Czytaj książkę: «Морак»

Часть l. ПАДЕНИЕ. Пролог

«Преступление прячется, и то, что ускользает от нас, наиболее отвратительно. В ночи, открывающейся нашему страху, мы постоянно воображаем наихудшее. Наихудшее всегда возможно; более того, оно есть конечный смысл преступления».

— Жорж Батай, «Процесс Жиля де Ре»

- - -

Монстры не рождаются из темноты и не приходят из сказок — их создают другие монстры. Бесконечный цикл: тот, кто пострадал от чужой тьмы, почти неизбежно сам становится её источником, порождая новых тварей. Есть ли шанс разорвать проклятый, замкнутый круг?

Глава 1. Суррогат номер четыре

Могу ли я считать себя обычным человеком? Я часто задаю себе этот вопрос. Как и, наверняка, миллионы других. Каждый мнит себя особенным. Именно мнит.

Только в детстве мы искренне убеждены, что мы особенные. Что весь мир существует отдельно, но ради нас. Осознание обратного — первая травма. Но есть и те, кто не осознал.

К какой категории отношусь я? К обеим.

Сколько личин может ужиться в одном теле? Во мне их полно.

У всех на виду — свой парень, бизнесмен, муж, сын, брат и друг. Идеальная, мать ее, мимикрия, отдающая элитным парфюмом и дешевой пластмассой.

Вторая — истеричный, запуганный ссыкун и параноик, страдающий паническими атаками и компульсивными расстройствами. Ноющий, трясущийся заика, воняющий дерьмом, мочой и блевотиной.

И третья. Полная ненависти, всепоглощающей жажды крови, криков и боли, не отбрасывающая ни тени, ни запаха. Бес, который только жрет и жрет, пока не насытится, а после отваливается в спячку. До следующего голода.

И мы все живем в страхе перед ней. «Пластмассовый» рвет жопу, чтобы заработать побольше бабла, «ссыкун» ищет способы продлить спячку. Бесконечная гонка.

Сколько нас там? Три? Две? Или, может, семь? Где-нибудь в этом месиве есть я? Кто из них управляет мной?

Конечно, бес. Когда это произошло? И мог ли я что-то изменить?

Так могу ли я считать себя обычным? И хочу ли? Чего я вообще хочу? Зачем я думаю об этом снова и снова?

Книги, статьи — все доказывает, что любой человек, во что бы он ни верил, думает точно так же. Мы просто огромное, разноцветное стадо баранов. Мы все — один человек. Одно огромное, разлагающееся заживо тело, которое пытается трахать само себя. Всего один. Етить-колотить.

А она? Думает ли она об этом? Кто она и зачем? О чем мечтает? Окончить универ, выйти замуж, родить? Быть счастливой и довольной. Раскормить себя и мужа, избаловать спиногрызов, купить универсал и квартиру в новостройке...

Ничего этого не будет.

И все потому, что она похожа на ту, которой болен один псих. Псих, не имеющий воли поднять на нее руку и обреченный искать копии. Она всего лишь суррогат. Вся ее значимость, особенность и уникальность — пшик. Высшая форма объективизации!

Кто именно сейчас сидит в этом старом седане? Я бы хотел, чтобы сидел бес. Но нет. Он не служит.

Он нетерпеливо рычит и ждет, когда накроют стол.

«Ссыкун» тоже свое дело сделал: монотонный, изнуряющий сталкинг — его работа. «Пластмассовый» слишком напыщен, чтобы опуститься до такого.

Получается, вот он я — настоящий. Просто ночная тень, без лица и голоса. Официант, который накроет стол сегодня.

Сколько же дерьма в голове. Это все ты. Хватит искать отмазки. Ты больной маньяк. Нет тут никого больше, долбоеб.

Утомила меня эта философия. И жопа затекла.

Старая магнитола с тихим шипением поет Wonderful Life… Руль под пальцами липкий от пота. Третий час тут торчу, почти не отрывая взгляда от окна второго этажа. Как же это все заебало.

Окно светится синим от экрана телевизора. Представляю ее лицо. То, как картинки отражаются в ее глазах, как блики подсвечивают мелкий пушок на щеках... Да сколько можно смотреть этот сериал?

