Czytaj książkę: «Лимб»
ЛИМБ
У этого мира нет названия, потому что мертвецам не нужны географические карты, а живые сюда не возвращаются. У него нет координат, нет широты и долготы. Если вы попытаетесь отыскать его на картах человечества, вы найдете лишь глухую, пульсирующую пустоту где-то между последним вздохом на операционном столе и первой прямой линией на медицинском мониторе.
Здесь нет времени. Это, пожалуй, первое, что ломает человеческий разум, когда он оказывается внутри. Забудьте про тиканье настенных часов, про рассветы, сменяющиеся закатами, про череду понедельников и пятниц. В этом месте вечно царит один и тот же безликий, выхолощенный серый полумрак, струящийся из ниоткуда. Вы не можете сказать, сколько вы здесь находитесь — провели ли вы на железной кушетке несчастные пять минут реанимации, пока врачи бьют разрядами тока в вашу грудную клетку, или ваш разум блуждает по бетонным коридорам уже долгие, бесконечные месяцы. Время в человеческом понимании — это роскошь. Здесь его заменили существованием. Существованием на грани излома.
Здесь нет дат. Календари сгорели. Прошлое стерто до состояния невнятных, размытых вспышек, а будущего не существует вовсе, пока Система не позволит тебе сделать следующий шаг. Вы не вспомните, какой сегодня год, месяц или день недели. Всё, что у вас остается — это ваше имя, ваша суть и первобытный, сковывающий внутренности страх перед неизвестностью.
Многие, едва очнувшись на жестких койках под бездушным миганием беззвучных датчиков, принимают это место за ад. Они начинают кричать, звать бога, биться в закрытые металлические двери и требовать ответов от безмолвных стен. Но этот мир — не ад. В аду есть справедливость. В аду грешники страдают за свои прижизненные поступки, а праведники получают покой. Этому миру абсолютно плевать, кем вы были там, за невидимой чертой реальности.
Системе Лимба безразлично, сколько нулей было на банковском счету у твоих родителей и в какой элитный университет тебя возил личный водитель по утрам. Ей плевать, если ты всю жизнь работал на износ, крутил баранку разбитого такси, перебивался случайными заработками и надеялся только на прочность собственных кулаков. Здесь ваши прошлые заслуги, дорогие шмотки, связи, дипломы и социальные статусы превращаются в ничто. Они весят меньше, чем пыль под ногами.
Лимб — это гигантский, стерильный и абсолютно безжалостный фильтр. Пространство, созданное с одной-единственной целью: отсеять слабых. Проверить человеческий материал на излом и выяснить, достоин ли ты вернуться обратно в мир людей, или твое тело в реанимации окончательно превратилось в бесполезный кусок мяса, который пора отключать от аппаратов искусственного дыхания.
Жесток ли этот мир? На первый взгляд — безусловно. Система не знает жалости, не принимает извинений и не дает вторых шансов. Ошибка на испытании карается мгновенно. Здесь нет судей, адвокатов или присяжных. Ты просто делаешь неверный шаг, нарушаешь невидимую границу, совершаешь глупость — и в следующую секунду твое тело стремительно, с тихим шуршанием рассыпается в серый, безликий пепел прямо на глазах у тех, с кем ты еще минуту назад делил пайку хлеба. И этот пепел смешивается с вечной пылью на бетонном полу, напоминая оставшимся: количество мест на выход строго ограничено.
Но если вглядеться в этот серый полумрак глубже, сквозь панику и слезы, открывается другая, куда более пугающая истина. Этот мир не жесток — он честен. Он устроен так, что судьба каждого человека здесь зависит исключительно от него самого. Лимб сдирает с людей кожу, обнажая их истинное нутро. Замкнутое пространство общего бокса, где десять человек заперты друг с другом без права на личную жизнь, без возможности спрятаться, превращается в идеальную чашку Петри для человеческих пороков.
