Годфри и не с пинка в рёбра. Алексей с подозрением открыл один глаз. Сквозь оконце с улицы силился пробиться утренний свет. Солнце давно встало, но в лавке было тихо. Это было подозрительно. Годфри, даже мучаясь глубоким похмельем, вставал ни свет, ни заря, и первое, что он делал — будил своего ученика Алекса, чтобы тот начинал ежедневный ритуал по его, Годфри, обслуживанию. Уж какие детские травмы и комплексы гнездились под черепушкой этого неопрятного тощего типа, Алексей даже и представить себе отчаялся. Но издевался Годфри над ним качественно и с чувством полной отдачи.

И на тебе, не разбудил. Не наорал. Совесть, что ли, проснулась? В такое Алексей поверить не мог. Он слез со своего лежачка, и бесшумно переступая по отмытому полу, который наконец-то перестал липнуть к босым ногам, прошёл в закуток, где спал мастер.

Годфри лежал на своей кровати на спине, устремив потухший взор в потолок. Правая рука свешивалась с кровати и на полу валялась какая-то бутылочка. То ли Годфри, проснувшись, решил накатить по новой, то ли попытался избавиться от симптомов похмелья с помощью одного из своих зелий — этого Алексей так и не понял. Он стоял и тупо смотрел на мёртвого мастера, который несколько дней тиранил его, а до этого убил Алекса. И всё-таки в груди стало как-то пусто. Какой-никакой, а кров и стол Годфри обеспечивал. А что будет теперь? Вышвырнут ли его из этой лавки, как напрудившего щенка?

С другой стороны, Алексей чувствовал облегчение и даже какое-то торжество. У судьбы, оказывается, есть чувство юмора, хоть и чёрное, как дно закопчённого котла. Последним пациентом Годфри стал он сам.

Размышляя, что делать с телом и кого надо известить о произошедшем, Алексей вышел в главное помещение лавки и задумался, опершись о прилавок. Прилавок, кстати, стараниями его, мыла и ножа тоже стал гораздо чище. Внезапно в дверь раздался требовательный стук.

«Никак помер вчерашний мальчишка? — подумал Алексей, идя к двери. — Сейчас тот здоровый как сюда ворвётся, как всё перебьёт».

Дверь со скрипом провернулась на петлях, впуская в лавку нетерпеливого посетителя. Алексей облегчённо выдохнул. Это был не вчерашний бугай. Это был мужчина, чьё дородное телосложение и добротная, хоть и помятая, одежда из тонкой шерсти выдавали в нём человека состоятельного, возможно, купца или зажиточного ремесленника. Он явно был встревожен.

— Где Годфри? — нетерпеливо спросил он Алексея.

— Мастер, скажем так, несколько не в себе, — доверительным шёпотом сообщил Алексей посетителю. — Вчерашнее возлияние, понимаете ли. Он сейчас никому не помощник. Но я, Алекс, его лучший ученик, впитавший всю его мудрость, к вашим услугам. Чем могу помочь?

— Ученик? — купец с горькой усмешкой провёл рукой по лицу. — Мне нужен опытный целитель, а не мальчишка! Мой сын — голос его дрогнул, — руку себе распорол об железную окову на складе. Рана глубокая, уже второй день гноится, жар не спадает! Годфри один знал, как

— Гниение — от грязи, — чётко выговаривая слова, сказал Алексей, заставляя купца встрепенуться и удивлённо поднять бровь. В голосе юноши не было ни робости, ни заискивания — только холодная уверенность, не терпящая возражений. — Жар — от заразы, что проникла в кровь через ту самую грязь. Я могу промыть рану так, что ни крупинки скверны не останется. И у меня найдутся средства, — он сделал едва заметный акцент на слове, — и от заразы, и от жара.

Алексей знал, что другого целителя в этом селе не было. О близости других сёл и целителей в них он не знал ничего, но рассчитывал, что клиент не захочет тратить время на поездки в такой ситуации, а предпочтёт его услуги.

Купец молча оценивал его несколько томительных секунд, его взгляд скользил по юному лицу, ища хоть крупицу обмана и не находя её.

— Ладно, — резко выдохнул он, отчаяние перевесило. — Рискну. Ибо выбора у меня нет. Собирай свои снадобья. И смотри, парень — в его голосе прозвучала сталь, — если навредишь ему

— Грозить — это не лучший способ наладить хорошие отношения с тем, от кого зависит исцеление, почтенный мастер, — дерзко заметил Алексей посетителю. — Подождите немного, я сейчас соберу всё необходимое.

Клиент только ошарашенно следил, как Алексей ходил вдоль полок, отбирая то одну, то другую траву. Потом он взял припасённые мыло и уксусный настой, сложил всё это в мешок и безапелляционно объявил:

— Ну что ж, я готов. Ведите меня к своему сыну.

***

Клиент, и вправду оказавшийся купцом и назвавшийся именем Орман, жил недалеко от стены, окружавшей селение. У него был большой дом, белёный извёсткой и оттого выглядевший очень нарядным. Алексея проводили в комнату на втором этаже, где на кровати лежал юноша, постарше, чем тело, доставшееся Алексею. Во всяком случае, так ему показалось. Хотя, возможно, в этом было виновато хорошее питание и отсутствие лишений, доставшихся на долю Алекса.

Алексей перевёл взгляд на воспалённую рану, зиявшую на руке его первого пациента. Гнойные края, багровая отёчность и тонкие расходящиеся линии под кожей — всё кричало о системной инфекции. В воздухе стоял тяжёлый, сладковатый запах гниения.

«Классическая картина стрептококковой инвазии, — холодно констатировал он про себя. — Лимфангит. Организм проигрывает. Стандартные методы уже бесполезны. Переходим к стратегии эскалации».

