Czytaj książkę: «Мерцание красных фонарей»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МОНЕТА ПОД ЯЗЫКОМ

Предисловие

Безмолвный алый ручеёк собирался каплями в канальцах между камнями брусчатки и тёк вниз, по наклону улицы, набирая ход. Мокрая от ночного дождя дорога, прихваченная слабым инеем раннего морозного утра, ускоряла его путь, не создавая препятствий. В окнах не горел свет. В воздухе висел едва различимый запах гнили — ветер приносил его со стороны свалки, — и перебивал его лишь запах сырой плесени, которой дома пропитались за несколько десятков лет. Даже летом этот район оставался серым, холодным и мрачным: солнце здесь нечастый гость, а если и заглядывает, то по случайности и на пару минут.

Человек в кожаных лакированных туфлях, идеально отглаженных накрахмаленных брюках и длиннополом шерстяном пальто, с восьмиклинкой на голове, размеренным тихим шагом шёл по мощёной улице промышленного района, оставляя за собой багровый след: серповидный предмет казался продолжением его левой руки. С ржавых зазубрин свисали тонкие лоскуты плоти, едва колеблемые ветром. Кто он, чьи это лоскуты и что он забыл на окраине города перед самым рассветом — неясно. Ясно одно: этой ночью произошло то, что на ближайшие тридцать лет сделает город героем новостных лент, поводом для легенд и страшилок, а его старый промышленный район — самым жутким местом страны.

Он шёл не спеша, будто прогуливался. Так ходят люди, которым некуда торопиться, потому что всё, что нужно было сделать этой ночью, уже сделано, сделано хорошо, и осталось только дойти до тёмного угла и дать городу проснуться в новый мир — мир, где он, город, ещё не знает, что стал другим. Иногда человек приостанавливался, поднимал голову к погасшим окнам и слушал: не заскрипит ли форточка, не всхлипнет ли во сне ребёнок, не залает ли собака. Собаки в этом квартале молчали. Собаки его чуяли и молчали.

Высокая угловатая фигура минула перекрёсток за перекрёстком, ни разу не оглянувшись, будто заранее знала, что оглядываться незачем — свидетелей нет, а те, что есть, будут молчать до самой смерти. У последнего фонаря, ещё горевшего жёлтым, человек остановился, достал из кармана белоснежный носовой платок и неторопливо, палец за пальцем, отёр рукоять серпа. Платок он не бросил — сложил вчетверо и убрал обратно. Аккуратность — не привычка. Аккуратность — это уважение к работе.

Потом он дошёл до очередного неосвещённого участка, где не горел ни один фонарь, — и кромешная темнота поглотила его, не выпустив обратно на свет. А багровый ручеёк за его спиной всё тёк и тёк по наклону улицы, собираясь в лужицу у решётки ливнёвки, и первая утренняя птица, ничего не понимая, спустилась к ней попить.

А пока город спал и в его подворотнях крысы доедали лицо и пальцы жертвы человека в пальто, на другом конце города Михаил Ерёмин хоронил жену Наталью, погибшую под колёсами локомотива.

Глава 1

Бывалый милиционер, прошедший и повидавший столько, сколько другому не выдержать, а ныне — скорбящий муж и отец двух девочек, Лизы и Маши, стоял у свежей ямы и смотрел, как в неё опускают то, что ещё три дня назад было тёплым, живым, пахнущим её духами и её волосами.

На похоронах не было ни души. Час он выбрал сам, самый ранний, чтобы никого не видеть и ни с кем не говорить: девочек пришлось оставить дома одних, родителей у Наташи не было, а немногих её друзей давно забрала жизнь. Закурив и угостив оставшейся парой сигарет копателей, Михаил глубоко затянулся, на выдохе на мгновение закрыл глаза, шепнул «прощай» — и, бросив горсть земли, дал отмашку закапывать.

Его белое лицо, подсвеченное разрастающейся на горизонте зарёй, походило на гипсовую статую из тех, что стоят в галереях и музеях или украшают колонны театров и библиотек, — бледное, без единой эмоции. Человек, не знавший Мишу, подумал бы, что душа покинула это бренное тело в ту самую минуту, когда ему сообщили, что его любимой женщины больше нет. И если бы нашёлся хоть один человек, подумавший так, он оказался бы прав с вероятностью в тысячу процентов.

