Czytaj książkę: «Лимб»

ЛИМБ

У этого мира нет названия, потому что мертвецам не нужны географические карты, а живые сюда не возвращаются. У него нет координат, нет широты и долготы. Если вы попытаетесь отыскать его на картах человечества, вы найдете лишь глухую, пульсирующую пустоту где-то между последним вздохом на операционном столе и первой прямой линией на медицинском мониторе.

Здесь нет времени. Это, пожалуй, первое, что ломает человеческий разум, когда он оказывается внутри. Забудьте про тиканье настенных часов, про рассветы, сменяющиеся закатами, про череду понедельников и пятниц. В этом месте вечно царит один и тот же безликий, выхолощенный серый полумрак, струящийся из ниоткуда. Вы не можете сказать, сколько вы здесь находитесь — провели ли вы на железной кушетке несчастные пять минут реанимации, пока врачи бьют разрядами тока в вашу грудную клетку, или ваш разум блуждает по бетонным коридорам уже долгие, бесконечные месяцы. Время в человеческом понимании — это роскошь. Здесь его заменили существованием. Существованием на грани излома.

Здесь нет дат. Календари сгорели. Прошлое стерто до состояния невнятных, размытых вспышек, а будущего не существует вовсе, пока Система не позволит тебе сделать следующий шаг. Вы не вспомните, какой сегодня год, месяц или день недели. Всё, что у вас остается — это ваше имя, ваша суть и первобытный, сковывающий внутренности страх перед неизвестностью.

Многие, едва очнувшись на жестких койках под бездушным миганием беззвучных датчиков, принимают это место за ад. Они начинают кричать, звать бога, биться в закрытые металлические двери и требовать ответов от безмолвных стен. Но этот мир — не ад. В аду есть справедливость. В аду грешники страдают за свои прижизненные поступки, а праведники получают покой. Этому миру абсолютно плевать, кем вы были там, за невидимой чертой реальности.

Системе Лимба безразлично, сколько нулей было на банковском счету у твоих родителей и в какой элитный университет тебя возил личный водитель по утрам. Ей плевать, если ты всю жизнь работал на износ, крутил баранку разбитого такси, перебивался случайными заработками и надеялся только на прочность собственных кулаков. Здесь ваши прошлые заслуги, дорогие шмотки, связи, дипломы и социальные статусы превращаются в ничто. Они весят меньше, чем пыль под ногами.

Лимб — это гигантский, стерильный и абсолютно безжалостный фильтр. Пространство, созданное с одной-единственной целью: отсеять слабых. Проверить человеческий материал на излом и выяснить, достоин ли ты вернуться обратно в мир людей, или твое тело в реанимации окончательно превратилось в бесполезный кусок мяса, который пора отключать от аппаратов искусственного дыхания.

Жесток ли этот мир? На первый взгляд — безусловно. Система не знает жалости, не принимает извинений и не дает вторых шансов. Ошибка на испытании карается мгновенно. Здесь нет судей, адвокатов или присяжных. Ты просто делаешь неверный шаг, нарушаешь невидимую границу, совершаешь глупость — и в следующую секунду твое тело стремительно, с тихим шуршанием рассыпается в серый, безликий пепел прямо на глазах у тех, с кем ты еще минуту назад делил пайку хлеба. И этот пепел смешивается с вечной пылью на бетонном полу, напоминая оставшимся: количество мест на выход строго ограничено.

Но если вглядеться в этот серый полумрак глубже, сквозь панику и слезы, открывается другая, куда более пугающая истина. Этот мир не жесток — он честен. Он устроен так, что судьба каждого человека здесь зависит исключительно от него самого. Лимб сдирает с людей кожу, обнажая их истинное нутро. Замкнутое пространство общего бокса, где десять человек заперты друг с другом без права на личную жизнь, без возможности спрятаться, превращается в идеальную чашку Петри для человеческих пороков.

В условиях, когда на кону стоит выживание, маски слетают в первые же часы. Тот, кто в реальном мире казался успешным и сильным, здесь может превратиться в трусливое, шныряющее по углам существо, готовое подставить товарища ради лишней секунды безопасности. Тот, кто привык к обожанию и роскоши, начинает плести гнилые интриги, используя чужие слабости как живой щит. А те, кто казались обычными одиночками, вдруг находят в себе стержень, способный выдержать любое давление Системы.

Лимб не ломает тебя — он лишь показывает, из чего ты сделан. Из хрупкого фарфора, который разлетится вдребезги при первом же ударе, или из закаленной, суровой стали, способной удержать на себе чужую, еще более хрупкую жизнь.

Система начинает свой отбор. Десять человек в одинаковых темных робах. Десять коек в холодном армейском боксе. Одинаковые условия, общие душевые, где каждый твой вдох подслушан, а каждый шаг просчитан. И впереди — круги испытаний, где каждый сам за себя. Здесь глупо надеяться на чудо или милосердие. Если ты хочешь дышать в реальности, если ты хочешь снова увидеть небо и почувствовать вкус настоящей жизни — тебе придется научиться драться. Драться с Системой, драться с крысами, которые заперты вместе с тобой, и, самое главное, драться с собственным страхом.

Двери Лимба закрыты. Датчики пульса на кушетках готовы к работе. Система запускает первый цикл.

И где-то в этой звенящей, ледяной тишине бетонного склепа впервые раздается ритмичный, сухой металлический звук, который для кого-то станет кошмаром, а для кого-то — единственным ориентиром в кромешной тьме.

Клик. Клик.

Магниты сомкнулись. Испытание началось.

глава 1

Золотая клетка Громовой

Утро началось идеально. Тёплые, золотистые лучи июньского солнца робко пробивались сквозь тяжёлые портьеры из натурального шёлка, раскрашивая просторную спальню в мягкие пастельные тона. София Громова открыла глаза и сладко потянулась на огромной кровати под невесомым кашемировым одеялом. Настроение было на редкость чудесным — редкое явление для последнего месяца учёбы, когда нервы у всех студентов трещали по швам.

Её комната, оформленная дизайнерами в изысканном стиле неоклассики, напоминала ожившую картинку из дорогого журнала: идеальный паркет из светлого дуба, туалетный столик из карельской берёзы, уставленный флаконами селективного парфюма, и огромные панорамные окна с видом на закрытый элитный посёлок. Здесь всё дышало успехом, роскошью и абсолютным, удушающим контролем её влиятельной семьи. Родители Софии не жалели денег на единственную дочь, стремясь выстроить её жизнь по безупречному, заранее написанному сценарию.

Сбросив одеяло, София спрыгнула на мягкий ковёр. На дворе стояло начало лета — знойный, дышащий свободой июнь. Самое прекрасное и одновременно ужасное время для любого студента. Время зачётов, бессонных ночей и финальных экзаменов. Для Софии этот месяц был особенным: последний курс престижного экономического университета, финишная прямая и получение заветного красного диплома. Именно поэтому последние недели превратились для неё в марафон на выживание. Она катастрофически не высыпалась, проводя ночи за бесконечным написанием и полировкой дипломной работы, графиков и экономических моделей.

Впрочем, никто и никогда не видел её уставшей. Громовы обязаны были выглядеть безупречно при любых обстоятельствах — этому правилу её учили с детства. Даже сейчас, несмотря на лёгкие тени усталости под глазами, она выглядела превосходно. Тонкая, изящная фигура в шёлковой пижаме, ровная осанка и фарфоровая кожа.

Однако, стоило Софии подойти к ростовому зеркалу в ванной комнате, как её прекрасное настроение слегка пошатнулось. Взгляд упёрся в собственное отражение, и на губах появилась недовольная гримаса. Существовали две вещи в собственной внешности, которые София искренне, всем сердцем беззаветно презирала: её кудрявые волосы и веснушки.

Природа наградила её невероятным, густым водопадом иссиня-черных волос, но они вились упрямыми, крупными кольцами, которые жили своей собственной, хаотичной жизнью. Сколько бы денег родители ни тратили на шёлковое выпрямление и салонные уходы, стоило погоде чуть испортиться, как идеальная укладка превращалась в облако непослушных кудрей. А лицо... Переносица и аккуратные скулы Софии были усыпаны россыпью мелких золотисто-коричневых крапинок. Мама всегда говорила, что это мило, но София видела в зеркале лишь досадное несовершенство, портившее её аристократичный образ фарфоровой куклы.

— Опять этот кошмар, — недовольно пробормотала она под нос, включая плойку-выпрямитель и одновременно потянувшись к плотному тональному крему с максимальным маскирующим эффектом. Каждое утро превращалось в ритуал: тщательно, миллиметр за миллиметром, замазывать эти ненавистные «солнечные поцелуи» и безжалостно жечь волосы раскалённым утюжком, вытягивая их до идеальной, зеркальной гладкости. Только когда с зеркала на неё посмотрела безупречная девушка с прямыми прядями и абсолютно ровным, матовым цветом лица, София облегчённо выдохнула.

В этот момент на тумбочке оглушительно завибрировал новёхонький смартфон. София взглянула на экран — звонила Оля, её лучшая и, пожалуй, единственная настоящая подруга в университете.

— Привет, Громова! Ты уже на полпути к нашему адскому котлу? — весёлый, бодрый голос Оли ворвался в динамик без лишних предисловий. На заднем плане слышался шум уличного движения.

— Привет, Оль. Я только закончила собираться, — улыбнулась София, зажимая трубку между плечом и ухом, пока натягивала строгую, но дорогую блузку из белого хлопка. — Настроение на удивление хорошее. Наверное, предчувствие, что диплом наконец-то примут без правок.

— Ой, сними розовые очки, Сонь! Какая работа, какие правки? Ты забыла, кто у нас сегодня принимает зачёт по макроэкономическому планированию? — Оля многозначительно сделала паузу, и София буквально физически почувствовала, как подруга на том конце провода мечтательно закатила глаза.