Он не был лечащим врачом в прошлой жизни. Но имел дело с огромным числом различных бактерий, с которыми были призваны бороться разрабатываемые им лекарства. Так что, симптомы заболеваний он помнил хорошо. Как и слабые стороны своего мелкого, но очень серьёзного врага.

Он оглянулся на купца.

— Мне нужны стол, стул, таз, нет, два таза, ведро горячей воды, чистые тряпки. Ещё полосу некрашеной ткани шириной в четыре пальца и длиной в размах рук варить в колодезной воде. Как закипит, считать десять раз по сто и снять. Воду слить, ткань руками не трогать. Принести сюда в том котелке, в котором варили.

Когда принесли ведро горячей воды, тазы и ковш, он протянул ковш Орману:

— Лей мне на руки, мастер Орман. Только медленно. Тонкой струйкой.

Он взял в руки кусочек своего самодельного мыла и под струёй воды тщательно намылил, а потом смыл руки до локтей, растирая пену по коже. Орман смотрел на это действо с немым удивлением, будто наблюдал за магическим ритуалом.

— Это что за штука? — спросил купец.

— Это чтобы прогнать заразу, которая обитает в грязи. Я называю эту штуку "мыло". Зараза, которая сидит у нас у всех на коже и ждёт, когда же мы порежемся или поцарапаемся, боится её, как огня.

— У нас на коже сидит зараза?

— Да. И чем больше грязи, тем больше этой заразы. И всякие прыщи и чирии — это всё от неё. Но наше тело умеет с ней бороться, если, конечно, её не слишком много. Но мне предстоит работать с открытой раной. Поэтому я не думаю, что ты хочешь, чтобы в рану твоего сына попало больше заразы, чем там уже есть.

— Но мастер Годфри никогда так не делал, — возразил Орман.

— Мастер Годфри человек старой закалки. Он очень ценит традиции. И ему совершенно неважно что-то новое, пусть и полезное, — дипломатично отозвался Алексей, изображая из себя крайне почтительного ученика.

— А эта зараза с кожи, она только через раны может навредить?

— Скажи, мастер Орман, а ты никогда не замечал, что если есть грязными руками, то брюхо болит гораздо чаще, чем если руки были чистые? — вопросом на вопрос ответил Алексей и повернулся к пациенту.

— Теперь его очередь. Сперва я помою ему руку, чтобы убрать лишнюю заразу.

Алексей взял новый, нетронутый кусок своего мыла, смочил чистую тряпицу и начал методично обмывать руку пациента вокруг раны. Он работал молча, отгородившись от взглядов окружающих и их сомнений.

«Щелочной гидролиз липидных мембран патогенных микроорганизмов. Механическое удаление бактериальной биоплёнки и некротических масс», — комментировал он мысленно свои действия. Язык науки позволял ему отрешиться от происходящего. Всё-таки это был его первый пациент.

Его движения были аккуратными. Он не тёр, не скоблил, а позволял густой пене стекать вокруг раны, смывая грязь и разжижая гной. С каждым движением всё больше открывалась воспалённая, ярко-алая плоть, но теперь она была чистой — без инородных тел, готовой к следующему этапу обработки. Орман, затаив дыхание, наблюдал, как серая пена на руке его сына медленно сменяется чистой водой.

— Набери побольше воздуху в грудь, парень, — тихо, но твёрдо обратился он к бледному пациенту. — И сожми зубы. Сейчас будет очень щипать. Но это — хорошая боль. Она значит, что злые духи гнили бегут прочь.

«Кислотный шок и первичная антимикробная терапия».

В ход пошёл уксусный эликсир, изготовленный им в тот день, когда мастер приказал перебирать травы. Алексей не поливал рану, а пропитывал жидкостью чистую тряпицу и методично, без лишнего нажима, промокал воспалённую плоть.

«Создание непереносимого кислотного градиента в межклеточном пространстве. Тимол и фитонциды нарушают метаболизм оставшихся бактерий и разрушают их клеточные стенки».

Пациент вскрикнул, когда жидкость коснулась живой ткани, и дёрнулся, но Алексей, не останавливаясь, продолжал промывание, уверенно удерживая его руку. Боль была признаком того, что средство работает, добираясь до самых глубин раны. Орман, стоя в стороне, сжал кулаки, глядя, как лицо сына искажается от боли, но в его глазах читалась уже не паника, а робкая надежда — ибо он видел, что действия юного ученика целителя были осмысленными и точными, а не грубыми и жестокими.

— Ты хорошо держался, парень, отдохни немного, пока я приготовлю мазь, — сказал он побледневшему пациенту и, обратившись к купцу, добавил,

— Если ему дать сейчас взвара из малины, сдобренного мёдом, то это помогло бы ему восстановить силы.

Купец кивнул, и одна из служанок пулей бросилась выполнять поручение.

Пока прислуга хлопотала вокруг сына купца, Алексей готовил снадобье из измельчённого корня хрена и мёда. Он тщательно отмыл и корень, и нож, и разделочную доску. Вымыл и миску, в которой собирался смешивать ингредиенты.

«Аллилизотиоцианат — антибиотик местного действия. Мёд создаёт осмотический барьер, вытягивает экссудат и обеспечивает доставку активных компонентов».

Мелко-мелко, морщась от едкого запаха, измельчил корень и начал перемешивать его с мёдом, вычерпанным из привезённого с собой горшочка. Внезапно для него, над миской появилось золотистое сияние. От неожиданности Алексей чуть не уронил миску и не погубил всю свою работу, но вовремя успел её подхватить. Он воровато оглянулся, не заметил ли кто, но внимание всех присутствующих было приковано к больному.

Алексей аккуратно, с помощью лопаточки, заложил пасту вглубь раны, убедившись, что она контактирует со всей поражённой поверхностью. Это было больно, но необходимо. Потом перевязал руку вываренной в кипятке полосой ткани.