В условиях, когда на кону стоит выживание, маски слетают в первые же часы. Тот, кто в реальном мире казался успешным и сильным, здесь может превратиться в трусливое, шныряющее по углам существо, готовое подставить товарища ради лишней секунды безопасности. Тот, кто привык к обожанию и роскоши, начинает плести гнилые интриги, используя чужие слабости как живой щит. А те, кто казались обычными одиночками, вдруг находят в себе стержень, способный выдержать любое давление Системы.
Лимб не ломает тебя — он лишь показывает, из чего ты сделан. Из хрупкого фарфора, который разлетится вдребезги при первом же ударе, или из закаленной, суровой стали, способной удержать на себе чужую, еще более хрупкую жизнь.
Система начинает свой отбор. Десять человек в одинаковых темных робах. Десять коек в холодном армейском боксе. Одинаковые условия, общие душевые, где каждый твой вдох подслушан, а каждый шаг просчитан. И впереди — круги испытаний, где каждый сам за себя. Здесь глупо надеяться на чудо или милосердие. Если ты хочешь дышать в реальности, если ты хочешь снова увидеть небо и почувствовать вкус настоящей жизни — тебе придется научиться драться. Драться с Системой, драться с крысами, которые заперты вместе с тобой, и, самое главное, драться с собственным страхом.
Двери Лимба закрыты. Датчики пульса на кушетках готовы к работе. Система запускает первый цикл.
И где-то в этой звенящей, ледяной тишине бетонного склепа впервые раздается ритмичный, сухой металлический звук, который для кого-то станет кошмаром, а для кого-то — единственным ориентиром в кромешной тьме.
Клик. Клик.
Магниты сомкнулись. Испытание началось.
глава 1
Золотая клетка Громовой
Утро началось идеально. Тёплые, золотистые лучи июньского солнца робко пробивались сквозь тяжёлые портьеры из натурального шёлка, раскрашивая просторную спальню в мягкие пастельные тона. София Громова открыла глаза и сладко потянулась на огромной кровати под невесомым кашемировым одеялом. Настроение было на редкость чудесным — редкое явление для последнего месяца учёбы, когда нервы у всех студентов трещали по швам.
Её комната, оформленная дизайнерами в изысканном стиле неоклассики, напоминала ожившую картинку из дорогого журнала: идеальный паркет из светлого дуба, туалетный столик из карельской берёзы, уставленный флаконами селективного парфюма, и огромные панорамные окна с видом на закрытый элитный посёлок. Здесь всё дышало успехом, роскошью и абсолютным, удушающим контролем её влиятельной семьи. Родители Софии не жалели денег на единственную дочь, стремясь выстроить её жизнь по безупречному, заранее написанному сценарию.
Сбросив одеяло, София спрыгнула на мягкий ковёр. На дворе стояло начало лета — знойный, дышащий свободой июнь. Самое прекрасное и одновременно ужасное время для любого студента. Время зачётов, бессонных ночей и финальных экзаменов. Для Софии этот месяц был особенным: последний курс престижного экономического университета, финишная прямая и получение заветного красного диплома. Именно поэтому последние недели превратились для неё в марафон на выживание. Она катастрофически не высыпалась, проводя ночи за бесконечным написанием и полировкой дипломной работы, графиков и экономических моделей.
Впрочем, никто и никогда не видел её уставшей. Громовы обязаны были выглядеть безупречно при любых обстоятельствах — этому правилу её учили с детства. Даже сейчас, несмотря на лёгкие тени усталости под глазами, она выглядела превосходно. Тонкая, изящная фигура в шёлковой пижаме, ровная осанка и фарфоровая кожа.
Однако, стоило Софии подойти к ростовому зеркалу в ванной комнате, как её прекрасное настроение слегка пошатнулось. Взгляд упёрся в собственное отражение, и на губах появилась недовольная гримаса. Существовали две вещи в собственной внешности, которые София искренне, всем сердцем беззаветно презирала: её кудрявые волосы и веснушки.