— Графики? План-графики производства? — София нахмурилась, вспоминая сложнейшую тему. — Я всю ночь их зубрила.

— Да бог с ними, с графиками! Принимает-то Виктор Николаевич! Наш новоиспечённый кандидат наук, тридцать лет чистого мужского обаяния, широких плеч и костюмов с иголочки. Самый сексуальный преподаватель на всём экономическом факультете! — Оля захихикала в трубку, не сдерживая эмоций. — Короче, план такой: нам срочно нужно выучить эти чёртовы графики так, чтобы сдавать ему зачёт как можно дольше. Будем тупить, задавать наводящие вопросы, заглядывать в его бездонные глаза и делать вид, что макроэкономика — это страсть всей нашей жизни!

София прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью. Абсурдность плана подруги мгновенно развеяла остатки утренней академической серьёзности.

— Оля, ну ты точно ненормальная! — сквозь смех воскликнула София, качая из стороны в сторону идеально прямой головой. — Виктор Николаевич нас раскусит на первой же минуте. Он строгий, как налоговый инспектор, и срежет нас вопросом про эластичность спроса, глазом не моргнув. Будешь потом на пересдаче любоваться его «широкими плечами» до самого июля.

— Зато это будут самые лучшие пересдачи в моей жизни! — парировала Оля, продолжая заразительно хохотать. — Всё, Громова, прекращай занудствовать, включай режим роковой женщины и хватай свои чертежи. Увидимся у главного входа через полчаса, не опаздывай!

В трубке раздались короткие гудки. София покачала головой, чувствуя, как лицо расплывается в тёплой улыбке. Всё-таки с Олей учиться было гораздо легче.

Она бросила последний взгляд на зеркало, проверяя, надёжно ли скрыты веснушки, подхватила со стола кожаную папку с дипломными материалами и вышла из комнаты. Внизу её уже ждал сытный завтрак, приготовленный кухаркой, и личный водитель на представительском автомобиле, готовый отвезти её навстречу очередному дню, который — София была в этом абсолютно уверена — должен был пройти просто великолепно.

 
****
 

София вышла на крыльцо университета, щурясь от яркого полуденного солнца. Оля уже ждала её у массивных колонн главного входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Оля была полной противоположностью утончённой и строгой Софии. Невысокая, уютная и невероятно живая, она обладала той тёплой, природной привлекательностью, которая мгновенно располагала к себе людей. У неё было круглое миловидное лицо с мягкими, плавными чертами, аккуратный носик и большие, выразительные орехово-карие глаза, в которых вечно плясали весёлые чертята. Её русые густые волосы средней длины были наспех собраны в простой хвост на затылке, из которого то и дело выбивались непослушные мягкие прядки, забавно очерчивая лицо. Одевалась Оля просто и со вкусом: лёгкий оверсайз-жакет поверх футболки и удобные кеды, в которых было удобно бегать по бесконечным этажам академии.

— Ну наконец-то, Громова! — воскликнула Оля, заметив подругу, и бросилась навстречу. — Я уже думала, тебя родители на личном вертолёте доставлять будут. Наш декан, старик Палыч, свирепствует с самого утра. Говорят, он уже завернул троих отличников из первой группы. У них там графики поплыли.

— Привет, Оль, — София крепче прижала к себе тяжёлую кожаную папку с дипломом. — Не пугай меня. Я над этими графиками три ночи не спала. Если Палыч меня завернёт, я устрою экономический кризис в масштабах отдельно взятого деканата.

— Ой, тебя он не завернёт, ты же у нас ходячая энциклопедия, — Оля хихикнула, увлекая подругу за собой. — Ладно, некогда болтать, погнали в логово дракона. Если мы сейчас не сдадим, то пропустим обеденный перерыв Виктора Николаевича. А я обязана увидеть, как его тридцать лет обаяния пьют кофе!

Девушки дружно подхватили друг друга под локти и решительно толкнули тяжёлые двери университета.

Внутри главный корпус престижного экономического университета напоминал огромный, гудящий улей, охваченный предэкзаменационной лихорадкой. Величественный старинный интерьер с высокими сводчатыми потолками, монументальной лепниной и широкими мраморными лестницами сегодня казался тесным из-за сотен студентов. Повсюду сидели, стояли и буквально лежали на подоконниках взмыленные выпускники. Коридоры были заполнены шуршанием распечатанных чертежей, нервным шёпотом и запахом крепкого кофе из автоматов. Кто-то судорожно дописывал формулы прямо на коленке, кто-то мерил шагами длинный коридор, монотонно бубня под нос тезисы защиты.

Аудитория деканата встретила их звенящей тишиной и строгой, почти сакральной атмосферой. Просторный кабинет с дубовыми панелями был заставлен шкафами с архивными папками и диссертациями. За огромным столом, заваленным стопками пояснительных записок, восседал декан факультета — Пётр Павлович, которого студенты между собой ласково или с трепетом звали Палычем. Это был грузный мужчина почтенного возраста, с суровым лицом, глубокими морщинами на лбу и проницательным взглядом из-под густых седых бровей. На кончике его носа неизменно покоились очки в тонкой роговой оправе, через которые он смотрел на студентов как заправский ревизор.

Оля пошла первой, заметно растеряв свою утреннюю уверенность. Палыч долго и придирчиво перелистывал её диплом, шумно вздыхая и методично чиркая красной ручкой по полям.

— Ну что, голубушка, — проскрипел декан, поправляя очки. — Текст неплохой. Но вот в третьей главе, в расчётах рентабельности предприятия, у вас явная просадка. И поправки в план-график нужно внести. Переделать две таблицы и принести мне на подпись завтра утром. Свободны.

Оля вылетела от стола, тихо выдохнув: «Пронеслась душа по кочкам, жить буду!», и уступила место подруге.

София подошла к столу, плавно опустив перед деканом свою безупречную работу. Пётр Павлович взял её диплом, и в кабинете повисла долгая, напряжённая пауза. Он листал страницу за страницей, вчитывался в экономические модели, внимательно изучал сложные графики производства, которые София выверяла до каждого миллиметра. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул. София замерла, едва дыша.

Наконец Палыч закрыл папку, снял очки и впервые за день мягко, по-отцовски улыбнулся.

— Ну что я могу сказать, Громова. Как всегда — блестяще. Ни одного замечания, ни единой правки. Логика железная, аналитика на высшем уровне. Всё, что тебе остаётся — это защитить эту красоту на официальной комиссии через две недели. Свободна, готовь речь.

Выскочив в коридор, София не сдержала радостного писка. Оля тут же закружила её в объятиях:

— Ну я же говорила! Ты просто гений, Громова! Всё, официальная часть закончена, теперь переходим к плану «Б». Бегом на кафедру макроэкономики, пока Виктор Николаевич не ушёл!

Девушки быстрым шагом направились в дальнее крыло корпуса, где располагались кабинеты молодых преподавателей. Подойдя к нужной аудитории, Оля осторожно приоткрыла дверь на пару сантиметров. София, поддавшись весёлому азарту подруги, пристроилась рядом, заглядывая через её плечо.

Внутри кабинета, у окна, спиной к ним стоял тот самый новый преподаватель, Виктор Николаевич. Он действительно выглядел безупречно: высокий, подтянутый, в идеально сидящем тёмно-синем костюме-тройке, который выгодно подчёркивал его широкие мужские плечи. Он неторопливо просматривал какие-то бумаги, держа в одной руке фарфоровую чашку, от которой поднимался ароматный пар свежесваренного кофе. От всего его облика веяло уверенностью, лоском и тем самым мужским шармом, от которого пищали все студентки факультета.

Оля и София синхронно захихикали, прикрывая рты ладонями, чтобы не рассмеяться в голос от собственной дерзости.

— Боже, Сонь, посмотри на эти плечи, — шёпотом запричитала Оля, толкая подругу локтем в бок. — Он же просто сошёл с обложки журнала «Экономика и стиль», если бы такой существовал!

Но их весёлый шпионаж продлился недолго. Виктор Николаевич, словно почувствовав чужой взгляд, резко повернулся к двери. Его проницательные серые глаза мгновенно сфокусировались на двух парах девчоночьих глаз, торчащих в щели приоткрытой двери. Он ничуть не удивился. Напротив, его губы тронула вежливая, едва заметная, но понимающая полуулыбка. Он плавно кивнул головой:

— Добрый день, девушки. Вы что-то хотели спросить по поводу зачёта?

От неожиданности Оля и София испуганно пискнули. Внутренний контроль Громовой и наглость Оли испарились в ту же секунду.

— Нет-нет, Виктор Николаевич! Мы просто... дверью ошиблись! До свидания! — выпалила Оля.

Девушки с грохотом захлопнули дверь и, не сговариваясь, пулей припустили по коридору, давясь от громкого, безудержного смеха. Они бежали мимо удивлённых студентов, пока не влетели в просторное, шумное помещение университетского буфета.

Только здесь, ухватившись за край свободного столика, они смогли остановиться, тяжело и прерывисто дыша от адреналина и смеха.

— Твою мать, Громова, это было близко! — хохотала Оля, обмахиваясь ладонью. — Видала, как он улыбнулся? Он точно понял, что мы на него пялились! Всё, мне срочно нужен чай и самый большой пирожок с вишней, иначе моё сердце не выдержит такой концентрации макроэкономической сексуальности!

София сидела напротив подруги, чувствуя, как щёки горят от смеха и быстрого бега. Настроение по-прежнему было взрывным и солнечным.