График, который я изучал две недели, рушился из-за тупого шоу. Должна была лечь час назад. Да какая, собственно, разница. Может, и спит уже под бубнеж. Третий день залипает в ящик. Почему? Раньше за ней такого не водилось. С мужиком поругалась? Или телефон сломался? Может, интернета нет.

Бабка на третьем тоже телик включила. Громко, звук сюда долетает. Отец так доживал. Да ну их нахуй, что за мысли в башку лезут. Надо выдвигаться. Аппетит приходит во время еды.

Силуэт в окне шевельнулся. Не спит, значит. Поднялась с дивана. Идет…

Подаюсь вперед, почти упираясь в лобовое стекло. Машинально шарю по карманам, нащупывая жесткий контур шприца. Значит, все-таки предвкушаю. Это хорошо.

Подходит к окну. И предвкушение сменяется разочарованием. Резкое движение — задернула шторы.

Сука! Ну какого хуя, спрашивается? Неужели что-то почувствовала? Первый раз задернула.

Ухмыляюсь. Надо же! Ну все, спаслась. Слышу свой тихий смех. Ну хоть что-то способно меня рассмешить, блять.

Из соседнего дома вышел какой-то пацан. Хорошо, что этот тупик в старом фонде такой темный. Можно не волноваться, что заметят. Я вижу всех, меня — никто.

Хотя... Оглядываюсь, чтобы убедиться. Нет. Никого.

Пацан прошел мимо машин, среди которых затесалась моя грязная кляча.

Начнет вспоминать, когда узнает о случившемся. Будет перебирать в памяти: как шел здесь, что видел. И ничего. В этом дворе шесть седанов. Четыре — того же цвета. Номера заляпаны. Невидимка.

Ну что там моя еда? Ждет?

— Кушать подано, уебище, — бормочу под нос и тихо приоткрываю дверцу.

Забудем все, что было до. Во всяком случае, попытаемся. Вот бы меня инсульт свалил в процессе. Потеха.

В нос бьет затхлый запах канализации вперемешку с ночной прохладой. Втягиваю воздух. Коктейль что надо, под стать настроению. Шаг на асфальт. Время — час ночи.

Запираю машину, осматриваюсь. Никого.

Раздражение от того, что девчонка лишила меня контроля, задернув шторы, не отпускает. Унылое, бесполезное чувство. Еще одно напоминание: тварь внутри нужно покормить. Только тогда наступит покой. Штиль. Абсолютный похуизм, смирение и принятие. Люди снова станут сносными. Их ублюдские улыбки и голоса перестанут вызывать желание погасить каждого тяжелой кувалдой.

Поднимаю глаза: между плотно сдвинутыми тканевыми полотнами мерцает голубоватая щель.

Нащупываю под курткой портупею с двумя ножами. Достаю кожаные перчатки, натягиваю, не сводя взгляда с щели. Отпружиниваю от машины и ровно направляюсь к подъезду. Так и не разобравшись: испортила она мне настрой своими шторками или, наоборот, подогрела.

Допотопная домофонная установка будто ждала меня.

Две недели назад наносил первый визит. Тогда использовал универсальный чип и заглушку сигнала. Сейчас ночь, слышимость идеальная, старуха на третьем врубила телек, звук которого расползается по округе. Остальные спят. Рисковать нельзя.

Короткий щелчок, ригель послушно западает, рывок на себя. Заходим.

Убираю работягу-кизляра на место. Прислушиваясь, всматриваюсь в темноту. Деревянная дверь тамбура открыта. Тусклый свет от окна на межэтажной площадке, мелкие красные точки пожарной сигнализации. Запах кошачьей мочи и нафталина.

Четыре шага прямо, шесть ступеней, два шага налево. Девять ступеней, два шага налево, еще девять ступеней. Два шага прямо. Дверь напротив.

Достаю дубликат. Квартира четырнадцать. Новая дверь с навороченным цилиндровым замком под перфорированный ключ. Иллюзия безопасности для сытых лохов. Такой вскрывается куда быстрее старой, топорной сувальдной бабочки.

Оскаливаюсь в темноту. Я открою любой.

С тихим щелчком замок поддался. Толкаю дверь — слышен легкий скрежет сломанного внутреннего блокиратора, который я заклинил еще в первый визит. Значит, поругалась все-таки со своим. Закрылась изнутри.