Пока купеческая жена обнимала сына, гладя его по голове, Алексей взял горсть сухой коры ивы и начал готовить отвар в кружке с горячей водой.

«Салицин, попадая в печень, гидролизуется до салициловой кислоты. Ингибирует циклооксигеназы, снижает выработку простагландинов. Результат — купирование системного воспаления, снижение температуры и боли».

— Когда отвар станет чуть тёплым, давайте его пациенту по два глотка пять раз в день, — выдал он инструкцию по применению нового средства.

Закончив, он вытер руки и посмотрел на купца.

— Рана очищена. Мазь будет бороться с заразой снаружи, а отвар — изнутри. Скоро жар должен начать спадать. Подождём.

— А рану прижечь? — неуверенно спросил Орман, с тревогой глядя на забинтованную руку сына.

Алексей медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни раздражения, ни страха — лишь удивление.

— Ты так не любишь своего сына?

— Но Годфри всегда

— Увы, но этого искусства я от мастера ещё не перенял. Если ты так хочешь, можем пойти, проведать его. Возможно, он уже пришёл в себя и тогда ты сможешь получить желаемое. Я же тебе так скажу, того что я сделал достаточно для исцеления твоего сына. Но, если ты настаиваешь, идём к мастеру Годфри.

Они вернулись в лавку, и Алексей, едва переступив порог, закричал:

— Мастер! Мы с купцом Орманом вернулись! Я Промыл рану и покрыл её целебной мазью, но купец настаивает ещё и на прижигании!

Ответом ему была тишина.

— Мастер! Мастер?

Он оглянулся на купца, изображая растерянность.

— П почему мастер не отвечает?

Орман озабоченно нахмурился.

Они прошли вглубь лавки, где за занавеской, всё так же уставившись в потолок остекленевшими глазами, лежал Годфри. Воздух был тяжёлым и неподвижным.

— М мастер? — голос Алексея дрогнул, став тихим и пронзительным. Он приблизился к ложу. — Мааастееер!

С этими словами он рухнул перед кроватью на колени и уткнулся лбом в холодную, одеревеневшую руку. Его плечи содрогались в беззвучных, но оттого ещё более убедительных рыданиях.

— На кого Вы меня, сироту, оставили!..

Вся сцена была выверена до мелочей — от дрожи в голосе до отчаяния в позе. Алексей репетировал эту сцену в голове весь день.

— Похоже, сегодня я не смогу быть Вам полезным, — через какое-то время Алексей поднял покрасневшие глаза на купца, ошарашенно смотревшего на происходящее. В его голосе звучала искренняя, вымученная усталость. — Куда я должен сообщить о смерти мастера?

— Сиди, парень, не суетись, — Орман поднял руку успокаивающим жестом, всё ещё не до конца оправившись от шока. — Я сам сообщу старосте. Пускай он уж там решает, выписывать нового целителя из столицы или — он оценивающе взглянул на Алексея, — тебя ставить. А за телом придут мортусы. Они всё сделают, как надо.

— Я понял. Спасибо, — Алексей опустил голову, изображая покорность судьбе. Затем, словно собравшись с мыслями, добавил уже более твёрдым тоном: — Я загляну к Вашему сыну завтра. Сменю мазь и проверю его самочувствие. Помните, настой ивы давать следует только до тех пор, пока жар держится. Потом не надо.

Купец ушёл, а Алексей забился на свой тюфячок. Его новая жизнь сделала очередной крутой поворот. И куда она его заведёт было совершенно непонятно. С одной стороны, не могло не радовать, что садист и шарлатан Годфри перестал, наконец-то, мучить своих пациентов. С другой — перед Алексеем стояла реальная угроза остаться без крыши над головой, в случае, если староста решит выписать из города нового целителя. Который может оказаться ещё хуже покойного Годфри.

Ближе к вечеру, когда Алексей перебирал склянки, пытаясь навести хоть какой-то порядок в наследстве Годфри, в лавку вошёл староста. Это был грузный, но крепкий мужчина с внимательными глазами, в которых читалась привычка оценивать людей и ситуации.

— Ну что, паря, — начал он, глядя вглубь лавки, где за занавеской лежало тело цирюльника, — печальная история, значить, вышла с нашим Годфри. Помер, стал-быть он с перепою-та. Мда, хорошая смерть. Лучше токама на бабе отойти. Но жизнь-та, она продолжается. Селу нашему-та, слышь ты, нужон целитель. Орман мне тут понарассказывал, как ты его сына-та, значить, лечил. Говорит, руку-та ему обработал так, что сам Годфри обзавидовался бы.

Похоже, что купцу понравилось, как Алексей обошёлся с его сыном. Семена упали в благодатную почву.

Староста присел на лавку, с интересом глядя на Алексея.

— Рассказывай, паря, как сам-та видишь, значить, своё будущее? Родни у Годфри нашего с роду не было. По сёлам других и не посылають. Так шта, за наследством Годфривым никто сюдыть, стал-быть, не прикатит. Но одно дело — учеником быть, другое — полную ответственность несть. Справишься, паря? Али мне в столицу писать, чтоб, значить, прислали-та нам нового целителя?

— Справлюсь, — твёрдо сказал он, глядя старосте в глаза. — Но лечить я буду по-своему.

Тот медленно кивнул.

— Орман предупреждал, что ты чудаковатый. Ладно. Даваю тебе энот, как его, испытательный срок — месяц. Посмотрим, как народ тебя примет. А там — он многозначительно хмыкнул, — там видно будет. Главное — чтоб мёрли у тебя не чаще, чем у Годфри, да упокоит Плутон его душу. Святые Братья Смерти, мортусы, стал-быть, обещались зайти к закату. Ты не забудь Годфри на глаза монеты-та покласть, чтоб, значиться, душу его через реку перевезли. Вот ведь жисть-та, она какая, паря, без денег-та даже и не помрёшь, значить.