 
****
 

Уютный и шумный университетский буфет встретил девушек звенящими запахами свежей выпечки, крепкого кофе и вечным студенческим гулом. София и Оля устроились за небольшим столиком у окна, поставив перед собой две большие кружки горячего чая и тарелку с вишнёвыми пирожками. Адреналин после весёлого побега от красавчика-преподавателя постепенно утихал, уступая место приятному расслаблению. Диплом был проверен, за окном сияло яркое июньское солнце, и мысли девушек плавно перетекли на самую волнительную тему — долгожданное лето и грядущий выпускной.

— Ну всё, Громова, официально заявляю: моя главная цель на оставшиеся две недели — это охмурить Виктора Николаевича, — Оля закинула ногу на ногу и с видом заправского стратега откусила пирожок. — На вручение дипломов я куплю такое платье, чтобы у него вся макроэкономика в голове перевернулась. Длинное, с разрезом до бедра. Встану на шпильки, пройду мимо кафедры, и пусть только попробует не пригласить меня на танец на банкете! А ты в чём пойдёшь? Только не говори, что опять выберешь свой любимый строгий футляр цвета мокрого асфальта.

София весело фыркнула, размешивая сахар в кружке.— Вообще-то я присмотрела красивое шёлковое платье изумрудного цвета. Но без экстремальных разрезов, Оль. Мне ещё перед комиссией стоять, не хочу, чтобы декан вместо защиты диплома валидол пил.

— Изумрудный — это шик, под твои зелёные глаза будет просто бомба, — одобрительно кивнула Оля, а потом её лицо стало более серьёзным, и она опёрлась подбородком на ладони. — Слушай, Сонь... А если честно? Вот получим мы эти корочки, отгуляем выпускной. Что дальше? Какие планы на лето? Ты в Турцию или на Мальдивы с родителями? Или, может, наконец-то закрутишь сумасшедший летний роман?

Улыбка Софии слегка померкла. Она опустила взгляд на свою кружку, наблюдая, как на поверхности чая расходятся маленькие круги.— Ой, Оль, про любовь и отношения мне даже думать некогда. Точнее, просто не дают, — София тяжело вздохнула, и в её голосе послышались горькие нотки. — Ты же знаешь моего отца. На меня, как обычно, у него уже готов подробный план на ближайшие пять лет: магистратура в Лондоне или сразу кресло аналитика в его холдинге. А если на горизонте появляется хоть какой-то парень... Всё, пиши пропало. Каждый раз, как только родители узнают, что я с кем-то просто начала общаться, папа тут же включает свои связи. Через сутки у него на столе лежит полное досье на несчастного парня, до третьего колена! Он начинает махать этими бумажками перед моим лицом и заявляет, что этот человек совершенно мне не подходит по статусу.

Оля сочувственно покачала головой:

— Да уж... С твоим папой не забалуешь. И как вы этот вопрос решаете?

— Как-как... Дико ругаемся, — грустно усмехнулась София. — У нас уже целая семейная схема выработана. После такой ссоры мы не разговариваем ровно трое суток. Причём график стабильный, хоть часы сверяй! Первые сутки из них я демонстративно дуюсь и сижу запершись в своей комнате. Вторые сутки папа напрочь пропадает на работе, делая вид, что у него ядерный кризис в компании. А на третьи сутки мы оба ходим по дому и просто молча сверлим друг друга злыми взглядами. И только на четвёртый день миримся. Так что личная жизнь у меня под строжайшим семейным арестом.

— Жесть, — Оля шутливо перекрестилась вишнёвым пирожком. — Ладно, подруга, не кисни! Пока твой папа не собрал досье на Виктора Николаевича, я побежала подавать документы на его сердце. Пойду всё-таки расспрошу его про этот чёртов зачёт, пока он добрый и сытый после кофе.

Оля допила чай, звонко поцеловала Софию в щеку и пулей вылетела из буфета, оставив Софию улыбаться ей вслед.

Не успела София доесть свой пирожок, как её сумочка отозвалась знакомой мелодией. На экране высветилось короткое: «Папа». Девушка сделала глубокий вдох, настраиваясь на серьёзный лад, и провела пальцем по экрану.

— Да, пап, привет, — мягко ответила она.

— Привет, дочурка, — раздался в трубке глубокий, властный, но бесконечно тёплый голос Игоря Громова. — Ты ещё в университете? Как дела с дипломом?

— Всё просто отлично! Декан проверил, у меня ни единого замечания. Сказал готовиться к официальной защите.

— Умница, я и не сомневался, — в голосе отца послышалась гордость, но он тут же перешёл к делу. — Софь, если ты уже закончила со всеми делами, давай сразу домой. Жду тебя. Нам нужно обсудить одно очень важное дело по поводу твоего будущего обучения. Геннадий уже на месте?

София поднялась из-за стола, подхватила свою папку и направилась к выходу из буфета, лавируя между студентами. Через панорамные окна холла она увидела, что на парковке у главного входа действительно уже стоит их семейный представительский автомобиль. Около водительской двери стоял Геннадий — их верный личный водитель, высокий седеющий мужчина в строгом костюме. Заметив Софию в окне второго этажа, он широко улыбнулся и приветливо помахал ей рукой.

— Да, папуля, я уже иду к Геннадию, — заулыбалась София в трубку. — Он как раз машет мне рукой из окна, словно я улетаю на Марс. Наверное, боится, что меня похитят голодные студенты-первокурсники.

Отец на том конце провода негромко, басовито рассмеялся:

— Ладно, шутница. Давай, дочурка, аккуратнее на дорогах. Люблю тебя, моя кучеряшка.

София мгновенно вспыхнула, вспомнив про утренние мучения с утюжком и замазанные веснушки.

— Ну, папа-а-а! Какая кучеряшка, я всё выпрямила! — притворно возмутилась она.

Отец лишь весело, по-доброму посмеялся в ответ и отключился. София спрятала телефон в сумочку, чувствуя, как на душе становится тепло. Несмотря на весь его тотальный контроль, она безумно любила отца.

Однако стоило Софии переступить порог университета и сесть на заднее сиденье прохладного, пахнущего дорогой кожей салона автомобиля, как идеальный летний день начал стремительно рушиться.

Буквально за пятнадцать минут ласковое июньское солнце бесследно исчезло, словно его кто-то выключил. Небо над городом затянуло тяжёлыми, иссиня-чёрными, грозовыми тучами. Стало темно, как поздним вечером. А затем на город обрушился яростный, тропический ливень. Потоки воды стеной хлынули на лобовое стекло, превращая оживлённое городское шоссе в бурлящую реку.

Видимость упала практически до нуля. Огромные дворники автомобиля работали на максимальной скорости, со свистом рассекая воду, но они едва справлялись. Машины вокруг ползли со скоростью черепахи, утопая в серой водяной пыли и ослепляя друг друга включёнными фарами и аварийками.

Геннадий, крепко сжимая руль обеими руками и подавшись всем телом вперёд, то и дело нервно всматривался в бушующую за стеклом стену дождя. Он уже полдороги не на шутку ругался под нос, не сдерживая эмоций.

— Да что ж за закон подлости такой, а?! — в очередной раз в сердцах воскликнул водитель, резко притормаживая перед остановившейся впереди машиной. — София Игоревна, вы посмотрите, что творится! Пять минут назад лето было, а сейчас — библейский потоп! Ливнёвки в городе вообще не работают, воды по самые колеса. Ни хрена же не видно, прости господи! Будто вслепую едем. Нашли время для шторма, аккурат в час пик!

София сидела на заднем сиденье, прижав к груди кожаную папку с дипломом. Она заворожённо и с нарастающей тревогой смотрела в окно, по которому сплошными потоками сбегала вода. Вспышки далёких молний на секунду озаряли мрачную трассу. Сердце девушки почему-то сжалось от странного, необъяснимого предчувствия.

глава 2

Встречный курс Грача

Илья проснулся оттого, что в открытую форточку бесцеремонно ворвался крик дворовых чаек, устроивших разборку из-за помойного бака. Он закинул руки за голову и уставился в серый, покрытый сетью мелких трещин потолок. Вставать не хотелось катастрофически. На часах было начало десятого, июньское солнце уже вовсю припекало сквозь дешёвые пластиковые жалюзи, но Илья продолжал неподвижно валяться в постели, ловя лицом редкие сквозняки.

Его комната в старой панельной трёхкомнатной хрущёвке на окраине города была забита хламом, который Илья считал исключительно полезным. В углу сиротливо пылилась старая боксёрская груша с потрескавшейся кожей, у стены стоял просевший диван, а на колёсиках дешёвого компьютерного кресла вечно висела какая-то промасленная ветошь. На подоконнике среди пустых банок из-под энергетиков покоился разобранный карбюратор от старой «девятки». Здесь пахло железом, дешёвым дезодорантом и бензином — привычный, почти родной запах для любого, кто проводил в гаражах больше времени, чем дома.

Илья жил с отцом и младшим братом Максимом, которому недавно стукнуло пятнадцать. Мамы не стало пять лет назад, и с тех пор их сугубо мужское трио выживало как умело. Именно поэтому Илья в свои двадцать четыре пахал везде, где только подворачивалась копейка. В своё время он честно отбарабанил одиннадцать классов школы, сдал экзамены на троечки, а дальше учиться просто не пошёл — не на что было, да и нужды особой не видел. Сначала отец, суровый мужик с вечно чёрными от мазута ногтями, взял его к себе в небольшой частный автосервис на окраине. Илья быстро научился перебирать движки и варить кузова, но денег в сервисе вечно не хватало: клиенты то и дело просили «в долг до получки».

Чтобы хоть как-то держаться на плаву и подкидывать денег на продукты, Илья устроился подрабатывать в такси на арендованной машине. Платили там неплохо. Город был огромным, заказов хватало в любое время суток, а по выходным пьяные, но благодушные завсегдатаи ночных клубов порой оставляли такие чаевые, что на них можно было жить неделю.