Взгляд на часы. Новый личный рекорд от машины до прихожей — двенадцать минут. Три минуты сэкономил. Вот они, маленькие радости. Психологи советуют замечать. Заметил.

Интересно, а она заметила, что ее дверь больше не издает писка цыпленка, который я устранил в прошлый раз? Наверняка заметила. Но не обеспокоилась. В моем гараже дверь скрипит. Если бы перестала, я бы обосрался. А она, небось, порадовалась. Подумала, что ее кретин Кирюша пытается заслужить похвалу. Или вообще не включила мозги.

Из прихожей пахнуло лавандой и легкой сыростью.

Спит ли она? В сущности, это не имеет значения. Заходить тоже было не обязательно: когда-то я просто звонил, общался, придумывал истории, зубоскалил, играл. Но это потеряло смысл. Когда знаешь наверняка, что они впустят и поведутся — это уже не игра. Еда — она и есть еда. А это так, просто фастфуд. Дешевая шавуха.

Моя скука — подарок ей. Меньше ужаса испытает. Я такой добрый. Жаль, не оценит.

Притворяю тяжелую дверь. Коридор подсвечен синеватым сиянием из комнаты. После слепого подъезда видимость на высоте. Прислушиваюсь. Вроде заснула.

Представляю, как она проснется и увидит меня. Как испугается. Будет ли кричать? Они почти никогда не кричат в первые секунды. Инстинкт играет мне на руку. На природном уровне женщины пытаются умиротворить опасность: замирают, чтобы выжить. Но так же быстро просчитывают, что делать дальше. Дурить, визжать или броситься в драку.

Ничего из этого не сработает. Я готов к любому сценарию. Да и подумать ей никто не даст.

Послышался мягкий шорох. Навстречу, лениво потягиваясь, выходит крупный серый кот. Принюхивается к моим берцам.

Замираю.

Медленно опускаюсь на корточки, протягивая руку. Кот не боится — утыкается мордой в ладонь, подается вперед, напрашиваясь на ласку. Аккуратно глажу пушистого. Животное не чувствует во мне беса.

— Ах ты, предатель, — шепчу я.

Мурчит в ответ, подставляя под пальцы подбородок.

— Тсс. Иди. У нас тут свои дела.

Оставляю кота в прихожей и делаю шаг вглубь темной квартиры. Туда, где за полуоткрытой дверью дышит мой суррогат.

Экран телевизора продолжает беззвучно мерцать, выбрасывая в полумрак холодные блики. Она спит на диване, на спине, в открытой позе. Ну здравствуй, Надежда. Бес внутри заурчал в предвкушении. Из ее расслабленной руки на ковер скользнул смартфон — на экране по кругу крутится зацикленный ролик, тихий звук которого сливается с ее ровным дыханием.

Вблизи она похожа на нее еще больше. Хотя видел ли я когда-нибудь Риду так близко? Нет. Но сейчас воспаленный мозг видит именно ее.

Это она лежит предо мной в простых домашних шортах и полупрозрачной майке. Это ее соски отчетливо проступают сквозь тонкую ткань, реагируя на прохладу кондиционера. Это ее влажные волосы светлыми прядями рассыпаны по подушке. Кровь мгновенно хлынула вниз, член в штанах тяжело, до боли напрягся. Пульс ударил в виски, окончательно стирая грань между реальностью и навязчивой фантазией.

Шаг ближе. Замираю, наслаждаясь картиной. Точно сон Фюссли. Время остановилось, расползаясь сладкой истомой по телу. Смакуя момент, медленно извлекаю из кармана шприц.

Напрягаю горло, чтобы кашлянуть, но меня прерывает едва слышный звук — серый кот проскальзывает в комнату и в один прыжок оказывается на диване, устроившись в ногах хозяйки. Внутри все ликует. Хорошо, что не запер его.

Девушка зашевелилась. Веки дрогнули, она открыла глаза. Секунду взгляд блуждает, затем фокусируется на мне. Встрепенулась. В расширившихся зрачках — чистый ужас. Инстинктивно отползает назад, набирая воздух в легкие для крика.

Я ласково улыбаюсь:

— Тш-ш-ш...

Рывок. Перехватываю щиколотку, дергаю на себя. Она задыхается. Хватаю за волосы на затылке, жестко запрокидываю голову, обнажая шею. Вгоняю иглу чуть ниже мочки уха. Тонкий поршень уходит до упора.