Он думал о странном. Не о том, как жить дальше, не о девочках, не о пустой половине кровати, — обо всём этом он думать пока не мог, как не может человек с оторванной рукой сразу думать о том, как будет застёгивать пуговицы. Он думал о ерунде: о том, что Наташа терпеть не могла, когда он курил натощак, и всякий раз молча ставила перед ним тарелку — ешь сначала, потом трави себя. Тарелки больше не будет. Никто больше в этом мире не поставит перед ним тарелку просто потому, что тревожится, как бы он не помер раньше срока. От этой мысли — не от горя, а именно от этой мелкой, бытовой мысли про тарелку — у него на секунду свело челюсть, и он сильнее закусил фильтр.

Могильщики работали быстро, привычно, без слов. Земля падала на крышку с тем глухим, ни на что не похожим звуком, который слышавший однажды не забудет никогда: не стук, а именно падение, окончательное, без эха. Михаил считал комья. Привычка старая, ещё с первых выездов: когда невыносимо — считай. Считаешь — значит, держишься. На семнадцатом коме заря добралась до кладбищенской ограды, и кованые прутья бросили на снег длинные синие тени, похожие на решётку.

Пустой, бесцельный взгляд в сонный, укрытый туманом город взбодрил не рассвет и не холод. У ворот кладбища коротко просигналили: рядом встал милицейский УАЗ, из которого выскочил молоденький сержант. С полминуты он объяснял что-то, глотая слова; Михаил кивал, а дослушав, сказал только: «Понял. Поезжай, я следом». Пожевав краешек сигаретного фильтра, вдовец сплюнул горечь табака, затушил окурок о землю и двинулся к главным воротам.

Там его ждала старенькая, местами ржавая тёмно-зелёная «бэха» семьдесят девятого года. Салон её давно обветшал, пропах сигаретами, кожей милицейской кобуры и порохом, а на зеркале заднего вида висел деревянный нательный крестик — тот самый, что после холодной воды серебряной купели надел на хозяина машины длиннобородый батюшка, наказав: оберегать. Наташа этот крестик не любила — не из-за веры или неверия, а потому что он раскачивался на ходу и стучал по стеклу, и она всегда придерживала его пальцем на поворотах. Теперь придерживать было некому. Михаил сел за руль, посмотрел на крестик, тронул его пальцем — и убрал руку.

Бетонная кольцевая в четыре утра была пуста, спокойна и тиха, и только зелёная колымага разрезала её покой своим грохотом и гулом. В домах ещё не горел свет, фонари вдоль дороги гасли один за другим, и на смену им вступало в свои законные права солнце, тёплыми лучами раздирая пелену утреннего тумана. У знака городской черты автомобиль свернул на просёлочную дорогу — в сторону старого, давным-давно заброшенного пожарного пруда, который за последние годы обмелел настолько, что походил скорее на лужу в глубине ямы, чем на водоём.

Это утро могло бы сойти за обычное утро в работе правоохранительных органов — такие случаются чуть ли не каждый день. Пьяная поножовщина, замёрзший бродяга, обгоревший труп в сарае — рутина, от которой давно затвердела душа. Но всё изменилось, когда зелёный БМВ затормозил на песчаной площадке у пруда и фары выхватили из полумрака картину, заставившую ужаснуться даже самого опытного офицера. Ледяной ужас этой картины ломал всякое представление о пределах человеческой фантазии — и о том, что человек способен сотворить с человеком.

Утренний тихий холодок, едва трогавший кроны деревьев и укутанную за ночь инеем траву, раскачивал верёвки, натянутые между двумя столбами. Когда-то эти столбы держали входные ворота зернохранилища. Теперь они держали картину, рождённую извращённым умом художника.

Михаил не сразу понял, на что смотрит. Мозг, привыкший за двадцать лет раскладывать любое зрелище на понятные части — вот тело, вот кровь, вот орудие, — здесь дал сбой, отказался, забуксовал, как машина в глине. Слишком много было в этой картине лишнего, продуманного, сделанного не для того, чтобы убить, а для того, чтобы показать. Он выключил фары, будто темнота могла что-то отменить, посидел секунду в наступившей черноте, слушая, как тикает остывающий мотор, и снова включил. Картина никуда не делась. Она ждала его — терпеливо, как ждёт зрителя занавес.