Природа наградила её невероятным, густым водопадом иссиня-черных волос, но они вились упрямыми, крупными кольцами, которые жили своей собственной, хаотичной жизнью. Сколько бы денег родители ни тратили на шёлковое выпрямление и салонные уходы, стоило погоде чуть испортиться, как идеальная укладка превращалась в облако непослушных кудрей. А лицо... Переносица и аккуратные скулы Софии были усыпаны россыпью мелких золотисто-коричневых крапинок. Мама всегда говорила, что это мило, но София видела в зеркале лишь досадное несовершенство, портившее её аристократичный образ фарфоровой куклы.
— Опять этот кошмар, — недовольно пробормотала она под нос, включая плойку-выпрямитель и одновременно потянувшись к плотному тональному крему с максимальным маскирующим эффектом. Каждое утро превращалось в ритуал: тщательно, миллиметр за миллиметром, замазывать эти ненавистные «солнечные поцелуи» и безжалостно жечь волосы раскалённым утюжком, вытягивая их до идеальной, зеркальной гладкости. Только когда с зеркала на неё посмотрела безупречная девушка с прямыми прядями и абсолютно ровным, матовым цветом лица, София облегчённо выдохнула.
В этот момент на тумбочке оглушительно завибрировал новёхонький смартфон. София взглянула на экран — звонила Оля, её лучшая и, пожалуй, единственная настоящая подруга в университете.
— Привет, Громова! Ты уже на полпути к нашему адскому котлу? — весёлый, бодрый голос Оли ворвался в динамик без лишних предисловий. На заднем плане слышался шум уличного движения.
— Привет, Оль. Я только закончила собираться, — улыбнулась София, зажимая трубку между плечом и ухом, пока натягивала строгую, но дорогую блузку из белого хлопка. — Настроение на удивление хорошее. Наверное, предчувствие, что диплом наконец-то примут без правок.
— Ой, сними розовые очки, Сонь! Какая работа, какие правки? Ты забыла, кто у нас сегодня принимает зачёт по макроэкономическому планированию? — Оля многозначительно сделала паузу, и София буквально физически почувствовала, как подруга на том конце провода мечтательно закатила глаза.
— Графики? План-графики производства? — София нахмурилась, вспоминая сложнейшую тему. — Я всю ночь их зубрила.
— Да бог с ними, с графиками! Принимает-то Виктор Николаевич! Наш новоиспечённый кандидат наук, тридцать лет чистого мужского обаяния, широких плеч и костюмов с иголочки. Самый сексуальный преподаватель на всём экономическом факультете! — Оля захихикала в трубку, не сдерживая эмоций. — Короче, план такой: нам срочно нужно выучить эти чёртовы графики так, чтобы сдавать ему зачёт как можно дольше. Будем тупить, задавать наводящие вопросы, заглядывать в его бездонные глаза и делать вид, что макроэкономика — это страсть всей нашей жизни!
София прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью. Абсурдность плана подруги мгновенно развеяла остатки утренней академической серьёзности.
— Оля, ну ты точно ненормальная! — сквозь смех воскликнула София, качая из стороны в сторону идеально прямой головой. — Виктор Николаевич нас раскусит на первой же минуте. Он строгий, как налоговый инспектор, и срежет нас вопросом про эластичность спроса, глазом не моргнув. Будешь потом на пересдаче любоваться его «широкими плечами» до самого июля.
— Зато это будут самые лучшие пересдачи в моей жизни! — парировала Оля, продолжая заразительно хохотать. — Всё, Громова, прекращай занудствовать, включай режим роковой женщины и хватай свои чертежи. Увидимся у главного входа через полчаса, не опаздывай!
В трубке раздались короткие гудки. София покачала головой, чувствуя, как лицо расплывается в тёплой улыбке. Всё-таки с Олей учиться было гораздо легче.