Всматриваюсь в ее лицо. Глаза закатываются. Воздух, собранный на крик, теплым потоком вырывается мне в лицо. Вдыхаю с наслаждением.

Аккуратно опускаю обмякшее тело на диван, убираю шприц в карман, застегиваю молнию. Прислушиваюсь к тишине. Слышно только, как на полу у дивана из выпавшего смартфона продолжает бесконечно крутиться глупый, зацикленный ролик.

Смотрю на кота. Серый ублюдок сидит на краю. Не мигая таращится своими круглыми зелеными глазами, словно оценивая качество моей работы.

Жаль, я не из тех, кому достаточно просто тела. То, что она в отключке — всего лишь прелюдия. Именно момент пробуждения я готов провоцировать снова и снова. А сейчас просто предвкушаю и жду.

Осматриваюсь. И думаю о Риде.

Рида выше и старше. Я дал ей это имя в честь богини раздора Эриды. Именно после встречи с ней я начал разделять свои личины и рефлексировать по этому поводу. Хотя кризис и толерантность накрыли меня задолго до этого.

Именно поэтому я так долго искал очередную жертву. Целыми днями бродил по улицам. Ездил по командировкам. И не мог, никак не мог найти.

Раньше это всегда были высокие шатенки с большими сиськами и длинными ногами. Открытый взгляд, предпочтительно карие глаза. Рида выбивалась из этого ряда.

Обычная автобусная остановка. Она ничем не выделялась: светлые волосы, голубые глаза, средний рост — совершенно обыкновенная. Красивая, но абсолютно не в моем вкусе. Я просто прошел мимо, встав к ней спиной.

Слышал и читал, будто люди чувствуют, когда на них смотрят, но никогда не придавал этому значения. Возможно, из-за вечного пребывания в толпе мы утратили эту чувствительность. Но именно тогда, в какую-то из секунд, я спиной почувствовал чужой взгляд. Тягучее, липкое, скребущее чувство.

Обернулся. Она не смотрела. Лишь коротко мазнула по мне случайным взором. Я не понял, что было в этом взгляде. В нем не было ни похоти, ни интереса. Она просто рефлекторно ответила на мой разворот. Не задержавшись.

Я впервые в жизни растерялся. Подошел ее автобус, она спокойно зашла в салон и уехала.

Это было три года назад. С тех пор все изменилось. Я не преследовал ее. Просто иногда подъезжал к той остановке. И смотрел из машины, не смея прикоснуться.

В ней есть все: тьма, свет, хаос и порядок. Во всяком случае, я это вижу. Или же моя крыша просто продолжает ехать дальше.

Позже я понял, что та встреча выжгла на мне клеймо. Клеймо такой силы, против которой все мои пятнадцать лет безупречных, чистых убийств, все мои выверенные расчеты — просто мышиная возня.

Она — абсолют. Ориентир.

Возможно, в ней самой нет ничего особенного. Возможно, именно поэтому я ее и не трогаю — до смерти боюсь разочароваться. Боюсь потерять иллюзию, которой, скорее всего, никогда и не существовало. Я просто не хочу знать правду.

Но жажда увидеть, как под моими пальцами гаснет ее жизнь, уже переросла в одержимость. И это тоже ориентир.

Я слишком отчетливо помню день, когда насыщение перестало приходить. Когда все вокруг сделалось ненастоящим, картонным, бутафорским. Кровь казалась недостаточно теплой, крики — фальшивыми.

Ментальная импотенция. Самое дно зависимости, где тебя уже ничего не штырит. А Рида вернула мне вкус.

Медленно опускаюсь на колени перед диваном. Протягиваю руку, касаюсь волос четвертого суррогата и аккуратно, прядь за прядью, распределяю их по подушке.

Таймер запущен. Ритуал сталкинга завершен, пришло твое время, девочка.

Вдруг тишину квартиры прорезает резкий скрежет. Входная дверь захлопывается. В прихожей — тяжелые шаги, шуршание куртки.

Мой рот расползается в блаженной улыбке. Внутри все ликует от извращенного, ледяного восторга. Пришел. Черт возьми, давно мне так не везло. Воображение мгновенно дорисовывает новую картину, и она мне нравится.