— Спасибо за науку, — вполне искренне поклонился Алексей на прощание. Он совершенно не помнил местных погребальных обычаев, да и в местном пантеоне основательно путался. Видимо, ни Алекс, ни Годфри не были особо набожными.

На закате солнца дверь открылась и вошли четыре фигуры в чёрных мантиях с капюшонами, перепоясанные чёрными же верёвками. Они, не говоря ни слова, прошли вглубь лавки и переложили тело покойного целителя на принесённые с собой носилки. Накрыли тело чёрной же простынёй и, точно так же молча, вышли из лавки. Алексей отчётливо видел, что они к двери не прикасались, но дверь за их спинами закрылась, будто сама собой.

Ещё один необъяснимый момент в копилку странностей, где уже лежала светящаяся золотым светом миска со смесью мёда и хрена.

Вот теперь он остался единственным и полноправным хозяином лавки. Хотя бы и на ближайший месяц. А если он никого не уморит, то и навсегда. "Чтобы мёрли не чаще, чем у Годфри", это, интересно знать, сколько?

***

Ранним утром, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь закопчённое окно, окрашивая пыльные склянки в рыжие тона, Алексей принялся за тяжёлую работу — разбор наследия Годфри. Он вытащил ящик, доверху набитый связками сушёных трав, и с отвращением наблюдал, как из-под кореньев выпадает засушенная лапка летучей мыши. «Настоящий аптекарский ад», — с горечью подумал он, швыряя её в мусорное ведро.

Внезапно дверь лавки тихо скрипнула, заставив его вздрогнуть. На пороге, залитые слепящим утренним светом, стояли трое: мужчина и женщина в поношенной, но чистой одежде. С ними был Генрих, второй ученик покойного Годфри. Генрих смотрел на Алексея несколько испуганно, но заинтересованно. В памяти Алекса не нашлось никакой информации о конфликтах между двумя учениками целителя. Скорее, даже, наоборот, отношения их можно было назвать приятельскими, насколько это позволяла разница в возрасте в пять лет.

— Доброго здравия, мастер Алекс, — проговорил мужчина, снимая поношенную шапку и нервно теребя её в руках. — Мы мы родители Генриха. Я — Людвиг, а это жена моя, Урсула. Мы, вот чего узнать хотели, Генрих-то наш у покойного мастер Годфри в учениках ходил. А как ему теперь быть? Торвальд-староста, сказал, что покамест ты в лавке за главного.

Алексей медленно выпрямился, отложив в сторону пучок пыльной полыни.

— Мне мастер Торвальд сказал то же самое. В ближайший месяц лавка моя, а дальше, как людям понравлюсь. Если Генрих хочет, то я могу его учить тому, что знаю сам. Только, должен предупредить, что я знания не вбиваю. Если Генрих действительно хочет учиться, то у него всё получится, а если хочет просто посидеть в лавке, чтобы не впрягли в домашнюю работу...

— Нет! — возмутился мальчишка, — Я хочу учиться целительству! Просто... просто я не хочу быть таким злым, как был мастер Годфри!

— Ну, дружище, тогда ты по адресу, — протянул ему руку Алексей. Добро пожаловать в ученики. Ты поможешь мне навести здесь порядок, разобрать травы, а я покажу тебе, какие из них действительно полезны, а какие Годфри собирал просто по незнанию. Ты научишься готовить настоящие отвары и настои, которые будут возвращать здоровье, а не калечить. Как думаешь, справишься?

Мальчишка серьёзно кивнул.

Родители Генриха переглянулись. В их глазах читалась сложная гамма чувств — недоверие, робкая надежда и огромное облегчение.

К полудню Алекс собрался проведать сына купца, оставив Генриха в лавке за старшего.

— Если будут приходить больные, говори им, что я пошёл к купцу Орману. Если что срочное, пусть идут туда. Если дело терпит, то пусть подождут тут или придут завтра с утра. Понял?

— Понял, мастер Алекс! — кивнул Генрих, страшно гордый тем, что его оставляют за главного.

— Молодец. Не скучай тут. Если что, вон там есть хлеб и немного сыра. Воду сырую не пей, наливай из котла, она с утра кипятилась.

— Да, я помню, мастер, мелкие бесы, живущие в воде не выносят силы Вулкана и дохнут. Поэтому и не могут навредить нашим животам.

— А у тебя хорошая память, Генрих. Из тебя выйдет толк!

**

Орман, бледный после бессонной ночи, впустил его сразу же и без лишних слов провёл в комнату, где на широкой кровати лежал его сын.

Алексей сразу же отметил, что его первый пациент выглядит гораздо лучше, чем вчера. Лихорадочный румянец спал. Дыхание уже не было таким судорожным. Кожа вчера бывшая сухой и горячей, стала более влажной. Да, она была горячее, чем у здорового человека, но это был нормальный жар борющегося с заразой организма.

— Он ночью немного пил, — тихо, боясь разбудить сына, проговорил Орман, стоя в дверях. — И даже съел немного бульона. Потом снова уснул. Это это хорошо?

— Это очень хорошо, — так же тихо ответил Алексей, и на его лице впервые за последние сутки появилось выражение, отдалённо напоминающее улыбку. — Лихорадка спадает. Тело борется и побеждает. Теперь главное — не допустить нового нагноения.

Он развернул свой скромный мешочек и достал чистые полоски льняной ткани и небольшую баночку с новой порцией мази — на этот раз на основе растопленного чистого воска с добавлением мёда и отвара ромашки для смягчения и заживления.

— Поможешь мне, мастер Орман? — обратился он к купцу, — Надо сменить твоему сыну повязку.

Он снова тщательно вымыл руки, протёр их заранее подготовленной прокипячённой им с вечера тряпицей. И принялся разматывать вчерашний бинт.