Она бросила последний взгляд на зеркало, проверяя, надёжно ли скрыты веснушки, подхватила со стола кожаную папку с дипломными материалами и вышла из комнаты. Внизу её уже ждал сытный завтрак, приготовленный кухаркой, и личный водитель на представительском автомобиле, готовый отвезти её навстречу очередному дню, который — София была в этом абсолютно уверена — должен был пройти просто великолепно.
****
София вышла на крыльцо университета, щурясь от яркого полуденного солнца. Оля уже ждала её у массивных колонн главного входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
Оля была полной противоположностью утончённой и строгой Софии. Невысокая, уютная и невероятно живая, она обладала той тёплой, природной привлекательностью, которая мгновенно располагала к себе людей. У неё было круглое миловидное лицо с мягкими, плавными чертами, аккуратный носик и большие, выразительные орехово-карие глаза, в которых вечно плясали весёлые чертята. Её русые густые волосы средней длины были наспех собраны в простой хвост на затылке, из которого то и дело выбивались непослушные мягкие прядки, забавно очерчивая лицо. Одевалась Оля просто и со вкусом: лёгкий оверсайз-жакет поверх футболки и удобные кеды, в которых было удобно бегать по бесконечным этажам академии.
— Ну наконец-то, Громова! — воскликнула Оля, заметив подругу, и бросилась навстречу. — Я уже думала, тебя родители на личном вертолёте доставлять будут. Наш декан, старик Палыч, свирепствует с самого утра. Говорят, он уже завернул троих отличников из первой группы. У них там графики поплыли.
— Привет, Оль, — София крепче прижала к себе тяжёлую кожаную папку с дипломом. — Не пугай меня. Я над этими графиками три ночи не спала. Если Палыч меня завернёт, я устрою экономический кризис в масштабах отдельно взятого деканата.
— Ой, тебя он не завернёт, ты же у нас ходячая энциклопедия, — Оля хихикнула, увлекая подругу за собой. — Ладно, некогда болтать, погнали в логово дракона. Если мы сейчас не сдадим, то пропустим обеденный перерыв Виктора Николаевича. А я обязана увидеть, как его тридцать лет обаяния пьют кофе!
Девушки дружно подхватили друг друга под локти и решительно толкнули тяжёлые двери университета.
Внутри главный корпус престижного экономического университета напоминал огромный, гудящий улей, охваченный предэкзаменационной лихорадкой. Величественный старинный интерьер с высокими сводчатыми потолками, монументальной лепниной и широкими мраморными лестницами сегодня казался тесным из-за сотен студентов. Повсюду сидели, стояли и буквально лежали на подоконниках взмыленные выпускники. Коридоры были заполнены шуршанием распечатанных чертежей, нервным шёпотом и запахом крепкого кофе из автоматов. Кто-то судорожно дописывал формулы прямо на коленке, кто-то мерил шагами длинный коридор, монотонно бубня под нос тезисы защиты.
Аудитория деканата встретила их звенящей тишиной и строгой, почти сакральной атмосферой. Просторный кабинет с дубовыми панелями был заставлен шкафами с архивными папками и диссертациями. За огромным столом, заваленным стопками пояснительных записок, восседал декан факультета — Пётр Павлович, которого студенты между собой ласково или с трепетом звали Палычем. Это был грузный мужчина почтенного возраста, с суровым лицом, глубокими морщинами на лбу и проницательным взглядом из-под густых седых бровей. На кончике его носа неизменно покоились очки в тонкой роговой оправе, через которые он смотрел на студентов как заправский ревизор.
Оля пошла первой, заметно растеряв свою утреннюю уверенность. Палыч долго и придирчиво перелистывал её диплом, шумно вздыхая и методично чиркая красной ручкой по полям.
— Ну что, голубушка, — проскрипел декан, поправляя очки. — Текст неплохой. Но вот в третьей главе, в расчётах рентабельности предприятия, у вас явная просадка. И поправки в план-график нужно внести. Переделать две таблицы и принести мне на подпись завтра утром. Свободны.