Илья лениво перевернулся на бок, засунул руку под подушку и нащупал там два небольших, тяжёлых неодимовых шарика. Он достал их и привычным, доведённым до автоматизма жестом пустил перекатываться по ладони.

Клик. Клик.

Магниты со звоном сцеплялись и разделялись между его длинными, сильными пальцами. Это было его личное успокоительное — привычка, которая помогала разгрузить мозги перед тяжёлой сменой. Он лежал, катал магниты и лениво размышлял: а надо ли вообще сегодня куда-то тащиться? В автосервисе сегодня был выходной, на такси можно было выйти и вечером. Лень окутывала тело, как тяжёлое одеяло.

Но судьба в лице младшего брата решила за него.

Дверь в комнату с грохотом отлетела, и на пороге возник запыхавшийся Максим. На его круглой, усыпанной подростковыми прыщами физиономии блуждала виноватая, но в то же время хитрая улыбка.

— Илюх, слышь... — замялся мелкий, пряча руки за спиной. — Мне это... кроссовки новые надо. Срочно.

Илья даже шарики перестал крутить. Он приподнял одну бровь и уставился на брата как на сумасшедшего.

— Чего? Макс, ты страх потерял? Мы тебе ровно месяц назад купили новые «найки». Настоящие, китайские, на рынке! Я за них три смены в такси отпахал, чтобы ты перед девчонками во дворе выпендривался.

Вместо ответа Максим вздохнул и с трагическим видом вытащил из-за спины правый кроссовок. Зрелище было эпичным. Плотная резиновая подошва полностью оторвалась от тканевого носа и теперь уныло висела на одной честном слове, напоминая пасть голодного крокодила.

— Мы это... в футбол на школьном стадионе играли, — буркнул Максим, шмыгнув носом. — Ну и я по штанге случайно засадил. Насмерть.

Илья секунду смотрел на этот обувной труп, а потом внутри него вскипела праведная братская ярость.

— Ах ты ж вредитель мелкий! — Закричал Илья, резко подскакивая на кровати.

Но стоило ему рвануть вперёд, как ноги запутались в старом одеяле. Илья с глухим матом рухнул обратно на матрас, забавно перебирая руками по воздуху. Эта заминка дала Максиму фору в пару секунд. Подросток, сообразив, что сейчас прилетит расплата, с диким хохотом швырнул растерзанный кроссовок прямо в комнату и бросился наутёк по узкому коридору хрущёвки.

— Максим, твою мать! — Заорал Илья вслед, наконец-то выпутавшись из простыней и выбегая в коридор в одних трусах. — Я тебе, нахрен, скотчем эти кроссовки к ногам намотаю! До тридцати лет в них ходить будешь! Понял?!

Из кухни донёсся заливистый, наглый хохот брата и хлопок входной двери — мелкий оперативно эвакуировался во двор, пока старший не перешёл от угроз к действиям.

Илья тяжело выдохнул, взъерошил свои и без того растрёпанные тёмно-каштановые волосы и поднял с пола злополучную обувь. Он покачал головой, и на его лице против воли появилась беззвучная, усталая улыбка. С одной стороны — злился, с другой — прекрасно помнил себя в пятнадцать лет, когда обувь на нём буквально горела.

Он побрёл в ванную, шлёпая босыми ногами по старому линолеуму. Включил ледяную воду и плеснул себе в лицо, смывая остатки сна. Судьба сама за себя сказала, что ехать сегодня надо, и как можно скорее. На одни только новые кроссовки для этого футболиста придётся угробить весь сегодняшний день.

Через полчаса Илья, уже одетый в привычные потёртые джинсы и простую тёмную футболку, забирал ключи от арендованной «соляриса» на стоянке. Он привычно закинул в карман магнитные шарики, запустил приложение для приёма заказов и выехал на улицы залитого солнцем города.

 
****
 

Илья закинул детское кресло на заднее сиденье «соляриса», смачно хлопнув дверью. Утренний развоз — это всегда отдельный вид мазохизма. С восьми до одиннадцати город превращался в филиал детской поликлиники: сонные, раздражённые мамочки, хнычущие малыши, вечные крошки от печенья на ковриках и стойкий запах детских влажных салфеток в салоне. Илья рулил спокойно, профессионально уворачиваясь от подрезающих маршруток, и терпеливо выслушивал капризы маленьких пассажиров. Работал он на автомате, пока мысли крутились вокруг утренней катастрофы с обувью брата.

Ближе к полудню наступило затишье — так называемый «добрый час», когда утренний пик уже схлынул, а вечерний ещё не думал начинаться. На сером пластике приборной панели лениво поблёскивал экран телефона, в приложении висел статус «Поиск заказов». Илья почувствовал, как в желудке заурчало. Он припарковал машину у обочины прямо напротив знакомой круглосуточной шаурмичной, откуда на всю улицу разносился умопомрачительный запах жареного мяса и специй.

Заказав двойную с курицей и острым соусом, Илья прислонился спиной к тёплому капоту машины, достал из кармана телефон и набрал отца. Тот сегодня тоже подрабатывал на выезде — чинил какому-то знакому коммерсанту дизельный генератор за городом.

— Да, Илюх, здорово. Чего у тебя? — в трубке раздался глуховатый, прокуренный голос отца, перекрываемый металлическим скрежетом какого-то инструмента.

— Здорово, пап. Да так, в такси катаюсь, сейчас вот на обед встал, — Илья достал из кармана магнитные шарики и привычно запустил их крутиться в ладони. Клик. Клик. — Звоню узнать, как ты там? Не перетрудился?

— Да нормально всё, гайки кручу, как обычно. К вечеру освобожусь. У тебя как с кассой?

— Да копейки пока, мамочек по больницам развозил, — Илья усмехнулся, вспоминая утренний погром. — Слышь, пап... Тут это. Оболтусу нашему младшему снова обувь нужна. Срочно.

В трубке на пару секунд воцарилась тишина, прерываемая только звяканьем ключей, а потом отец хрипло, басовито расхохотался.

— Да ты шутишь! Мы ж ему в прошлом месяце только копыта эти новые покупали! Он чё, жрёт их, что ли?

— Хуже, пап. Они в футбол на школьном стадионе играли, и Максик со всей дури по штанге зарядил. Короче, у правого кроссовка подошва оторвалась намертво. Пасть открыл, как крокодил голодный. Я за ним с утра в одних трусах по коридору бегал, обещал скотчем к ногам примотать.

Отец на том конце провода аж закашлялся от смеха. Издеваться над косяками мелкого было в их семье традицией, сродни конфеткам к чаю — всегда весело, шумно и без злобы. Максимка у них вообще был ходячей катастрофой: то в крапиву залетит, то чужой забор на велосипеде протаранит, то телефон в унитаз уронит. Но любили его все до безумия, понимая, что растёт пацан, и без шишек тут никак.

— Слышь, Илюх, — отсмеявшись, протянул отец. — Ты скотч-то оставь, пригодится. Давай лучше на саморезы посадим. У меня в гараже как раз остались, длинные такие, кровельные, с прессшайбой. Прямо через стельку к пятке прикрутим, чтоб надёжно. И клей «Момент» сверху зальём. До свадьбы не снимит, гарантирую!

— На саморезы — это тема, — хохотнул Илья, забирая у продавца горячий, завернутый в лаваш сверток. — Ладно, пап, давай, крути свои гайки. Вечером дома пересечёмся, надо будет этому футболисту хоть какие-то кеды на рынке присмотреть.

— Давай, сын, аккуратнее там. Удачи на дорогах.

Илья отключил вызов, спрятал телефон и за пару минут уничтожил шаурму, даже не заметив её вкуса. Приложение упорно молчало, заказов поблизости не было. Илья сел за руль, завёл мотор и лениво покрутил головой. Подаваться в спальные районы не хотелось — там сейчас глухо. И тут в голову пришла мысль прокатиться поближе к центру, в сторону элитного экономического университета.

Там всегда крутилась сытая, изнеженная публика. Илья не раз замечал, как эти пафосные студенты, сыновья и дочки местных богатеев, брезговали вызывать обычные эконом-машины через телефон. Они вываливались из дверей своего вуза стайками, громко смеялись, шуршали пакетами из дорогих бутиков и упрямо махали своими брендовыми сумками прямо у дороги, надеясь поймать попутку в старом стиле. Стояли у бордюра, задрав носы, словно они снимались в каком-то голливудском кино, а не топтали асфальт обычного российского города.

«Такси, такси... Ловите тачку, идиоты. Словно приложениями пользоваться разучились», — раздражённо подумал Илья, выворачивая руль. Его, парня с рабочей окраины, эта показная роскошь и беспечность всегда немного подбешивали. Но деньги были нужны, а эти мажоры за короткую поездку до центрального ресторана могли отвалить пару тысяч сверху, даже не считая сдачи. Ради новых кроссовок для Макса можно было и потерпеть их заносчивые физиономии.

Он уже подъезжал к району университета, когда погода решила посмеяться над ним во второй раз за день, словно утреннего крокодила на обуви брата ей было мало.

Буквально за пару минут небо из нежно-голубого превратилось в иссиня-чёрное, глухое месиво. На город обрушился такой яростный, глухой ливень, какого Илья не видел с самого детства. Вода хлынула сплошной, плотной стеной, мгновенно превращая лобовое стекло в ревущий водопад. Старые дворники «соляриса» бешено затрещали на максимальной скорости, но толку от них не было — видимость упала практически до нуля. Дорога перед капотом превратилась в бурлящую серую реку.