Появился зритель.

Бесшумно скольжу за дверной косяк. Пальцы левой руки ныряют в карман, нащупывая пластиковый корпус второго шприца с миорелаксантом.

— Зай, ты чего свет везде выключила? Спишь уже? — негромко спрашивает он, делая шаг вглубь квартиры.

От него пахнет пивом, табаком и уличной прохладой. Поравнялся со мной.

Я не даю ему сделать следующий вдох. Мертвой хваткой зажимаю рот, наваливаюсь, лишая опоры. Ударяю под коленку. Парень оседает, но тут же группируется, чтобы дать отпор.

Вгоняю иглу в основание шеи меж позвонков.

Дергается, пытается замычать, но тяжелый состав действует почти мгновенно. Мышцы обмякают, превращая тело в пластилин, которое валится на пол с глухим стуком.

Все мои тренировки оправданы этим моментом. Всегда есть риск, что не справлюсь. Попасть в спинной мозг не трудно. Трудно попасть и не убить мгновенно. Или не сделать инвалидом.

Эффект неожиданности всегда работает. Люди привыкли жить в безопасности. И разучились защищаться без ободряющих возгласов толпы, мамочек или тренеров.

Оттаскиваю обмякшую тушу вглубь комнаты. Усаживаю на тяжелый деревянный стул у стены и намертво стягиваю грудь, руки и ноги строительными пластиковыми хомутами — просто чтобы он не сполз на пол. Поворачиваю его голову так, чтобы эти широко распахнутые, наливающиеся животным ужасом глаза смотрели строго на диван. На его девушку.

— Сиди тихо и смотри. Тебе понравится, — шепчу я, чувствуя, как дыхание перехватывает от возбуждения.

Медленно разворачиваюсь к дивану. Морок привычной липкой волной ползет по позвоночнику. Бес проснулся, бес уже здесь. Ночь только началась.

Девчонка зашевелилась. Не открывая глаз, сморщилась от боли в голове — неизбежного последствия моего укола.

Я опустился перед ней на корточки. Распахнула глаза. Медленно, едва касаясь, провел подушечками перчаток по ее щеке.

Вспышка осознания. Она вздрогнула, отпрянула и попыталась приподняться с дивана. Наотмашь бью ее по лицу. Кубарем летит на пол.

Спокойно встаю, коротко хрустнув шеей. Кайф горячей, густой волной затапливает тело. Неторопливо сбрасываю куртку на кресло. Делаю шаг к скрюченной на полу фигуре, наклоняюсь, наматываю ее светлые волосы на кулак и разворачиваю лицом в темный угол.

— Смотри, вон там сидит твой любимый.

Ее лицо искажается в плаче, по щекам катятся слезы. Скулит, пытаясь что-то сказать.

— Чщ-чщ-чщ, тихо, не говори, слушай.

Отпускаю волосы, поглаживаю по голове, заправляю прядь за ухо. Трясется. Смотрит на меня, переводит безумный взгляд на стул. Парень сидит неподвижно, глаза расширены от ужаса, по лицу катится крупный пот.

Завороженно наблюдаю за ней, растирая слезы по ее щекам, и продолжаю говорить, склоняясь к ее уху, касаясь губами и вдыхая запах.

— Ты можешь плакать. Ты будешь плакать. Но если ты посмеешь орать… или сопротивляться, я сниму с него кожу. Отрежу ему член и заткну им твой рот. Поняла меня?

Мелко, судорожно закивала, задыхаясь от беззвучных слез. Зажимает рот ладонями, превращая свой крик в глухой, едва слышный скулеж.

— Вот и умница, — глажу ее по растрепанным волосам. — Все будет хорошо. Вы будете жить долго и счастливо после того, как я уйду.

Выпрямляюсь и достаю свой идеальный, сверкающий в синеве телевизионного экрана нож. Металл хищно блестит в темноте.

Смотрю на нее сверху вниз, широко, искренне улыбаюсь и расстегиваю пряжку ремня на джинсах.

Глава 2. Дроп

Истинное зло суверенно. Самодостаточно, как пламя, оно требует полной, безоговорочной растраты себя — без остатка и без надежды на выгоду. Тьма бескорыстна и проста. Ее нельзя выключить. Ее нельзя получить или заработать — она просто есть и всегда готова принять.