Оля вылетела от стола, тихо выдохнув: «Пронеслась душа по кочкам, жить буду!», и уступила место подруге.
София подошла к столу, плавно опустив перед деканом свою безупречную работу. Пётр Павлович взял её диплом, и в кабинете повисла долгая, напряжённая пауза. Он листал страницу за страницей, вчитывался в экономические модели, внимательно изучал сложные графики производства, которые София выверяла до каждого миллиметра. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул. София замерла, едва дыша.
Наконец Палыч закрыл папку, снял очки и впервые за день мягко, по-отцовски улыбнулся.
— Ну что я могу сказать, Громова. Как всегда — блестяще. Ни одного замечания, ни единой правки. Логика железная, аналитика на высшем уровне. Всё, что тебе остаётся — это защитить эту красоту на официальной комиссии через две недели. Свободна, готовь речь.
Выскочив в коридор, София не сдержала радостного писка. Оля тут же закружила её в объятиях:
— Ну я же говорила! Ты просто гений, Громова! Всё, официальная часть закончена, теперь переходим к плану «Б». Бегом на кафедру макроэкономики, пока Виктор Николаевич не ушёл!
Девушки быстрым шагом направились в дальнее крыло корпуса, где располагались кабинеты молодых преподавателей. Подойдя к нужной аудитории, Оля осторожно приоткрыла дверь на пару сантиметров. София, поддавшись весёлому азарту подруги, пристроилась рядом, заглядывая через её плечо.
Внутри кабинета, у окна, спиной к ним стоял тот самый новый преподаватель, Виктор Николаевич. Он действительно выглядел безупречно: высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме-тройке, который выгодно подчёркивал его широкие мужские плечи. Он неторопливо просматривал какие-то бумаги, держа в одной руке фарфоровую чашку, от которой поднимался ароматный пар свежесваренного кофе. От всего его облика веяло уверенностью, лоском и тем самым мужским шармом, от которого пищали все студентки факультета.
Оля и София синхронно захихикали, прикрывая рты ладонями, чтобы не рассмеяться в голос от собственной дерзости.
— Боже, Сонь, посмотри на эти плечи, — шёпотом запричитала Оля, толкая подругу локтем в бок. — Он же просто сошёл с обложки журнала «Экономика и стиль», если бы такой существовал!
Но их весёлый шпионаж продлился недолго. Виктор Николаевич, словно почувствовав чужой взгляд, резко повернулся к двери. Его проницательные серые глаза мгновенно сфокусировались на двух парах девчоночьих глаз, торчащих в щели приоткрытой двери. Он ничуть не удивился. Напротив, его губы тронула вежливая, едва заметная, но понимающая полуулыбка. Он плавно кивнул головой:
— Добрый день, девушки. Вы что-то хотели спросить по поводу зачёта?
От неожиданности Оля и София испуганно пискнули. Внутренний контроль Громовой и наглость Оли испарились в ту же секунду.
— Нет-нет, Виктор Николаевич! Мы просто... дверью ошиблись! До свидания! — выпалила Оля.
Девушки с грохотом захлопнули дверь и, не сговариваясь, пулей припустили по коридору, давясь от громкого, безудержного смеха. Они бежали мимо удивлённых студентов, пока не влетели в просторное, шумное помещение университетского буфета.
Только здесь, ухватившись за край свободного столика, они смогли остановиться, тяжело и прерывисто дыша от адреналина и смеха.
— Твою мать, Громова, это было близко! — хохотала Оля, обмахиваясь ладонью. — Видала, как он улыбнулся? Он точно понял, что мы на него пялились! Всё, мне срочно нужен чай и самый большой пирожок с вишней, иначе моё сердце не выдержит такой концентрации макроэкономической сексуальности!
София сидела напротив подруги, чувствуя, как щёки горят от смеха и быстрого бега. Настроение по-прежнему было взрывным и солнечным.