Илья крепко вцепился в руль, подавшись всем телом вперёд и почти вплотную прижавшись лицом к стеклу, чтобы хоть что-то разглядеть в этой водяной каше. Машина шла тяжело, колеса то и дело срывались в аквапланирование. Вокруг ослепительно вспыхивали чужие стоп-сигналы и аварийки. Атмосфера стала давящей, зловещей.

— Да что б тебя... Что за хрень?! — выругался Илья вслух, врубая обогрев стёкол на полную мощность. — Ни хрена же не видно!

Он сбросил скорость до минимума, аккуратно двигаясь в правом ряду и пытаясь нащупать глазами разметку. Ехал едва-едва, буквально на ощупь. И в этот самый момент, когда Илья максимально сконцентрировался на дороге впереди, судьба нанесла свой удар.

С левой, соседней полосы, сквозь пелену летящих брызг и серый туман, внезапно вылетела тёмная масса. Какая-то иномарка, потеряв управление на залитом водой асфальте, крутанулась юзом. Илья успел лишь заметить краем глаза ослепительный блеск чужих фар, направленных прямо на него.

— Твою мать! — Сердце Ильи ухнуло куда-то вниз.

Оглушительный, скрежещущий удар смял левое крыло «соляриса». Машину Ильи с дикой силой крутануло на мокрой трассе, как игрушечную. Руль выбило из пальцев с такой мощью, что Илья едва не сломал кисть. Машину Грача швырнуло боком, вынося прямо на встречную полосу.

глава 3

Секунда до пепла

Время — это иллюзия, которая рассыпается в прах в тот самый момент, когда металл начинает рвать человеческую плоть. На мокром, скользком шоссе, превратившемся из-за июньского ливня в сплошное водяное зеркало, законы физики окончательно отменили человеческие планы.

«Солярис» Ильи, выброшенный мощным боковым тараном на встречную полосу, летел боком, абсолютно неуправляемый и беспомощный. Навстречу ему, разрезая стену дождя тяжёлым капотом, нёсся представительский лимузин Громовых. Вспышка. Два заноса. Две траектории, которые сошлись в одной роковой точке, откуда уже не было возврата.

Оглушительный, чудовищный скрежет разрываемого железа перекрыл даже раскаты грома. Визг тормозов и бесполезный, отчаянный свист заблокированных шин по воде утонули в грохоте столкновения. Сила удара была такой мощности, что многотонный лимузин буквально подмял под себя легковую машину Ильи, превращая её левый бок в груду сплющенного, звенящего хлама.

Внутри «соляриса» в эту долю секунды разверзлся настоящий ад. Система безопасности арендованной машины сработала с трагическим опозданием — белые подушки выстрелили уже тогда, когда деформированная водительская дверь сокрушительным прессом вдавилась внутрь салона. Старый, разболтанный защёлкнутый ремень безопасности и вовсе заклинило: он не удержал тело парня, лопнув у основания. Илью тряхнуло с такой страшной силой, словно он вообще не был пристёгнут. Его швырнуло на рулевую колонку, а затем голова с глухим стуком встретилась с боковым стойками кузова. В последнюю долю секунды перед глазами Ильи пронеслась лишь ослепительная вспышка встречных фар и дикий, первобытный ужас, сковавший горло. Он даже не успел закричать. Сознание парня погасло мгновенно, катапультировав его из разбитого, дымящегося салона в глухую, ледяную пустоту. Магнитные шарики вылетели из его кармана и с тихим звоном покатились по залитому кровью и дождевой водой коврику.

Тяжёлый лимузин Громовых пострадал не меньше. Основной удар пришёлся прямо в водительскую сторону. Металл встречной машины и собственный капот смялись в единый жуткий узел, который мгновенно зажал Геннадия. Пожилой водитель скончался на месте, в ту же секунду — деформированная дверь и руль просто вмяли его в кресло, не оставив хрупкому, уставшему с годами сердцу ни единого шанса. Он так и остался сидеть, крепко сжимая разорванное рулевое колесо, навсегда застыв в этой буре.

Софию, сидевшую на просторном заднем сиденье, швырнуло вперед, как тряпичную куклу. В своей привычной беспечности богатой и защищённой девочки она никогда не пристёгивалась в семейном автомобиле, считая массивный кожаный салон неприступной крепостью. Эта ошибка стоила ей слишком дорого. В момент удара её изящное тело сорвало с места и с дикой силой швырнуло по всему замкнутому пространству салона. Сначала она сильно ударилась головой об толстое боковое стекло — по прозрачной поверхности тут же побежала паутина трещин, окрасившаяся каплями алой крови. Затем София по инерции влетела грудной клеткой в жёсткую спинку переднего сиденья.

Машина наконец замерла, уткнувшись в дорожное ограждение. Вокруг шипел разбитый радиатор, капало масло, а за разбитыми окнами продолжал бушевать безразличный июньский ливень.

София пришла в себя через несколько секунд, хотя эти мгновения показались ей вечностью. Она лежала на боку, скорчившись на дорогом кожаном кресле, и невидящим, стеклянным взглядом смотрела в серый кожаный потолок автомобиля. Вся её идеальная реальность, утренний смех с Олей, планы на выпускной и изумрудное платье — всё это исчезло, разбившись вместе с лобовым стеклом.

Мир вокруг бешено, тошнотворно кружился, словно она оказалась на безумной карусели. В ушах стоял невыносимый, сверлящий высокочастотный звон, заглушавший все внешние звуки. Но самым страшным была боль. Она пришла не сразу, а нахлынула горячей, разрывающей волной, концентрируясь где-то в груди. Каждый вдох отзывался внутри такой дикой, острой вспышкой, что у Софии темнело в глазах. Она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула обжигающая пустота. Девушка хрипло, судорожно стонала, чувствуя, как начинает задыхаться. Осколки рёбер внутри шевелились при каждом движении, раздирая внутренности.

Сквозь пелену звона до неё стали долетать далёкие, приглушённые крики. Проезжавшие мимо водители тормозили, бежали к разбитым машинам, пытались дёргать заклинившие двери лимузина. София слышала удары по металлу, видела смутные силуэты за стеклом, но не могла даже пошевелить пальцем. Её тело, всегда такое послушное и лёгкое, больше не принадлежало ей. Оно превратилось в тяжёлый, изломанный кокон, охваченный огнём.

А затем сквозь пелену дождя пробился новый звук — завывание приближающихся сирен. Пронзительный, давящий на остатки сознания вой скорой помощи и спасателей.

Дверь лимузина со скрежетом отлетела в сторону, срезанная гидравлическими ножницами. В салон ворвался ледяной, мокрый воздух, смешанный с каплями ливня. Чьи-то чужие, сильные руки в грубых перчатках осторожно, но крепко легли на её изломанное тело. Перед глазами, размываясь и двоясь, замелькали белые халаты и яркие куртки спасателей. Лица врачей были смазанными, нечёткими, словно София смотрела на них сквозь лобовое стекло, заливаемое штормовыми потоками воды.

При каждом, даже самом аккуратном касании медиков тело Софии прошибала такая нечеловеческая, лютая боль, что её стоны превращались в прерывистый, хриплый клёкот. Она почти полностью потеряла способность дышать. Воздуха катастрофически не хватало, губы синели, а изо рта вырывался лишь кровавый шлейф.

Над её лицом склонился врач в маске, его глаза были полны предельной концентрации. До слуха Софии долетали лишь обрывки его криков, обращённых к фельдшеру:

— Быстрее, носилки! Давление падает! Тут множественные переломы рёбер... Похоже, закрытый пневмоторакс, пробито лёгкое! Она уходит, срочно интубацию и в операционную! Наркоз готовьте!

София уже не понимала смысла этих страшных медицинских терминов. Её сознание цеплялось за последнюю ниточку жизни. Она судорожно, как вытащенная на берег рыба, открывала рот, пытаясь поймать хотя бы один крошечный, спасительный глоток воздуха. Ей хотелось закричать, позвать отца, Олю, сказать, как ей страшно... Но лёгкие были залиты кровью.

Вспышка далёкой молнии в последний раз озарила разбитый салон машины и лица врачей. Силы окончательно покинули Громову. Ниточка натянулась и с тихим щелчком лопнула. Острая боль резко отступила, растворяясь в навалившейся сверху густой, бархатной и абсолютно чёрной темноте, которая навсегда поглотила залитое дождём шоссе.

 
****
 

Центральная городская клиническая больница в это грозовое июньское надвечерье напоминала прифронтовой госпиталь. Яростный ливень с силой колотил в огромные стеклянные двери приёмного покоя, за которыми в стерильном полумраке коридоров уже назревала буря. Вспышки сирен скорой помощи, прорезавшие водяную стену на въезде в больничные ворота, заставили дежурную бригаду мгновенно прийти в движение.

Два реанимобиля затормозили у пандуса один за другим, тяжело осев на колесах от резкого торможения. Задние двери распахнулись одновременно. Из первой машины спасатели и фельдшеры на полном бегу выкатили каталку с Софией Громовой. Девушка была бледной, как больничная простыня, её некогда идеальная белая блузка была разорвана на груди и покрыта пятнами крови, а изо рта вырывался хриплый, прерывистый свист.

— Принимай! Девушка, двадцать два года, закрытая травма грудной клетки, подозрение на разрыв легкого, внутреннее кровотечение, давление семьдесят на сорок! — Орал на бегу врач скорой, удерживая над её лицом кислородную маску.

Буквально в паре метров позади них, громыхая колесами по кафельному полу, бригада санитаров тащила вторую каталку. На ней, раскинув мощные, испачканные в мазуте и крови руки, лежал Илья. Его волосы слиплись от хлынувшей из рассеченного лба крови, а лицо застыло в неподвижной маске глубокого беспамятства.