Концепции зла и греха… Сотни потрепанных книг и трактатов, прочитанных мной, дали мне пищу для размышлений, но не дали ответов. Никакого медицинского, научного или хотя бы философского оправдания тому, что происходило в моей башке. Мне казалось, я смогу взять чудовище под контроль. Отрезать его, как гангренозную ткань. Но книги ничего не предлагали — лишь констатировали факты.

Тогда же, перекапывая пожелтевшие трактаты по средневековой демонологии, я наткнулся на имя, которое остудило кровь в жилах. Морак.

В пыльных фолиантах инквизиции Морак описывался как древний граф преисподней, демон лжи, извращенной логики и хладнокровного разрушения. Он приходит к тем, кто готов перешагнуть через человеческую природу, и питается бессильным ужасом сожженных душ.

Это имя совпадало с тем, которое я услышал в своей голове еще в детстве. Я был уверен, что сам придумал это слово. Но не я создал своего беса. Это он выбрал меня, поселился в глубине сознания и терпеливо ждал, пока я вырасту, чтобы забрать причитающуюся ему дань.

И вот теперь он берет свое сполна. Крики, кровь и хруст костей — все это его пиршество. Он вторичен. А я — нет. Сейчас он спит, насытившись и предвкушая продолжение. А я... у меня начался откат. Магия простоты исчезла, вернулась трезвая реальность. Я продолжаю падать в эту бездну, и вспышки света по пути — этот проснувшийся человеческий ад — сводят меня с ума.

Находить этому оправдание, усмирять совесть и принимать реальность — это настоящая сила духа. Убивать или подавлять жажду к убийству — всего лишь последствия неизбежного. Замкнутый адский круг, в котором пребывает все живое.

«Преступление — событие человеческого, даже исключительно человеческого масштаба, но, что особенно важно, оно заключает в себе сокрытый, непроницаемый, потаенный аспект человеческого. Преступление прячется, и то, что ускользает от нас, наиболее отвратительно. В ночи, открывающейся нашему страху, мы постоянно воображаем наихудшее. Наихудшее всегда возможно; более того, оно есть конечный смысл преступления».

— Жорж Батай, «Процесс Жиля де Ре»

На часах почти пять утра. Холодный туман окутывает глухой перелесок за заброшенной промзоной, превращая меня в размытую тень с лопатой в руках.

Тяжелые, сырые комья земли с глухим стуком разбиваются о бледное лицо парня, уставившегося в небо широко распахнутыми, остекленевшими глазами. Каждый взмах, каждый бросок отдается в голове рваными, лихорадочными флешбэками ушедшей ночи.

Удар. Металл со свистом режет дерн.

Вспышка. Безумный, захлебывающийся крик. Кровь толчками хлещет из ее носа, заливает подбородок, пачкает покрывало, пока я остервенело вдалбливаюсь в ее дрожащее тело.

Бросок. Земля тяжело падает на дно ямы.

Вспышка. Мой собственный голос, приказывающий ей просить. Умолять. Не останавливаться.

Скрежет металла о корни.

Вспышка. Ее разбитое, опухшее лицо и мои пальцы, намертво перекрывающие горло.

Бросок. Ком глухо разбивается о плоть.

Вспышка. Сталь, распускающая живую кожу. Комната взрывается новой волной крика. А привязанный к стулу пацан задыхается от собственного бессилия.

Замираю. Легкие горят, воздуха катастрофически не хватает. В глотке встает плотный комок с привкусом ржавого железа и желчи.

Лопата вылетает из рук, ударяясь о камни. Валюсь на колени в сырую траву у края могилы. Спазм скручивает желудок — на землю толчками льется горькая жижа, из глаз — слезы. Следом новый приступ перекрывает дыхание; кашляю, задыхаюсь, давлюсь собственной рвотой.

Падаю на бок, вжимаясь лицом в мокрую грязь. Сдавливаю череп ладонями, пытаясь раздавить, заглушить эти проклятые вспышки.

Двое. Двое… Еще двое.

Ударами тяжелого метронома стучит одна и та же мысль: «Гараж. Буксировочный трос. Шагни с табуретки. Прекрати это. Убей беса, убей его вместе с собой». Почти физически чувствую, как веревка въедается в шею, рассекая кожу. Продолжаю лежать в грязи, неотрывно уставившись на парня на дне. Его лицо размыто туманом, и сквозь эту пелену кажется, что он улыбается.