****
Уютный и шумный университетский буфет встретил девушек звенящими запахами свежей выпечки, крепкого кофе и вечным студенческим гулом. София и Оля устроились за небольшим столиком у окна, поставив перед собой две большие кружки горячего чая и тарелку с вишнёвыми пирожками. Адреналин после весёлого побега от красавчика-преподавателя постепенно утихал, уступая место приятному расслаблению. Диплом был проверен, за окном сияло яркое июньское солнце, и мысли девушек плавно перетекли на самую волнительную тему — долгожданное лето и грядущий выпускной.
— Ну всё, Громова, официально заявляю: моя главная цель на оставшиеся две недели — это охмурить Виктора Николаевича, — Оля закинула ногу на ногу и с видом заправского стратега откусила пирожок. — На вручение дипломов я куплю такое платье, чтобы у него вся макроэкономика в голове перевернулась. Длинное, с разрезом до бедра. Встану на шпильки, пройду мимо кафедры, и пусть только попробует не пригласить меня на танец на банкете! А ты в чём пойдёшь? Только не говори, что опять выберешь свой любимый строгий футляр цвета мокрого асфальта.
София весело фыркнула, размешивая сахар в кружке.— Вообще-то я присмотрела красивое шёлковое платье изумрудного цвета. Но без экстремальных разрезов, Оль. Мне ещё перед комиссией стоять, не хочу, чтобы декан вместо защиты диплома валидол пил.
— Изумрудный — это шик, под твои зелёные глаза будет просто бомба, — одобрительно кивнула Оля, а потом её лицо стало более серьёзным, и она опёрлась подбородком на ладони. — Слушай, Сонь... А если честно? Вот получим мы эти корочки, отгуляем выпускной. Что дальше? Какие планы на лето? Ты в Турцию или на Мальдивы с родителями? Или, может, наконец-то закрутишь сумасшедший летний роман?
Улыбка Софии слегка померкла. Она опустила взгляд на свою кружку, наблюдая, как на поверхности чая расходятся маленькие круги.— Ой, Оль, про любовь и отношения мне даже думать некогда. Точнее, просто не дают, — София тяжело вздохнула, и в её голосе послышались горькие нотки. — Ты же знаешь моего отца. На меня, как обычно, у него уже готов подробный план на ближайшие пять лет: магистратура в Лондоне или сразу кресло аналитика в его холдинге. А если на горизонте появляется хоть какой-то парень... Всё, пиши пропало. Каждый раз, как только родители узнают, что я с кем-то просто начала общаться, папа тут же включает свои связи. Через сутки у него на столе лежит полное досье на несчастного парня, до третьего колена! Он начинает махать этими бумажками перед моим лицом и заявляет, что этот человек совершенно мне не подходит по статусу.
Оля сочувственно покачала головой:
— Да уж... С твоим папой не забалуешь. И как вы этот вопрос решаете?
— Как-как... Дико ругаемся, — грустно усмехнулась София. — У нас уже целая семейная схема выработана. После такой ссоры мы не разговариваем ровно трое суток. Причём график стабильный, хоть часы сверяй! Первые сутки из них я демонстративно дуюсь и сижу запершись в своей комнате. Вторые сутки папа напрочь пропадает на работе, делая вид, что у него ядерный кризис в компании. А на третьи сутки мы оба ходим по дому и просто молча сверлим друг друга злыми взглядами. И только на четвёртый день миримся. Так что личная жизнь у меня под строжайшим семейным арестом.
— Жесть, — Оля шутливо перекрестилась вишнёвым пирожком. — Ладно, подруга, не кисни! Пока твой папа не собрал досье на Виктора Николаевича, я побежала подавать документы на его сердце. Пойду всё-таки расспрошу его про этот чёртов зачёт, пока он добрый и сытый после кофе.
Оля допила чай, звонко поцеловала Софию в щеку и пулей вылетела из буфета, оставив Софию улыбаться ей вслед.