Около столбов уже стояло несколько милицейских УАЗов, карета скорой помощи и пожарный расчёт — последних вызвали только потому, что лишь у них в городе нашлась высотная лестница, которой можно дотянуться до места крепления троса. Прибывший наряд нервно курил у машин, стараясь не смотреть в сторону освещённого фарами предмета их визита. Один совсем молодой, лет девятнадцати, стоял чуть в стороне, согнувшись, упершись ладонями в колени, и его выворачивало в жухлую траву; никто над ним не смеялся, никто не подходил. Каждый понимал: сегодня повезло тому, кого просто вырвало.

Их, как и скорую, вызвал старый полуслепой сторож, всю ночь проспавший в сторожке на территории соседней лесопилки. Михаил вышел из машины, застегнул пальто на все пуговицы — не от холода, а чтобы руки заняли себя привычным, — и пошёл к людям, ступая по хрусткому инею, и каждый его шаг звучал в утренней тишине неприлично громко.

Глава 2

Когда зазвонил будильник, дед натянул штаны, заправил их в кирзовые сапоги, накинул фуфайку без рукавов и, прихватив у входа ружьё, отправился на утренний обход. Ружьё он таскал больше для порядка, чем для дела: патронов к нему не держал уже лет пять, а сам ствол помнил ещё финскую. Но с ружьём было спокойнее, а спокойствие в его возрасте и на его работе — единственная роскошь, какую он мог себе позволить.

Он уже делал последний поворот к сторожке, когда солнце из-за горизонта стало медленно подглядывать за ним, освещая тонким хитрым прищуром окрестности и избавляя мир от тёмных углов и огромных страшных теней. Тогда-то дед и заметил: на противоположной стороне дороги что-то появилось — большое, высокое, странной формы. Сначала подумалось: ночью, пока он спал, прошёл сильный ветер и снова повалил деревья, обломав ветки. Но чем ближе он подходил, тем яснее понимал — не деревья тревожили его любопытство, и далеко не ветер стал причиной его тревоги.

Он подошёл ещё ближе, шагов на двадцать, — и остановился, будто налетел на невидимую стену. Ноги отказались нести дальше. То, что висело на верёвках между столбами, было когда-то человеком. Дед смотрел на это долго, слишком долго, и в его выцветших глазах медленно, как проявляется фотография в ванночке с реактивом, проступало понимание. А потом понимание сменилось ужасом, а ужас — той старческой, детской беспомощностью, от которой хочется звать маму, хотя маме твоей было бы сейчас сто двадцать лет.

А теперь он сидел в своей сторожке, сжимал в руках небольшой деревянный крест, трясся от страха и бормотал под нос «Отче наш», крепко-крепко зажмуриваясь, словно так можно было забыть увиденное. Но забыть не получалось. Стоило закрыть глаза — и оно вставало перед ним снова, ещё чётче, чем наяву, будто выжженное изнутри век.

— Давно приехали? — без вступления спросил Михаил, подойдя к машинам.

— Пятнадцать минут назад, товарищ капитан, — сонно ответил младший лейтенант. — Сначала ждали пожарных, потом вас.

— Кто вызвал наряд?

— Да дед тут один, сторож местный. Лесопилку охраняет, через дорогу. Он обход делал и увидел. Говорит, думал сначала — показалось: возраст, зрение не то. Подошёл ближе... Теперь вон сидит у себя, богу молится. — Младший лейтенант помолчал и добавил тише, будто стыдясь: — Я к нему заходил, товарищ капитан. Воды спросить. Он на меня посмотрел — и не узнал, что живой человек зашёл. Смотрит сквозь. Плохо ему.

— Вызывай криминалистов, пусть всё тут обследуют. Со сторожем я сам поговорю, а ты никого сюда не пускай до приезда спецов, — приказным тоном откомандовал Михаил.

— Так точно.