Когда повязка была снята, Алексей при ярком дневном свете, падавшем из окна, внимательно осмотрел рану. Отёк вокруг заметно уменьшился, краснота стала менее интенсивной, а из самой раны не сочился гной — лишь немного сукровицы. Вчерашняя тщательная очистка и антисептическая обработка сделали своё дело. Он так же аккуратно, как и вчера, промыл рану своим уксусным эликсиром — на этот раз мальчик лишь слабо застонал во сне, но не проснулся, — и наложил свежую порцию мази, бережно закрепив её чистой повязкой.

— Продолжайте поить его бульоном и тем настоем ивы, что я оставил, пока жар полностью не спадёт, — проинструктировал он Ормана, уже собирая свои вещи. — И следите, чтобы на повязке не появлялось новых пятен гноя. Если что-то покажется вам странным, пришлите за мной.

Орман кивал, и в его глазах светилась такая безмерная благодарность, что Алексею стало почти неловко.

— Спасибо тебе, парень, — купец сжал его руку в своей грубой, мозолистой ладони. — Я я не знаю, как и отблагодарить. Годфри тот сразу бы заговорил о деньгах.

— Мы ещё поговорим об оплате, мастер Орман, когда ваш сын полностью поправится, — вежливо, но твёрдо ответил Алексей. — Сейчас главное — его здоровье.

Выйдя из дома купца, он вдохнул полной грудью тёплый летний воздух. Жизнь начинала налаживаться.

Глава 5

Алексей открыл глаза и сморщился от запаха пота, прокисшего кожного сала, пыли и затхлости. Он лежал на своём тоще тюфячке, вносящем в коктейль запахов нотку прелой соломы, под привычным тонким шерстяным одеялом. Его комната. Его лавка. Его мир. Его новый мир. И новая жизнь. Надо распорядиться ими с умом.

Он усмехнулся и поднялся со скрипнувшего ложа. Пустота лавки давила на уши. Он был совершенно один. Генрих, по-прежнему, был учеником приходящим и появляться теперь будет только после завтрака. Денег у Алексея было не то чтобы много. Их было откровенно мало. И скоро ли поступит пополнение - было совершенно непонятно. Так что, кормить ученика ещё и завтраками было бы непозволительной роскошью.

Босиком он прошёлся из своего закутка в главное помещение лавки, которое именовалось гордым именем "зал". Там происходил приём пациентов, там стояли стеллажи с "лекарствами" Годфри. По пути его взгляд зацепился за стол с инструментами. Ланцеты, пилы, пинцеты валялись в беспорядке, покрытые засохшими пятнами не то ржавчины, не то крови. Воздух в лавке был спёртым, дышать было затруднительно.

— Да-а-а... — протянул он себе под нос. — Это не лавка здоровья. Это рассадник заразы. Если я не хочу угробить половину деревни и потерять своё место, то придётся начать с генеральной уборки. Требуется максимальная дезинфекция рабочего места. Это у Годфри-то, похоже, было врождённое здоровье и благоприобретённый алкоголизм. А я человек нежный, ранимый. Мне такая обстановка не подходит.

Дверь лавки скрипнула, приоткрываясь, и в щель заглянул любопытный глаз Генриха. За всеми вчерашними перипетиями Алексей совершенно забыл задвинуть на ночь массивный засов.

— А, Генрих! — обрадовался Алексей подкреплению. — Заходи, не стой в дверях. У нас с тобой на сегодня запланирована куча не самой приятной, но крайне нужной работы. Без неё мы с тобой рискуем остаться без посетителей и вовсе не потому, что никто не будет болеть.

Генрих опасливо протиснулся внутрь. После криков и подзатыльников мастера Годфри дружелюбный тон мастера Алекса звучал непривычно. Генрих знал, что все мастера отвешивают своим подмастерьям затрещины и пинки. Так лучше доходит, говорили они. Но мастер Алекс вчера заявил, что не собирается его бить и учить будет только если он, Генрих, сам того захочет. Это было необычно. Это было подозрительно. Как же не бить нерадивого ученика?

Алексей, не говоря ни слова, прошел мимо ошеломленного мальчишки к скамейке, стоявшей неподалёку от входа. На скамейке располагались деревянные вёдра с колодезной водой. Две штуки. Их наполнение было одной из обязанностей Алекса в бытность его учеником Годфри. Сейчас они были практически пустыми. Алексей взял их и направился на улицу.

— Куда Вы, мастер? — робко спросил Генрих.

— Дай подумать, — Алексей сделал нарочито задумчивое лицо, — Куда же в нашем селе можно пойти с двумя пустыми вёдрами из-под воды? Да, точно, я пошёл за грибами!

— За грибами? — удивлённо переспросил мальчишка, — Но...

Однако, дверь за Алексеем уже закрылась, оставив Генриха в полном одиночестве. Мальчишка огляделся. Всё, как вчера, когда мастер оставил его в лавке за старшего. Он принял солидный вид и уселся на табурет, стоящий у прилавка. Он ученик целителя и окажет достойную помощь любому страждущему.

Вернувшись и взгромоздив вёдра на скамейку, Алексей окинул взглядом пыльные полки, заставленные склянками с мутным содержимым. Лавка больше напоминала ему кунцкамеру, а не аптеку.

— Так дело не пойдёт, — сказал он в пространство.

— Какое дело? — тут же вскинулся Генрих.

— Вот это дело, — Алексей махнул рукой в сторону пыльных полок. — Сегодня у нас с тобой генеральная уборка и составление списка всего, что можно использовать. Для начала, выбросим всё лишнее.

Он прошелся вдоль полок, вглядываясь в их содержимое.

— Этот, — ткнул он в засушенный корень, покрытый бархатистым серо-зеленым налетом. — И этот. И этот мешок, от него моль летит. И эта банка с… чем это вообще было, пока не умерло?