Надо зарыть его и валить отсюда. Но тело не слушается, мышцы заклинило. Зубы стучат.

С титаническим усилием заставляю себя подняться. Перехватываю влажный черенок и принимаюсь опять ковырять тяжелый грунт под свист собственного хриплого дыхания.

Обратный путь проходит в холодном ступоре. На заднем сиденье, замотанная в черный мусорный мешок, лежит грязная лопата. Труп девушки я оставил там, в душной квартире, на пропитанном кровью диване. Да, это риск. Но я просто больше не мог закапывать их в лесу, словно падаль. Они должны быть найдены. Отпеты и похоронены как положено — по-человечески.

Жалкий лицемер. Сколько жертв гниет в безымянных могилах? Эта мысль жжет изнутри. Что это — совесть? Или сраный эгоцентризм? Парадоксальность всего моего существования. Вполне возможно, в этот раз я наследил. В учебниках по криминалистике пишут: рано или поздно такие, как я, совершают глупые ошибки. Плевать. Сейчас мне глубоко и искренне плевать.

Все остальное сделано по инструкции, на автомате.

Фильмы про серийников, документалки, криминальные сводки — все, что только можно нарыть, изучено мной вдоль и поперек. Сначала для того, чтобы понять, кто я. В итоге — чтобы знать, как надо и как не надо заметать следы. Уяснил главное: попадаются только идиоты. А я точно не идиот. Псих — да, но не идиот.

Подъезжаю к своему лесному логову. Дом на отшибе, оформленный на подставное лицо. Идею с покупкой тоже навеяли книжки, хотя со временем, скорее всего, и сам бы додумался.

Прохожу в подсобку. Самопальная мощная газовая печь. Громкий щелчок выключателя, еще раз — гул вспыхнувших струй пропана, режущий скрип дверцы. Швыряю в огонь окровавленную одежду, обувь, перчатки и мелкие улики. Пламя жадно поглощает мои грехи. Надеваю приготовленную заранее чистую одежду и новые берцы. Машину парня я утопил в грязном лесном озере, на дне которого уже покоятся пять автомобилей. Пора искать другое место. Хотя, возможно, оно мне больше не понадобится.

Сюда же, в подвал, я когда-то привозил пленниц, растягивая их мучения на недели. Но теперь это стало слишком хлопотно. Суррогаты того не стоят, да и свободного времени в обрез. Этот дом ждет Риду. Только ее. На нее время обязательно найдется.

Спускаюсь еще ниже, в потайную комнату. Здесь стоят оргтехника и телевизор, хранятся трофеи и фотографии. Стены украшены снимками жертв в хронологической последовательности: от первой отметки до посмертной агонии.

Смотрю на фото суррогата номер четыре. На этих кадрах она еще жива. Ночные снимки появятся позже. Сейчас меня физически воротит от одной мысли о них.

Отходняк душит. Бес насытился и брезгливо спит, оставив меня один на один с этими картинками в голове.

Но на этой стене нет снимков главной цели. Нет Риды. Ее образ живет только в моей памяти.

Дрожь постепенно отпускает, уступая место ледяному контролю. Пора возвращаться в город. Пересаживаюсь в свой охотничий внедорожник и беру курс на дом. Седан оставляю тут, его тоже пора сливать: в прошлую серию тоже на нем ездил. Жалко, воняет, но отличная маскировка. Надо искать новый водоем — съездить на места, которые я присмотрел по батиметрической карте.

Бесшумно толкаю входную дверь. В квартире тихо. На диване в гостиной, укутавшись в серый плед, спит Алина.

Она зашевелилась, приоткрыла глаза, зажмурилась от резкого света, хлынувшего из коридора.

— Леш?.. — хриплый со сна голос. — Ты вернулся? Ну как охота? Взял кого-нибудь?

Внутри скручивает от воспоминаний об окровавленном диване.

— Нет. След потерял.

— Жаль. Ты бледный, совсем не спал. Иди в душ, смывай свою грязь, охотник. Я пока кофе сварю. Тебе сегодня ко скольки?

— К девяти, — отвечаю, отступая в коридор.