Прежде чем идти к деду, Михаил заставил себя подойти к столбам. Заставил — потому что тело сопротивлялось, разворачивало прочь, как разворачивает магнит одноимённый полюс. Он подошёл вплотную, поднял голову и смотрел ровно столько, сколько было нужно, чтобы запомнить, — ни секундой дольше. Профессия научила его этому давно: не отворачиваться. Отвернёшься — упустишь ту единственную деталь, которая потом, через месяц бессонных ночей, окажется ключом. Он смотрел и складывал в память: узлы, высота, положение, следы на земле, которых почти не было, — почти, будто тот, кто это сделал, подмёл за собой. Смотрел и чувствовал, как под рёбрами, в том месте, где ещё вчера было горе по Наташе, освобождается место для чего-то нового, холодного и очень внимательного. Горе никуда не делось. Оно просто подвинулось, уступая.

Потом он отвернулся, закурил, глубоко затянулся и пошёл к сторожке, унося картину с собой — теперь навсегда.

Капитан обошёл сторожку кругом — убедиться, что окна действительно не выходят на дорогу, — и тихо-тихо постучал в дверь.

— Есть кто? Я войду? — голосом стараясь приободрить запуганного до смерти деда.

— Д-д-да, в-в-входи, — глотая слоги, ответил хрипловатый старый голос.

Внутри стало ясно: сторож тут один и, скорее всего, живёт. Всё было, как бывает дома у пожилых людей: поверх заправленной постели накинут плед, окна занавешены белоснежным тюлем, в углу — табурет с железными кружками и кипятильником, на газетке рядом сахар кубиками. Над кроватью — полки с книгами, лампадка, а в углу старая закоптелая икона смотрела выразительным, проникновенным, тёплым взглядом через всю комнату на нового гостя. Пахло воском, старой бумагой, немного псиной и тем особым запахом одинокого мужского жилья, который ни с чем не спутаешь.

Осмотревшись, капитан взял один из табуретов у стола, переложил с него кипу газет и, присев на краешек, спросил:

— Как тебя звать, отец? — со снисхождением, понимая, что разговор будет тяжёлый.

— М-м-меня-то? Ю-юрий Ф-филипыч я, — выдавил из себя дед.

— А я Михаил. Будем знакомы. Я закурю, ты не против? Хочешь — сам закуривай, угощаю. — И протянул пачку «Беломорканала».

— К-кури, т-только окно от-ткрой, — ответил дед и подал гостю пустую жестяную банку из-под шпрот.

Капитан распахнул окно, впустив едва подогретый восходящим солнцем воздух, поджёг папиросу и сделал первую затяжку. У её кончика вспыхнул яркий огонёк, и комната наполнилась густым тяжёлым дымом. Дым потянулся в открытое окно тонкой ниткой, и вслед за ним, будто торопясь на волю, из комнаты выходила часть того страха, что скопился тут за ночь.

— Я не буду мучить тебя расспросами, что ты там видел и прочее. Сам всё видел и понимаю тебя. Мне важно, что было ночью: слышал ли ты что-нибудь, видел ли. Не торопись, подумай. Хочешь, чаю заварю?

— Д-да нет, к-кусок в г-горло не лезет, — понемногу успокаиваясь, ответил сторож. — А что до в-вопроса твоего, так я ж ночью с-сплю. С-собак выпускаю и ложусь.

— Собак? Я когда заходил — ни собак не слышал, ни следов не видел, — заинтересовался капитан.

— Т-так они в с-сарае, п-привязаны. Я их утром отправил об-братно. Днём-то машины приезжают, р-работа начинается — чего им зря под ногами мешаться?

— Разумно. Ладно, собак потом покажешь. Ты скажи, как проходит твоя ночь и что ты увидел, когда нам позвонил?

— Да я ж говорю: сплю я ночью. А утром делал об-бход, гляжу — в-висит... Ну я и бежать, звонить, — тараторил дед, ещё сильнее сжимая крест. — Я д-две войны прошёл, п-понимаешь? Финскую и Отечественную от звонка до звонка. И под Ржевом лежал в болоте трое суток рядом с мёртвыми, и в сорок пятом такое видал в лагерях, что молодым не пересказать. А т-таких у-ужасов не видал. За что ж его они так, а? Война — она понятная. Там враг, там свой. А это... это ж не война. Это кто-то с холодной головой делал, не спеша. Я по узлам вижу — не спеша. — Он поднял на Михаила слезящиеся глаза. — Я, командир, узлы всю жизнь вяжу. И скажу тебе: кто эти узлы вязал, у того рука не дрожала. Ни капельки.