— Это… господин Годфри говорил, мазь от нагноений. Из червей.

Алексей почувствовал, как его слегка тошнит. Судя по запаху, эта мазь могла быть только причиной нагноений, но никак не лечить их. Или мастер Годфри использовал принцип «лечи подобное подобным»?

Потом они таскали к мусорной куче всё, на что указывал Алексей. Тошнотворное содержимое склянок безжалостно выплёскивалось, невыносимо смердя. Мешочки выворачивались и вытряхивались. Алексей рассудил, что правильные лекарства он может приготовить, а вот новую тару взять было неоткуда. Так что, таким имуществом он решил не разбрасываться. Отмыть, отстирать и пустить в дело.

Полки практически опустели. Однако, у Алексея сложилось ощущение, что дышать в лавке стало гораздо проще. Особенно после того, как он основательно её проветрил.

***

После освобождения полок настал черёд наведения более основательной чистоты. Алексей натащил кучу тряпок, нашёл щётку с очень жёстким волосом и налил горячей воды в два ведра, куда уже накрошил мыла.

—Значит, смотри, Генрих. Это ведёрко тебе. Мочишь тряпку, отжимаешь слегка, чтобы с неё не текло, но она не была сухой, протираешь полки. А я займусь полом. И смотри, протирай тщательно. От этого зависит здоровье и наших клиентов, и нас самих.

— Как так, мастер Алекс? — удивился мальчишка.

— В грязи и пыли живут мелкие бесы, которым дай только пробраться внутрь нашего тела. Они тотчас же начнут его грызть и размножаться. Так получаются болезни, Генрих.

— А как же они проберутся внутрь, мастер?

— Какие-то пробираются через раны или царапины, а каким-то достаточно, чтобы человек их вдохнул. Мелких бесов существует множество разных видов. И со многими из них мы можем бороться, просто поддерживая чистоту дома и тела. В этом нам с тобой помогут моё мыло и обычный уксус, которым ты протрёшь полки после того, как помоешь их.

— Как же уксус может победить бесов?

— Многие из них терпеть не могут кислятины. И всеми силами стараются не попасть туда, где кисло, а если попали, то корчатся и дохнут. Одна только беда, Генрих, наши тела тоже такое не любят. Если очень кисло, можно испортить себе горло и брюхо. Поэтому нельзя просто так взять и выпить уксус, чтобы поправиться. От такого лечения скорее помрёшь, чем выздоровеешь. Так делать нельзя.

За подобными наставлениями и прошла половина дня, наполненного усилиями по отмывке всего, что попадалось на глаза Алексею. Лавка наполнилась запахом мыла и уксуса.

***

Наступил полдень. Пора было заниматься обедом, и Алексей вошёл в кладовую, чтобы произвести ревизию пищевых запасов. Из провизии им было обнаружено полмешка овсяной крупы, луковица, несколько вялых бледно-жёлтых морковин, соль и кусок копчёного сала, судя по запаху дыма, который от него исходил.

Алексей в прошлой жизни не было особым мастером кулинарии, но поджарить суп и сварить яичницу у него получалось без особого труда. Тут же в его распоряжении был весьма ограниченный запас продутков и переводить из впустую было совершенно недопустимо. Впрочем, надежды на то, что Герман является завзятым кашеваром тоже не было. Вздохнув, Алексей принялся за приготовление самого простого, что он мог придумать — овсяной каши.

Когда варево закипело, Алексей бросил в него нарезанную кубиками морковь, и несколько ленточек сала для жирности и навара. Соль была какой-то подозрительно серой, и Алексей не решился её использовать. С Годфри сталось бы хранить техническую соль рядом с продуктами.

В целом получилась крайне простая еда для бедняков. Впрочем, не на месте Алексея было сейчас привередничать и требовать разносолов. Есть что в рот положить - уже хорошо. Судя по тому, как задвигался нос спящего Генриха, он был полностью согласен с данным утверждением.

— Вставай, юный падаван, обед стынет, — окликнул мальчишку Алексей.

— Простите, мастер, — испуганно вскинулся Генрих.

— Мой руки и садись за стол. Давай, я полью тебе, — усмехнулся новый целитель.

Глядя, с какой скоростью убывает каша, Алексей мысленно отметил, что одним из первых дел нужно будет озаботиться пополнением запасов еды. Хорошо бы ещё найти какие-нибудь денежные запасы Годфри. Раз уж тот говорил, что его ценят, как целителя, значит и монеты у него должны водиться. Не мог же он пропивать всё? Или мог?

Алексей не знал цен на местное спиртное, но в умении целителя уничтожать оное в товарных количествах не сомневался.

После обеда, когда Генрих вымыл посуду, Алексей подошёл к дерюжному мешку, где хранились главные орудия целителя. Он взял его за угол и с глухим, зловещим лязгом вывалил содержимое на тряпицу, разложенную на только что выскобленном и вымытом дубовом прилавке. Генрих аж подпрыгнул на месте от неожиданности и отшатнулся, будто из мешка посыпались ядовитые змеи. И в каком-то смысле так оно и было.

На свету, падавшем через отмытое от копоти окно, предстало во всем своем ужасающем великолепии «наследие» Годфри. Все инструменты были в ужасающем, на взгляд Алексея, состоянии. Ржавые, покрытые пятнами засохшей крови и гноя. На пиле между зубьями виднелись какие-то прилипшие полугнилые волокна.

Да и в остроте инструментов он сильно сомневался. Во всяком случае, блестящей кромки лезвий Алексей не приметил. А один из ланцетов, которому полагалось быть бритвенно-острым, был выщербленным, как и улыбка самого Годфри.

Генрих не мог оторвать глаз от пилы. Его лицо побелело, губы задрожали.

— Э-этой… — его голос сорвался в шепот, — ему… купцу Вальтеру… мастер Годфри руку отпиливал. Чёрная вся была. Он потом… все равно умер.