— Парень, двадцать четыре года, тяжелая черепно-мозговая, сочетанные травмы, без сознания с момента ДТП! Глубокая кома! — Передавал сводку второй фельдшер, на ходу подкачивая мешок Амбу.

Пострадавших тут же рассредоточили у главного распределительного узла приёмного покоя. Каталку со стонущей Софией под пронзительный крик дежурного хирурга: «Срочно первую операционную, готовьте торакальный набор!» увезли в левое крыло, где двери реанимационного блока захлопнулись с глухим стуком. Илью же, чьё дыхание поддерживалось исключительно аппаратно, свернули направо, направляя к лифтам нейрохирургии.

Оба врача скорой помощи, уставшие, насквозь промокшие от ливня и пропахшие железом, тяжело выдохнули и направились к центральной стойке регистрации. За широким пластиковым столом сидела молодая медсестра-регистратор, которая судорожно вбивала данные в компьютер под мигание ламп дневного света.

Врачи синхронно выложили перед ней на стойку пластиковые файлы с документами, которые спасатели успели вытащить из бардачков и карманов разбитых машин до того, как их залило водой.

— Фиксируй, Маш, — хрипло произнес первый доктор, вытирая тыльной стороной ладони капли пота со лба. — Из такси парень, Грачев Илья Николаевич, двадцать четыре года. Из лимузина девушка — Громова София Игоревна, двадцать два года.

Медсестра быстро застучала по клавишам, мельком взглянув на паспорта. Её глаза округлились, когда она увидела громкую фамилию Громовой, известную во всем городе благодаря её отцу-бизнесмену.

— О господи... А что там вообще произошло? — Тихо спросила девушка, не переставая вносить данные в базу. — Такой ливень, они на трассе не разъехались?

Второй врач, который занимался Ильей, опёрся локтями о стойку и покачал головой, вспоминая жуткую картину на шоссе.

— Там чистый закон подлости, Машенька. Какой-то лихач на иномарке в такую погоду летел, словно бессмертный. Его занесло, крутануло, и он левым бортом протаранил этот бедный «солярис» парня. Удар был такой силы, что машину Грачева вышибло с полосы как пулю, прямо на встречку. А там этот представительский лимузин Громовых шёл. Махина тяжелая, но от такого лобового столкновения её просто выбросило с трассы прямиком в бетонные отбойники. Шансов увернуться не было ни у кого. Видимость — метр перед капотом.

— А водитель лимузина? — Спросила Маша, внося адрес прописки Софии.

— Водитель лимузина, пожилой мужчина, погиб на месте, — помрачнел первый врач. — Но самое паршивое, что его даже не металлом убило. Эксперты на месте глянули — там инфаркт. Мужчина в возрасте уже был, Геннадием звали. От этого внезапного испуга, когда на него из темноты и водяной стены вылетела машина, у него сердце просто не выдержало. Разорвалось до того, как металл смялся. Настоящий кошмар.

Медсестра испуганно прикрыла рот ладонью, слушая подробности трагедии. На экране компьютера высветились две свежие карточки пациентов с пометкой «Критическое состояние. Реанимация».

— Маш, ты давай, не тяни, — первый доктор постучал пальцем по пластику стойки, указывая на номера телефонов, найденные в документах. — Свяжись с родственниками. У парня там в контактах отец и какой-то Макс записаны, а у девушки... Ну, Громову-старшему звони напрямую. Пусть едут сюда. Обе операции будут тяжелыми, долгими, и гарантий сейчас никто не даст.

Девушка со сжатым от страха сердцем кивнула, потянулась к стационарному телефону и начала набирать первый номер.

глава 4

Пробуждение в Лимбе

Темнота отступала неохотно, уползая рваными, грязными клочьями. София открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого, бездушного люминесцентного света, который безжалостно ударил по зрачкам. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью, словно внутри черепной коробки кто-то методично бил маленьким молоточком.

Она лежала на спине. Спиной София чувствовала леденящую жёсткость узкой металлической кушетки, больше похожей на операционный стол, чем на нормальную кровать. Вместо привычной дорогой шёлковой пижамы или мягкой хлопковой блузки на ней был надет плотный, глухой комбинезон-роба из грубой ткани глубокого тёмно-серого цвета. Комбез сидел на её хрупкой фигуре мешковато, неприятно царапая кожу в районе шеи.

В ушах стоял странный, тонкий звук. На висках и за ушами что-то тянуло — София несмело повела пальцами вверх и нащупала тонкие, гибкие провода. К её голове были подключены круглые плоские датчики. Сначала они издавали мерное, беззвучное пульсирование, но стоило Софии зашевелиться, попытаться приподняться на локтях и испуганно завертеть головой по сторонам, как приборы сошли с ума. Писк стал резким, частым и оглушительным, забивая сознание паникой. Казарменный бокс вокруг казался бесконечным серым склепом из монолитного бетона: ни окон, ни дверей, ни единого намёка на то, какой сейчас день или год.

— Тише, девочка. Не совершай резких движений, Система этого не любит, — раздался прямо над ней холодный, ровный голос, лишённый каких-либо человеческих интонаций.

София вздрогнула. Прямо над её лицом нависла женщина, чей облик заставил сердце девушки пропустить удар. У неё было абсолютно гладкое, словно застывшее лицо без единой морщины, но её густые волосы были ослепительно, неестественно белыми, будто выжженными чистым серебром. Этот контраст молодой кожи и мёртвой седины пугал до чёртиков. Женщина смотрела на Софию пустыми, прозрачными глазами ревизора.

— Добро пожаловать в Лимб, София Игоревна Громова, — женщина даже не моргнула. — Моё имя — Эвелина. Я твой Куратор и проводник в этой Системе. Твоё перемещение прошло успешно, показатели стабилизируются.

С этими словами Эвелина хладнокровно, одним резким движением сорвала датчики с висков Софии. Писк мгновенно прекратился, оставив после себя звенящую, вакуумную тишину. София судорожно вздохнула, хватаясь за горло. Она ничего не помнила после той страшной вспышки фар на залитом ливнем шоссе.

— Где... где я? Где мой папа? Позовите моего отца! — Голос Софии сорвался на испуганный хрип. Она попыталась спустить ноги с кушетки, но колени предательски задрожали.

И в эту секунду прямо над её ухом, в паре метров справа, раздался отчётливый, резкий скрежет металла. Сухой, ритмичный и до безумия раздражающий звук.

Клик. Клик.

София резко повернула голову на звук, едва не заработав спазм в шее.

На краю соседней металлической койки, небрежно закинув ногу на ногу, сидел парень. Высокий, пугающе широкоплечий, с рельефными узловатыми мышцами рук, на которых отчётливо проступали вены. В серой казенной робе Лимба он умудрялся выглядеть так, словно этот бетонный бункер принадлежал ему. У него были хищные, породистые черты лица: тяжёлая мужская челюсть, упрямый подбородок и тёмно-каштановые, жёсткие волосы, небрежно упавшие на лоб. Но больше всего Софию поразили его глаза. Насквозь ледяные, пронзительно-светлые на фоне смуглой кожи, они смотрели на неё с явной ухмылкой и вызовом. В этом парне не было ни капли страха, который сковал её саму.

Он лениво перекатывал между длинных пальцев правой руки два тяжёлых металлических шарика, которые со звоном сцеплялись и разделялись, издавая тот самый противный металлический клик.

— Какого чёрта ты гремишь своими железками? — Морщась от головной боли, со злостью выпалила София. — У меня и так голова раскалывается!

Парень поймал один из шариков на лету, и его пальцы замерли. Он медленно опустил взгляд на её лицо, приподнял бровь и ухмыльнулся ещё шире:

— Ого, новенькая очнулась и сразу качает права. Добро пожаловать в ад, принцесса. Твой папа сюда не дозвонится — здесь сеть не ловит.

— Илья, прекрати паясничать, — сухо оборвала его Эвелина, даже не повернувшись в его сторону. Она сделала шаг назад от кушетки Софии. — Твоя задача — ввести её в курс дела вместе с остальными. Скоро начнётся первый раунд.

Куратор развернулась и бесшумно растворилась в сером полумраке коридора, оставив Софию один на один с этим наглым незнакомцем. София проводила её растерянным взглядом, а потом снова повернулась к парню. Тот снова запустил свои магниты, лениво наблюдая за ней: клик-клик.

Сухой металлический скрежет больно ударил по и без того гудящей голове Софии.

— Ну всё, хорош рассиживать, — Илья резко развернулся на пятках. — Хватит сидеть, пошли. Пора знакомиться с местной фауной.

Он зашагал к выходу, даже не оборачиваясь, уверенный, что она пойдёт следом. Но София не двинулась с места. Она упрямо сжала челюсти, хотя внутри всё дрожало от непонимания.

— Эй! Я вообще-то тебя не знаю! — крикнула она ему в спину, едва поднимаясь с жёсткой металлической поверхности. Колени были как ватные, пришлось крепко придерживаться за кушетку, чтобы не позорно шлёпнуться обратно на металл.

Грач остановился у самого выхода из бокса. Он медленно обернулся через плечо, окинул её насмешливым взглядом и хмыкнул.

— Я Грач, Илья. Ну а ты София Громова, это я уже знаю. Двадцать два года, хрен знает кто. Мне двадцать четыре. Ещё вопросы есть, принцесса?

София аж задохнулась от такой наглости. Она насупилась, сделала глубокий вдох и тихо, передразнивая его уверенный, хрипловатый тон, пробубнила под нос:

— «Мне двадцать четыре, и я хрен знает кто»... Хам ходячий.

Илья услышал её бормотание. Он лишь усмехнулся, ничуть не обидевшись, и в тишине снова раздался этот раздражающий скрежет магнитных сфер в его ладони. Он подкинул один шарик, поймал его и кивнул головой на коридор: «Шевелись, Громова».