Михаил кивнул. Это он и сам уже понял — по земле, по которой будто прошлись веником, по высоте, рассчитанной так, чтобы видно было издалека. Но слышать это от чужого человека, от старика, две войны прошедшего и всё равно раздавленного, было почему-то важно. Значит, не показалось. Значит, он не сходит с ума от бессонной ночи и свежей могилы. Значит, в его город действительно пришло что-то, чего тут раньше не было.

— Не знаю, отец. Не знаю. Но выясню, обязательно выясню. Ну да ладно, спасибо за помощь. Вспомнишь что — звони. Береги себя. — Он встал, отодвинул табурет на место и тихонько вышел на улицу.

— А с-собак-то посмотреть ж хотел? — крикнул вслед дед.

— Потом, Юрий Филиппович, потом. Не до них сейчас. Спасибо.

Наташа

Он не хотел вспоминать её живой — живой было больнее, чем мёртвой. Мёртвую можно было держать на расстоянии протокола: опознание, опись вещей, «стояла спиной». А живая приходила без спроса, среди бела дня, в самый неподходящий час, — и приходила не вся, а деталями, мелочами, от которых перехватывало горло вернее, чем от любого горя целиком.

Апрель прошлого года. Кухня, та же самая, тот же жёлтый абажур. Наташа сидит на подоконнике, поджав ноги, — привычка, которую он двадцать лет ругал и двадцать лет любил, — и читает вслух что-то из газеты, не ему даже, а так, в воздух, себе. У неё была эта черта: думать вслух, вертеть в руках чужую мысль, как вертят найденную на дороге вещицу. «Мишенька, — говорит она, — а вот пишут: раскрываемость девяносто восемь процентов. Это ж как так? Это ж значит, они всё знают наперёд. А ты вон третью неделю с папкой сидишь по своему складу и не знаешь. Врут ведь, да?» — «Врут», — говорит он от плиты, не оборачиваясь. «А зачем врут?» — «Чтоб спали спокойно». — «А если не спится?» — И смеётся, и он смеётся, и это самый обычный вечер из тех тысяч вечеров, которых больше не будет и которые тогда казались бесконечным, неисчерпаемым запасом.

Она была умнее его — он знал это всегда и не стыдился. Не начитаннее, не хитрее — умнее той глубинной, неудобной умностью, что видит вопрос там, где все видят ответ. Он раскрывал дела руками, ногами, чутьём, двадцатью годами насмотренности. Она раскрыла бы их головой, если б её пустили, — да кто ж в этом городе пустит бабу в розыск. Она работала библиотекарем в заводском клубе, выдавала слесарям детективы и подшивки «Науки и жизни», и вечерами пересказывала ему вычитанное так, что он, старый опер, слушал, как мальчишка. Про Ломброзо. Про то, что почерк убийцы — как почерк руки. Про лондонского Джека, которого так и не поймали. «Представляешь, Миш, — говорила она, и глаза у неё делались круглые, детские, — сто лет прошло, а не знают, кто. Целый город, полиция, весь мир — и не знают. Как будто он не человек был, а... тень какая-то. Пришёл, сделал и растворился».

Тень. Она сказала это слово за год до того, как оно поползёт по городу само, без хозяина. Он вспомнил это только теперь и похолодел: она уже тогда стояла на краю того же обрыва, к которому его подвели силой. Только её никто не подводил. Она сама подошла — из любопытства, из ума, из той неудобной привычки видеть вопрос. И кто-то заметил, как она стоит на краю и смотрит вниз. И подошёл сзади.

В тот апрельский вечер она спрыгнула с подоконника, подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к лопатке и сказала в спину, тихо, уже без смеха: «Ты не кури натощак, слышишь? Обещай. Я тебя одного не оставлю, вредный, а ты меня. Уговор». Он пообещал. Он не сдержал — ни того, ни, как оказалось, главного: не уберёг. Она ушла первой, и ушла не сама, и это он тоже теперь знал, стоя посреди своей осиротевшей кухни с сигаретой, зажжённой натощак, назло, в память, в наказание.

Он затушил её о край раковины, не докурив. Уговор есть уговор. Даже с мёртвой. Особенно с мёртвой.