В воспоминаниях Алекса промелькнул орущий толстый человек, закреплённый ремнями на том самом кресле для операций. Алексею подумалось, что не мудрено от такой пытки и помереть. Анестезии тут явно не придумали. Ну, кроме той самой киянки, которая оборвала жизнь прошлого хозяина этого тела. Похоже, что купец был слишком крепкоголовым и кияночный наркоз на него не действовал.

— Хватит, — тихо, но властно прервал его Алексей.

Он стоял, скрестив руки на груди и глядя на эту гору грязного ржавого железа. Но видел он не инструменты, а хронику смертей, причиненных не болезнями, но чудовищным, преступным невежеством. Это был арсенал мясника, а не лекаря.

Алексей подошел к столу, его пальцы, чистые и розовые после недавнего мытья, повисли над этой грубой металлической массой, словно выбирая, с чего начать. Он взял точильный камень и небольшой ланцет с тонким, как жало, но покрытым ржавыми хлопьями лезвием.

— Инструмент, Генрих, никогда не виноват, — сказал Алексей, усаживаясь на табурет и положив камень на столешницу. — Он — кусок металла. У него нет злого умысла. Вся вина лежит на том, кто его держал. На том, кто не потрудился его очистить, заточить, уважать его.

Он смочил камень и принялся водить по нему ланцетом. Сначала медленно, выверяя угол, потом быстрее. Сухой, шипящий звук заполнил тишину лавки. С-ж-ж-ж, с-ж-ж-ж. С металла слетали рыжие хлопья, обнажая тусклую сталь. Генрих, завороженный, наблюдал, забыв о своем страхе. Он видел, как господин Годфри точил свои бритвы — грубо, яростно, с проклятьями. Алексей же делал это с сосредоточенным спокойствием. Каждое движение было выверенным, ритмичным, полным цели.

— Этот ланцет, — продолжал Алексей, не отрывая взгляда от работы, — в руках Годфри был орудием пытки. Он рвал плоть, заносил заразу, причинял адскую боль. Но в чистых руках… — он на секунду остановился, поднес ланцет к свету, проверил кромку, и снова принялся за работу, — в чистых руках и аккуратно заточенный, он может вскрыть гнойник, снять давление, облегчить страдания. Один и тот же кусок металла. При разном к нему отношении.

С-ж-ж-ж. Звук стал тоньше, чище. Алексей перевернул ланцет, начал точить другую сторону.

— Мы не выбросим их, Генрих. Мы не можем позволить себе новые. Но мы превратим орудия пытки в орудия спасения.

Наконец он закончил. Звук стих. Алексей поднял ланцет. Теперь его лезвие было тонким, ровным, на его кромке играл тусклый, но четкий свет. Он был чист. От ржавчины не осталось и следа.

Затем Алексей взял со стола другой ланцет, с лезвием, изъеденным коррозией. Порывшись на полках, он нашёл листок бумаги.

— Смотри, — сказал он Генриху.

Положив бумагу на стол, Алексей попытался провести по ней ржавым ланцетом. Лезвие не резало, оно мяло и рвало волокна, оставляя грязную, рваную полосу. Он с силой нажал — бумага порвалась, но разрез был неровным, зазубренным.

— Видишь? — спросил Алексей. — Он не режет. Он рвет. Именно это он делал и с плотью. Он не рассекал кожу, он разрывал ее, оставляя рваные края, которые никогда не заживут правильно. Он вносил в рану всю эту грязь и ржавчину. Представь, если бы этим резали живого человека.

Генрих с ужасом смотрел на изуродованный клочок бумаги, легко представляя себе вместо него кожу на своем плече или ноге.

Алексей отложил ржавый ланцет в сторону и взял тот, который только что точил. Он поднес острие к другому краю того же листа и легонько, почти без усилия, повел им вниз.

Ланцет прошел через бумагу бесшумно. На стол опустилась идеально ровная полоска, край среза был гладким и четким.

— А теперь, — Алексей перевернул ланцет и легонько, едва касаясь, ткнул острием в центр листа. Получилась аккуратная, почти невидимая дырочка. — Чистый, острый инструмент. Он режет, а не рвет. Он входит в плоть, почти не причиняя боли. Он не заносит грязь. Он может взять кровь, если требуется, вскрыть нарыв, аккуратно иссечь мертвые ткани. Разница — как между топором мясника и дуновением ветерка.

Он положил блестящий ланцет на чистую тряпицу на краю стола.

— Первое, — он указал на изодранную, грязную бумагу, — несет смерть. Медленную, гнилостную. Второе, — он кивнул на аккуратный срез и на ланцет, — несет жизнь. Или, по крайней мере, шанс на нее. Вот в чем разница. Не в инструменте. А в его состоянии и в умении того, кто им владеет.

— А теперь, — Алексей вздохнул и указал на зловещую груду на прилавке, — наша задача — превратить всю эту смерть в жизнь. Всю. До последней щипцов. Принеси песка, золы, жиру и уксусу. И приготовься скрести. Скоблить, тереть и точить. Клянусь, у нас целое море работы.

Генрих посмотрел на изорванную и на аккуратно разрезанную бумагу. Потом на сверкающий ланцет. И впервые за долгое время в его глазах, помимо страха и изумления, вспыхнул огонек настоящего, жгучего интереса. Он кивнул и побежал выполнять приказ. Ему уже не терпелось прикоснуться к этому чуду — превращению орудия смерти в орудие жизни.

***

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая вымытый пол лавки в теплые, медные тона. Алексей и Генрих как раз закончили раскладывать по полкам немногочисленные склянки с травами, прошедшие его строгий осмотр.

Внезапно дверь с визгом отворилась на несколько дюймов. В щели показалось испуганное, морщинистое лицо с седой щетиной и выцветшими, беспокойными глазами. Это был старик Ежи, известный всему селению дровосек и бобыль.