Не успела София доесть свой пирожок, как её сумочка отозвалась знакомой мелодией. На экране высветилось короткое: «Папа». Девушка сделала глубокий вдох, настраиваясь на серьёзный лад, и провела пальцем по экрану.
— Да, пап, привет, — мягко ответила она.
— Привет, дочурка, — раздался в трубке глубокий, властный, но бесконечно тёплый голос Игоря Громова. — Ты ещё в университете? Как дела с дипломом?
— Всё просто отлично! Декан проверил, у меня ни единого замечания. Сказал готовиться к официальной защите.
— Умница, я и не сомневался, — в голосе отца послышалась гордость, но он тут же перешёл к делу. — Софь, если ты уже закончила со всеми делами, давай сразу домой. Жду тебя. Нам нужно обсудить одно очень важное дело по поводу твоего будущего обучения. Геннадий уже на месте?
София поднялась из-за стола, подхватила свою папку и направилась к выходу из буфета, лавируя между студентами. Через панорамные окна холла она увидела, что на парковке у главного входа действительно уже стоит их семейный представительский автомобиль. Около водительской двери стоял Геннадий — их верный личный водитель, высокий седеющий мужчина в строгом костюме. Заметив Софию в окне второго этажа, он широко улыбнулся и приветливо помахал ей рукой.
— Да, папуля, я уже иду к Геннадию, — заулыбалась София в трубку. — Он как раз машет мне рукой из окна, словно я улетаю на Марс. Наверное, боится, что меня похитят голодные студенты-первокурсники.
Отец на том конце провода негромко, басовито рассмеялся:
— Ладно, шутница. Давай, дочурка, аккуратнее на дорогах. Люблю тебя, моя кучеряшка.
София мгновенно вспыхнула, вспомнив про утренние мучения с утюжком и замазанные веснушки.
— Ну, папа-а-а! Какая кучеряшка, я всё выпрямила! — притворно возмутилась она.
Отец лишь весело, по-доброму посмеялся в ответ и отключился. София спрятала телефон в сумочку, чувствуя, как на душе становится тепло. Несмотря на весь его тотальный контроль, она безумно любила отца.
Однако стоило Софии переступить порог университета и сесть на заднее сиденье прохладного, пахнущего дорогой кожей салона автомобиля, как идеальный летний день начал стремительно рушиться.
Буквально за пятнадцать минут ласковое июньское солнце бесследно исчезло, словно его кто-то выключил. Небо над городом затянуло тяжёлыми, иссиня-чёрными, грозовыми тучами. Стало темно, как поздним вечером. А затем на город обрушился яростный, тропический ливень. Потоки воды стеной хлынули на лобовое стекло, превращая оживлённое городское шоссе в бурлящую реку.
Видимость упала практически до нуля. Огромные дворники автомобиля работали на максимальной скорости, со свистом рассекая воду, но они едва справлялись. Машины вокруг ползли со скоростью черепахи, утопая в серой водяной пыли и ослепляя друг друга включёнными фарами и аварийками.
Геннадий, крепко сжимая руль обеими руками и подавшись всем телом вперёд, то и дело нервно всматривался в бушующую за стеклом стену дождя. Он уже полдороги не на шутку ругался под нос, не сдерживая эмоций.
— Да что ж за закон подлости такой, а?! — в очередной раз в сердцах воскликнул водитель, резко притормаживая перед остановившейся впереди машиной. — София Игоревна, вы посмотрите, что творится! Пять минут назад лето было, а сейчас — библейский потоп! Ливнёвки в городе вообще не работают, воды по самые колеса. Ни хрена же не видно, прости господи! Будто вслепую едем. Нашли время для шторма, аккурат в час пик!
София сидела на заднем сиденье, прижав к груди кожаную папку с дипломом. Она заворожённо и с нарастающей тревогой смотрела в окно, по которому сплошными потоками сбегала вода. Вспышки далёких молний на секунду озаряли мрачную трассу. Сердце девушки почему-то сжалось от странного, необъяснимого предчувствия.