София, аккуратно переставляя ноги и всё ещё чувствуя слабость во всём теле, медленными шагами пошла за ним. Они вышли из стерильной операционной зоны и побрели по бесконечным, гулким каменным коридорам. Стены из серого монолитного бетона давили со всех сторон. Здесь не было ни единого окна, ни одной лампочки, которая указывала бы на выход — только ровный, мертвенный свет, сочащийся прямо из потолка.

— Ладно, Грач, — София ускорила шаг, чтобы идти вровень с ним, хотя её одежда неприятно шуршала при каждом движении. — Объясни нормально, без своих дурацких шуток. Что это за место? И в чём наша задача?

Илья на секунду притормозил, пряча шарики в глубокий карман комбинезона, отчего в коридоре наконец-то воцарилась относительная тишина.

— Это Лимб, — коротко бросил он, глядя прямо перед собой. — Добро пожаловать в пространство без времени и дат. Здесь нет календарей, нет часов, и никто не скажет тебе, утро сейчас или глухая ночь. Наша задача здесь одна — выжить.

Он покосился на её растерянное лицо и продолжил:— Я тут торчу уже два дня. Есть ребята, которые попали сюда ещё раньше. Но Система никого не выпускает, пока не соберётся полная группа. Мы все ждали нужного количества людей для старта испытаний. И угадай что? Ты — последняя, десятая. Самый запоздалый пассажир. Поэтому, новенькая, чем быстрее мы придём в казарму и чем быстрее начнём, тем быстрее начнём возвращаться. Хотя, если честно, хрен знает куда. Наша задача — просто выжить на испытании, выполнять правила Системы и всё.

София остановилась как вкопанная посреди серого коридора. В голове кашей закружились мысли, а паника, которую она так усердно подавляла, железной хваткой сжала горло.

— В смысле — выжить на испытании?! — её голос сорвался на повышенные тона. — Я ничего не понимаю! Что ещё за испытания? И что вообще мы тут делаем? Как мы сюда попали, кто мы? Почему я... почему я ничего не помню, кроме своего собственного имени и каких-то странных, дурацких чувств?

Илья остановился в паре шагов от неё. Он медленно повернулся, засунул руки в карманы робы и просто равнодушно пожал широкими плечами. В его стальных глазах не было сочувствия — только суровый реализм человека, который уже принял новые правила игры.

— Нам не объясняют, Громова, — тихо, но жёстко отрезал он. — Никто здесь перед тобой распинаться не будет. Всё, что я тебе сейчас сказал — это всё, что тебе стоит знать для начала. Меньше вопросов — целее будешь.

Он развернулся к массивной, покрытой каплями конденсата железной двери, которая преграждала им путь в конце коридора. Илья с глухим скрежетом повернул тяжёлую металлическую ручку, с силой потянул дверь на себя и, слегка перехватив Софию за плечо, аккуратно, но настойчиво подтолкнул её вглубь помещения.

— Заходи. Твой новый дом на неопределённый срок.

София влетела внутрь и замерла, оглядываясь. Они оказались в просторном, холодном боксе, очень напоминающем армейскую казарму. Вдоль голых бетонных стен строгими рядами стояли десять абсолютно одинаковых железных коек с натянутыми серыми матрасами.

И на этих койках уже сидели остальные ребята — те самые восемь человек, которые ждали её появления. Обстановка внутри была наэлектризована до предела. Атмосфера замкнутого пространства и неизвестности давила на каждого, но сейчас, с приходом Софии, все разговоры мгновенно смолкли. Восемь пар глаз уставились на новенькую, и каждый в этот момент занимался своим делом, пытаясь справиться со страхом перед грядущим адским отбором.

София инстинктивно сделала шаг назад, упираясь спиной в холодное железо закрывшейся двери. Взгляды восьмерых незнакомцев скрестились на ней, как прицелы. Воздух в казарме казался настолько густым, спёртым и наэлектризованным от чужого страха, злости и агрессии, что дышать стало невыносимо тяжело. Здесь не было ни одного знакомого лица, ни единой родной души. Только глухие бетонные стены и чужие люди, запертые в одном капкане.

Тишина длилась всего секунду, а затем из глубины бокса, от самого окна, раздался резкий, вкрадчивый голос Руслана. Он сидел на лучшей койке, по-хозяйски закинув ногу на колено. Его ультракороткая армейская стрижка и мрачные татуировки с розами, обвивающими всю левую руку, сразу приковывали к себе взгляд. Руслан обвёл Софию ледяным, оценивающим взглядом черных глаз.

— Ну надо же, сопливые нежности на пороге ада отменяются, — Руслан криво усмехнулся, глядя на её растерянное лицо. — Значит, вот она, наша десятая. Ради этой фарфоровой куколки Система мариновала нас в этом дерьме целых два дня?

Рядом с ним, на соседней кушетке, вальяжно развалился Марат. Он сидел без робы, демонстрируя мощную, рельефную грудь профессионального бойца, сплошь покрытую татуировками с агрессивным пламенем. На его грубом, но красивом лице отчётливо выделялся тонкий белый шрам, рассекающий правую бровь. Марат демонстративно разминал кулаки, хрустя суставами, и нагло скалился.

— Да ладно тебе, Рус, — хохотнул Марат, дёрнув серебряной серьгой в правом ухе. — Девка породистая, чистенькая. Только в этой серой тряпке выглядит так, будто её сейчас сквозняком сдует. Хрупкая слишком. Сдохнет в первом же раунде, а нам из-за неё подставляться? Нахрен она нам сдалась в команде.

София сжала кулаки, чувствуя, как внутри вопреки липкому страху закипает гордость. Она хотела огрызнуться, но её опередил холодный, змеиный смешок с противоположной стороны бокса.

Там, лениво накручивая на палец прядь объёмных чёрных волос, сидела Камила. Даже в бесформенном комбинезоне она умудрялась выглядеть как роковая топ-модель с обложки журнала. Её серо-зелёные глаза хищно сузились, переводя взгляд с Софии на Илью, который по-прежнему стоял чуть позади новенькой, засунув руки в карманы. Камила смерила Софию презрительной полуулыбкой пухлых губ.

— Ой, мальчики, не спугните девочку. Видите же — домашний ребёнок. У неё на лбу написано, что она привыкла плакаться папочке по любому поводу и бегать жаловаться. Здесь тебе не курорт, милочка. Нам из-за твоей медлительности пеплом становиться неохота. Либо паши наравне со всеми, либо сваливай обратно, откуда пришла.

В самом дальнем углу казармы, забившись почти под матрас и обняв колени, сидел бледный, худой восемнадцатилетний Мирон. Он судорожно заламывал тонкие пальцы, прячась за длинной русой челкой, и тихо, прерывисто хныкал:

— Хватит... Пожалуйста, хватит лаяться. Нам же Кураторы сказали, что Система накажет, если мы не пройдём испытание... Я не хочу рассыпаться в эту серую пыль! Я жить хочу, пустите меня домой...

— Заткнись, Мирон, тошно от твоего нытья, — огрызнулась Ксюша, сидевшая на соседней койке. Боевая пацанка с коротким каре и стальными глазами раздражённо сдула челку со лба и закатала рукава робы до самых плеч, демонстрируя подтянутые, тренированные мышцы. — От того, что ты тут сопли размазываешь, Система лояльнее не станет. Надо будет драться — будем драться. А новенькую по ходу дела проверим.

Миша, сидевший чуть поодаль на краю своей кушетки и мешковато кутавшийся в свободную робу, оторвался от созерцания бетонного пола. Мягкие темно-каштановые кудри упали ему на лоб, когда он поднял вдумчивые, спокойные карие глаза на Софию.

— Привет, — негромко сказал он, проигнорировав выпад Руслана и Марата. — Я Миша. Не обращай внимания, у всех просто крышу срывает от неизвестности и страха. Мы действительно ждали тебя. Ты последняя, десятая. Теперь группа в сборе.

Невзрачная, сутулая Света, забившаяся в тень прямо у ног Камилы как преданная собачонка, завистливо зыркнула на Софию своими водянистыми серыми глазами и зашептала Камиле на ухо, лихорадочно грызя ногти до крови:

— Камил, смотри, какая она высокомерная... Выпрямилась вся, выпендривается. Точно из этих, богатеньких сучек. Будет только мешаться под ногами и подставлять нас.

Тем временем Руслан плавно поднялся со своей койки. В его размашистых движениях сквозил опасный, уличный авторитет человека, привыкшего брать своё силой. Он сделал несколько шагов к Софии, сокращая дистанцию и пытаясь морально раздавить её своим тяжёлым, давящим взглядом.

— Короче, слушай сюда, — вкрадчиво, но с явной угрозой произнёс он, останавливаясь в паре шагов от неё. — Раз уж ты притащила сюда свою задницу последней, запомни главное правило этой казармы: здесь рулю я. И мой кореш Марат. Будешь делать то, что я скажу, поняла? Будешь шуршать по хозяйству, отдавать часть пайки, если потребуется, и не отсвечивать на испытаниях. Нам балласт в команде не нужен. Смекнула, принцесса?

София замерла. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, спина плотно прижалась к железной двери. Наглый, приказной тон Руслана взбесил её до глубины души, но физическая угроза, исходившая от этого забитого татуировками амбала и его шрамированного дружка Марата, заставила её на секунду растеряться.

Илья Грач сделал размашистый шаг и своим плечом полностью закрыл Софи фигурой от Руслана. Он достал из кармана свои неодимовые шарики и лениво, с откровенной издевкой запустил их между пальцев. Клик-клик. Стальные глаза Ильи опасно сузились, а на губах появилась жёсткая, хищная ухмылка.