— Знаю, что Годфри нет, сынок, вся улица знает… — просипел он, не решаясь войти. — Да рука… совсем замучила. Дрова колол, накололся, щепка вошла…, а теперь раздуло, и пульсирует, мерзко так. Может, ты глянешь? Вижу, лавку прибрал… Может, и руку мою подлатаешь?

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Первый пациент. Первый экзамен. — Конечно, посмотрю, дед Ежи. Войдите, садитесь сюда. Генрих, свети!

Генрих, затаив дыхание, поднес зажженную свечу. Старик, кряхтя, уселся на табурет и с неохотой протянул правую руку. Ладонь была грубой, в земле и засохшей смоле. В основании большого пальца зияла глубокая колотая рана, края ее были красными, отечными. В глубине торчал темный кончик щепы. Кожа вокруг лоснилась, была горячей, из раны сочился мутный, желтоватый гной. Начинался абсцесс.

— Вижу, — тихо сказал Алексей. — Заноза глубокая, и рана уже загноилась. Её нужно очистить и достать щепку. Сейчас.

— Как сейчас? — старик попытался отдернуть руку. — Годфри бы резал… знаю я, больно ведь!

— Спокойно, — твёрдо сказал Алексей. — Сначала уменьшим воспаление, чтобы легче было. Потерпите немного, будет щипать.

Он быстро приготовил крепкий солевой раствор в мисочке, смочил в нём чистый лоскут и аккуратно приложил тёплую примочку к ране. Ежи вздрогнул и зашипел, сжимая зубы, но не стал сопротивляться. Пока компресс работал, Алексей достал свою мазь на основе дегтя и воска и — самое главное — только что заточенный ланцет и тонкий пинцет. Он положил их на чистую тряпицу, и металл холодно блеснул в свете свечи.

Через несколько минут Алексей убрал примочку. Часть гноя вышла, отек немного спал. — Теперь, — сказал Алексей, беря ланцет. Его рука не дрогнула. — Не шевелитесь. Это будет быстро.

Острие блеснуло. Алексей не стал делать больной разрез, а лишь аккуратно, почти ювелирно, расширил края раны ровно настолько, чтобы получить доступ к щепе. Ежи лишь коротко вскрикнул — боль была острой, но краткой. Затем в дело вступил пинцет. Алексей подцепил кончик занозы, засевшей глубоко в тканях, и одним точным, плавным движением извлек её наружу. Это был крупный, грязный осколок древесины.

Всё заняло не больше десяти секунд.

Следом Алексей снова промыл рану солёной водой, вымывая остатки гноя, наложил слой мази и перевязал руку чистым льняным лоскутом.

— Всё, — выдохнул Алексей, откладывая инструменты. — Теперь будет заживать. Держите в чистоте, завтра зайдите, я посмотрю.

Старик Ежи смотрел то на свою перевязанную руку, то на Алексея, то на блестящие инструменты. На его лице застыло полное недоумение.

— И… всё? — прохрипел он. — Уже? А платить чем? У меня, сынок, только дров наколоть могу…

— Так и запишем, — кивнул Алексей. — Расплатитесь вязанкой дров. Договорились?

— Договорились… — старик медленно поднялся, всё ещё не веря. Он покрутил рукой, словно проверяя, на месте ли она. — Спасибо, парень. До завтра, значит.

Он вышел, оставив дверь открытой. Алексей обернулся к Генриху. Мальчик смотрел на него с широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: как так можно — быстро, почти без боли и без реки крови?

— Чистый и острый инструмент, Генрих, — тихо сказал Алексей, глядя на дверь. — И знание, куда и как направить лезвие. Вот и вся разница между пыткой и лечением.

Он закрыл дверь лавки за спиной старика Ежи, уходившего не только с аккуратно перевязанной рукой, но и выражением глубочайшего, почти комичного недоумения.

В лавке воцарилась тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь потрескиванием нагара на свече. Алексей прислонился к прилавку и выдохнул, позволив дрожи, которую он сдерживал все это время, наконец вырваться наружу короткой судорогой в кончиках пальцев. Он закрыл глаза на секунду. Он это сделал. Первая операция. Первое испытание. И он его прошел. Не как мясник, а как… врач. Пусть пока только в своих собственных глазах.

Тихий, почти благоговейный голос Генриха вывел его из оцепенения.

— Вы… Вы его даже не держали. Сидел себе спокойно. И… он сам дал вам руку, когда вы попросили…

Алексей открыл глаза и посмотрел на мальчика. Генрих стоял, завороженно глядя на пустое место, где только что сидел пациент, будто ожидая, что тот материализуется вновь.

— Запомни это раз и навсегда. Наше ремесло — не в умении резать. Оно в умении не резать лишний раз. В умении понять, когда можно обойтись малым, чтобы сохранить большее. Резать — это последнее, отчаянное средство, а не первое и единственное. Ну, а теперь беги. Тебя, наверное, уже родители ждут.

Закрыв за Генрихом дверь, он подошел к небольшому окну. Улица погружалась в вечерние сумерки. Где-то кричали дети, слышался лай собаки, дымок из печных труб стелился по крышам. Обычная жизнь обычного села.

Генрих же шёл по улице села к своему дому, а перед его глазами стоял Алекс, машущий ему вслед. В глазах мальчика не было ни страха, ни прежней затравленности. Теперь в них горел огонь. Огонь обретения. Он видел не просто нового хозяина, сменившего старого. Он видел того, кто показал ему иную правду. Правду о чистоте, остром лезвии и о том, что можно не причинять боли.

И в тишине вечера, ещё чувствуя в носу запах уксуса и лечебных трав, Генрих принял свое первое в жизни настоящее, осознанное решение. Он будет следовать за этим человеком. Куда угодно.