Запираюсь в ванной, включаю горячую воду. Опираюсь о раковину, всматриваясь в отражение. Чернеющее жесткой щетиной лицо. Впалые, воспаленные глаза. Обожженный кислотой и желчью рот. Через два часа я буду сидеть в чистом кожаном кресле, руководить людьми и смотреть на экраны мониторов. А полиция начнет расследовать дело, которое я срежиссировал.

Тугие, обжигающие струи сплошным потоком бьют по телу, но они не в силах смыть грязь, въевшуюся под саму кожу. Стою, уперевшись лбом в кафельную плитку, и прислушиваюсь к мыслям о самоубийстве, обретшим сейчас детальную четкость.

Как же давно я мечтаю сдохнуть… Но сейчас я жажду еще и физического искупления. Страдать так же сильно, как те, кого я ломал в темноте. Или в сто раз сильнее.

Закрываю глаза, представляя, как обливаюсь бензином, захожу внутрь своего лесного логова, запираю дверь изнутри и чиркаю спичкой, полыхая вместе со своими грехами и фотоснимками. Или еду в глухую чащу, привязываю себя к дереву и покорно жду, пока голодные псы не начнут рвать меня на куски, глядя мне прямо в глаза.

Очищение через абсолютную боль. Только так можно заглушить это.

Но я слишком труслив, чтобы осуществить это. Я способен лишь инфантильно мечтать.

Вместо этого я продолжаю пресмыкаться перед голодом этой твари. Ночная смерть суррогата и ее парня — это лишь начало новой, вынужденной охоты. За две абсолютно невинные жизни я должен забрать четыре грязные. Чтобы восстановить это безумное, призрачное равновесие. Чтобы откупиться. Перед кем — я понятия не имею. Бог или совесть вряд ли принимают участие в этой кровавой распродаже.

Проблема в том, что по-настоящему заслуживающих казни почти нет. Моя извращенная справедливость требует чудовищ. О, если бы отыскать кого-то вроде меня… Но в руки идут лишь мелкие говнюки: жулики, домашние тираны да педофилы-неудачники.

Регулярный мониторинг криминальных сводок, ведение строгого учета и пополнение черного списка чаще всего выводят на наркодилеров. Но и здесь сплошное разочарование — в основном попадаются тупые малолетки, балбесы-закладчики, пытающиеся заработать на новые гаджеты. Убивать этих придурков я не собираюсь. В их смертях нет искупления.

Приходится зарываться глубже. Выслеживать шишек покрупнее — тех, кто организует лаборатории и ломает чужие судьбы миллионными оборотами. И вот это расследование, эта охота на жирную дичь действительно опасна. Она ставит под удар все: мой бизнес, социальный фасад, саму жизнь. Но выбора нет. Либо это, либо… петля, костер или псы.

Закрываю воду, накидываю полотенце. Дроп медленно разжимает хватку, уступая место рабочему контролю. Эта серия только началась.

Я знаю, кто будет следующим.

Кандидат номер один из четырех уже давно висит в моем цифровом реестре. Глеб Разин. Успешный ресторатор, владелец модных клубов, которые, по иронии судьбы, охраняет моя же фирма. Но я знаю правду: именно через его заведения в город идет основной поток чистейшей синтетики. Разин — не сопляк-закладчик. Он — та самая крупная, жирная шишка. Тварь, чья жизнь весит достаточно, чтобы начать искупление за эту ночь.

Вновь всматриваюсь в зеркало. Бледность уходит. Под глазами все еще залегли серые тени, но взгляд проясняется. Маска нормальности возвращается. Бриться не буду, времени нет.

Из кухни расползается горьковатый аромат свежесваренного кофе. Алина стоит у плиты в длинной домашней майке. Оборачивается с улыбкой:

— С легким паром.

Ее голос звучит томно, в такт утренней тишине. Натягиваю привычную улыбку, подхожу вплотную. Обнимаю, поглаживая ее бедра, сжимая ягодицу. Тело ломит от усталости, голова свинцовая.

Алина вжимается в меня всем телом:

— Я соскучилась.

Тянет за край полотенца, сбрасывая его на пол. Касается голой кожи. Организм реагирует мгновенно — наперекор всякой логике. Сознание отделяется. Это не я всю ночь занимался извращенным сексом. Это был бес. И он все еще держит меня в своих тисках.