— Слышь, комендант хренов, — Илья смерил Руслана презрительным взглядом. — Ты походу берега попутал, пока тут десятого пассажира ждал. Засунь своё «рулю я» себе глубоко в задницу и проверни три раза, чтоб поглубже засело. Ты здесь такой же кусок мяса в серой робе, как и все остальные.

Марат тут же подорвался со своей кушетки, дико оскалившись и делая шаг к Илье, сжимая огромные кулаки:

— Ты чё вякнул, сука?! Грач, ты на кого батон крошишь? Тебе напомнить, кто вчера дежурство за тебя тащил? За базаром своим следи, придурок. Прямо сейчас здесь ляжешь!

— Попробуй, качок, — Илья даже не шелохнулся. Его шарики на секунду замерли, намертво зажатые в мощном кулаке, на котором отчётливо проступили вены. Голос Грача упал до угрожающего, хриплого баса. — Хватит тут пальцы веером распускать и девчонку пугать. Руслан, твой авторитет закончился там, за чертой. Будешь качать права — я лично начищу твою ухоженную физиономию до блеска, и никакие шипы на твоих татухах тебе не помогут. В этой казарме каждый сам за себя. Мне насрать, что вы обо мне думаете. Но командовать собой я не позволю. И её не трогай. Она — часть десятки. Сами же вчера орали, что Система завалит всех нас к чёртовой матери, если командное испытание прососём.

Руслан остановился. Его глаза вспыхнули бешеной яростью, но он вовремя оценил внушительные габариты Ильи (188 сантиметров чистых мышц и злости) и его абсолютную, ледяную уверенность. Поняв, что Грач реально готов пустить в ход кулаки прямо сейчас, Руслан медленно отступил на шаг назад, криво усмехнувшись:

— Ладно, Грач. Остынь. Посмотрим, как ты заговоришь, когда начнётся первый раунд. Система быстро с таких, как ты, спесь сбивает. Превратишься в пепел — я твои железки себе заберу.

Руслан вернулся на свою кушетку, демонстративно отвернувшись. Марат, продолжая злобно зыркать на Илью и тихо ругаться сквозь зубы, сел рядом с вожаком. Камила проводила Илью долгим, оценивающим и явно заинтригованным взглядом — её зацепила эта дикая мужская сила Грача. Света испуганно сжалась у её ног, перестав грызть ногти.

Илья медленно обернулся к Софии. На его лице снова появилась та самая невыносимая, ленивая ухмылка, которая так взбесила её. Он закинул шарики обратно в глубокий карман робы и кивнул головой на свободную койку в углу, подальше от банды Руслана:

— Ну что, Громова? Добро пожаловать в коллектив. Падай на матрас, пока места не отобрали. И скажи спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение.

София шумно, прерывисто выдохнула, чувствуя, как внутри всё ещё бешено колотится сердце от пережитого адреналина. Илья Грач бесил её своей самоуверенностью и манерами, но прямо сейчас этот хам буквально закрыл её собой от реальной физической расправы. Она молча, высоко задрав подбородок, прошла к своей кушетке и села на жёсткий серый матрас, обхватив себя руками за плечи.

 
****
 

София сидела на жестком матрасе, уткнувшись взглядом в собственные колени. Голова гудела, а внутри все сжималось в тугой узел от непонимания. Вся эта ситуация казалась дурным, затянувшимся кошмаром.

Вдруг серый матрас рядом с ней слегка прогнулся. София инстинктивно вздрогнула и отпрянула, но, подняв глаза, увидела перед собой русую девушку, которая до этого сидела в стороне.

Девушка слегка улыбнулась, стараясь быть максимально милой и не пугать новенькую. Она изредка, с опаской поглядывала на противоположный конец казармы, где Руслан и Марат о чем-то тихо шептались, и заговорила почти шепотом:

— Привет. Я Оля. Не бойся, я не кусаюсь. Давай я тебе хоть немного объясню, где здесь что, а то ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от этого бункера.

Оля аккуратно повернулась корпусом и указала рукой на глухую стену в глубине бокса, недалеко от массивной входной двери:

— Смотри, вон те две железные двери около выхода — это туалеты. Слева мужской, справа женский. С этим хотя бы проблем нет. А вот дальше... — Оля замялась, её улыбка стала немного виноватой. — Дальше душевые. И они, к сожалению, общие. Там внутри десять кабинок, разделенных полупрозрачными пластиковыми перегородками. За эти два дня мы так и не решили окончательно, как быть с этим вопросом.

София услышала про общий душ и буквально вытаращила глаза от шока и брезгливости.

— В смысле — общие?! — переспросила она, едва сдерживая подступившую к горлу панику.

— Ну вот так, Система не особо заботится о приватности, — вздохнула Оля, продолжая контролировать взглядом парней Руслана. — Нас здесь ровно пять девочек и пять мальчиков. Мы вчера с Ксюшей предлагали сделать разделение по часам: например, сейчас время парней, а потом время девчонок, в которое мы сможем спокойно посетить душ. Ну или договариваться лично, если уж кому-то очень сильно приспичит. Но Руслан со своими придурками только ржут над этим. Так что пока воюем.

София сильнее сжала себя за плечи. Мозг отказывался принимать эту дикую реальность. Общий душ? Казарменное положение? Наглые уличные парни, диктующие условия? В голове судорожно закрутились вопросы. Может, её похитили? Стерли память ради выкупа? Украли, чтобы шантажировать отца?

От бессилия и страха София опустила голову, полностью прикрывая лицо непослушными кудрями, которые уже вовсю начали пушиться без утренней укладки. Её мелко трясло.

Оля сочувственно посмотрела на неё, затем пошарила в глубоком кармане своего комбинезона, извлекла оттуда простую черную тканевую резинку и протянула Софии на ладони.

— На, держи. Запасная. Не думаю, что на испытаниях тебе будет удобно с распущенными волосами. Кураторы говорили, там придется побегать.

София медленно подняла голову, убирая пряди от лица, и посмотрела на Олю. Только сейчас, вблизи, она смогла разглядеть свою единственную доброжелательницу. Оля выглядела очень опрятно и просто. У неё было круглое, миловидное лицо с мягкими чертами и добрыми карими глазами. Светло-русые густые волосы были завязаны в высокий, аккуратный хвост на самой макушке, и лишь несколько коротких мягких прядок у висков забавно выбивались из резинки. В ней чувствовалась какая-то домашняя, теплая энергия, которой так не хватало этой холодной казарме.

— Спасибо... — тихо проговорила София, принимая резинку. Её голос все еще дрожал. Она попыталась взять себя в руки, сглотнула ком в горле и, повысив голос, спросила чуть громче, обращаясь ко всему боксу: — А кто из вас вообще попал сюда самым первым?

Оля не успела ответить. С противоположного конца казармы поднялся Руслан. Его лицо исказила наглая, хозяйская ухмылка. Он размашистым шагом пересек комнату, бесцеремонно подошел к кушетке Софии и с глухим стуком сел прямо на край её матраса. Оля инстинктивно вжалась в стену, уступая ему место.

Руслан нагло подался вперед, косясь на её плечо и практически вплотную приближая свое лицо к Софии. От него веяло холодом и опасностью.

— Первый — я, принцесса, — вкрадчиво, с тяжелым нажимом произнес он, буравя её своими угольно-черными глазами. — Я очнулся в этом дерьме раньше всех. Поэтому я здесь и главный. И если хочешь дожить до выхода — советую запомнить это с первой секунды.

Из своего угла Илья Грач резко прекратил крутить шарики. Металл звякнул в его кулаке, а глаза впились в затылок Руслана. Ему безумно хотелось поставить этого идиота на место, но он не стал вмешиваться. Какая разница, кто тут что говорит. Его главная задача — выбраться отсюда. И его главное правило — каждый сам за себя. Возможно...

София медленно повернула к Руслану голову и посмотрела на него. Она прищурилась, не разжимая рук и всё ещё крепко обнимая себя за плечи.

— Вы сами сказали, что тут каждый за свою жизнь борется, — её голос прозвучал на удивление ровно и твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. — Так с чего мне тебя слушать? Мы не команда.

В тишине казармы этот выпад прозвучал как пощёчина. Ксюша и Илья синхронно прыснули от смеха. Пацанка одобрительно хмыкнула, оценив зубастость новенькой, а Илья снова запустил дребезжать в пальцах свои магниты. И только сейчас София заметила, что его кровать находится прямо рядом с её кушеткой. Она тут же нахмурилась, уставившись на соседний матрас и понимая, что это непрекращающееся клацанье металла ей придётся слушать очень долго.

— Верно, принцесса, — Руслан ничуть не смутился, его губы растянулись в ехидной ухмылке, и он склонился к ней ещё ниже, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Но в казарме я главный. Скажу — и не будешь принимать душ всё оставшееся время. Или... будешь ходить туда вместе со мной. Нам скрывать нечего.

Он протянул руку и бесцеремонно прикоснулся к её тёмной кудрявой пряди, слегка потянув её вверх и поднося к своему носу, словно вдыхал аромат.

София резко дёрнулась, вырывая волосы из его пальцев. Вся её брезгливость и гордость взбунтовались. Она мгновенно поднялась с места и торопливым шагом ушла в самый дальний угол бокса. Прижавшись спиной к бетонной стене и крепко поджав губы, она принялась затравленно рассматривать всех присутствующих, словно загнанный зверёк, у которого отобрали последнюю надежду на безопасность.

Илья лишь хмуро посмотрел на всю эту картину из-под нависших бровей. Его ленивая ухмылка испарилась. Он смерил затылок Руслана тяжёлым взглядом, а затем, шумно выдохнув, увалился спиной на свою кровать и стал безучастно смотреть в серый бетонный потолок, продолжая ритмично сжимать и разжимать кулак с шариками.