Czytaj książkę: «Кузнец разлома»

Часть l. Первая сила и выбор

Глава 1. Поселение у гор

Ветер с Гномьих гор пах пеплом и старым железом. Он спускался по каменистым склонам, пробирался между покосившимися домами поселения и упирался в кузницу на окраине — приземистое здание из серого камня, над которым даже в полдень висело марево жара.

Кайан не слышал ветра. Он слышал только звон металла.

Молот опускался на раскалённую полосу стали — раз, другой, третий. Ритм был точным, как биение сердца. Кайан не считал удары. Его руки знали, когда остановиться, когда повернуть заготовку, когда погрузить её в масло, чтобы сталь запела и зашипела, выпуская облако едкого пара.

— Опять без рукавиц, — проворчал старый Бран, сидя на табурете у входа. — Спалишь ладони до кости, и кто тогда будет ковать?

Кайан не ответил. Он вытащил заготовку из масла, осмотрел её прищуренными глазами. Лезвие было почти готово — простой охотничий нож, заказанный одним из людей с нижней улицы. Ничего особенного. Но даже на простом ноже Кайан не позволял себе халтурить.

— Гномы сегодня приходили, — снова заговорил Бран. — Спрашивали про тот заказ для шахтёров.

Кайан положил заготовку на верстак и впервые за утро поднял взгляд.

— Пусть приходят, когда я закончу. Не раньше.

Бран покачал головой. Ему было за шестьдесят, он был сух, как старый корень, и так же упрям. Когда-то он подобрал Кайана — полузверя, получеловека, брошенного умирать на тракте, — и вырастил его как сына. Научил кузнечному делу, рунам, дал ему дом. Но даже Бран не мог дать Кайану одного — места среди людей.

— Ты опять с ними поругался? — спросил старик.

— Они смотрят на меня как на зверя, — ровно ответил Кайан. — Я не обязан быть вежливым.

— Ты не зверь.

— Для них — зверь.

Кайан вытер руки о кожаный фартук. На тыльной стороне ладони, прямо под костяшками, темнела полоска короткой серой шерсти — наследие матери, которую он почти не помнил. Такая же шерсть росла на предплечьях, на груди, на затылке, спускаясь к плечам. Глаза у него были жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у горного волка. И сколько бы он ни брился, на скулах и подбородке всегда проступала тёмная тень.

— Они думают, я кусаюсь, — сказал Кайан, подходя к наковальне. — Может, и кусаюсь. Но я не их собака.

Бран вздохнул и поднялся с табурета.

— Я пойду на рынок. К вечеру вернусь.

— Возьми зонт, — бросил Кайан. — Пахнет дождём.

Старик только отмахнулся и вышел в серый полдень.

Кайан остался один. Так было лучше всего. В тишине, среди жара и металла, он был не изгоем, не полукровкой, не «зверем с Гномьих гор». Он был просто кузнецом. Человеком, который делает вещи. И пока руки заняты работой, внутри можно было не думать о том, что болит.

Он взял молот — простой, без рун, весом в четыре с половиной фунта. Настоящий молот кузнеца. Но когда он встал к наковальне, то на мгновение задержал дыхание.

Что-то было не так.

Металл на верстаке дрожал. Сначала едва заметно, как будто кто-то невидимый тронул его пальцем. Потом сильнее. Заготовки для ножей звенели, ударяясь друг о друга. Ведро с водой у стены пошло рябью. Пол под ногами Кайана едва уловимо завибрировал.

Он опустил молот на наковальню. Наковальня ответила глухим, низким звуком, который остался в воздухе дольше, чем должен был.

— Бран? — позвал Кайан, хотя знал, что старик уже далеко.

Тишина. Только звон металла.

Он медленно подошёл к верстаку и положил ладонь на столешницу. Дерево было тёплым. Но тепло исходило не от жары кузницы. Оно шло снизу, из-под пола.

Кайан опустился на корточки и прижал руку к каменным плитам.

Земля дышала.

Толчок — слабый, но отчётливый. Как будто глубоко под горой что-то огромное перевернулось во сне и снова замерло.

— Ты чувствуешь это? — прошептал Кайан. Он говорил сам с собой, но ответ пришёл извне.

Звон металла вдруг стал громче. Все заготовки, все клинки, все руны, выбитые на мечах и доспехах, завибрировали в унисон. Кайан почувствовал, как его собственные зубы начинают ныть от этого звука.

А потом раздался треск.

В дальнем углу кузницы, за старым точильным камнем, по каменному полу поползла трещина. Широкая, с палец толщиной, она прошла через плиты, как шрам. Из неё пахнуло холодом — чужим, неправильным, как из погреба, в котором вместо овощей хранится что-то мёртвое.

Кайан отступил на шаг. Звериная часть его существа — та, что всегда спала под кожей, — вдруг проснулась и завыла. Волчий инстинкт кричал: беги.

Но кузнец внутри него зарычал в ответ.

Это его дом. Его место. Его мир.

Он не побежит.

Он медленно, шаг за шагом, подошёл к трещине и заглянул в неё.

Там, в глубине, что-то светилось. Слабый, пульсирующий свет — не тёплый, как огонь, а болезненный, как свечение гнилого дерева. Он то разгорался, то затухал, и каждый раз, когда он вспыхивал, звон металла снова становился громче.

Кайан выпрямился. Его глаза сузились, зрачки стали ещё тоньше.

— Кто бы ты ни был, — проговорил он тихо, — ты не должен был приходить сюда.

Он не знал, к кому обращается. Но он знал, что это правда.

Этот трещина не должна была появиться.

И что-то подсказывало ему: это только начало.

Глава 2. Трещина в мастерской

Дождь так и не пошёл. Вместо этого к вечеру небо над поселением налилось тяжёлой, желтоватой серостью, какая бывает перед грозой, но грозы не случилось. Воздух замер. Даже птицы, обычно кричавшие на крышах, куда-то исчезли.

Бран вернулся с рынка, когда солнце уже цеплялось за острые пики Гномьих гор. Старик был хмур. Он бросил на верстак мешок с провизией и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Ты заметил? — спросил он наконец.

Кайан сидел у трещины. За день он успел осмотреть её, обмерять и даже попытаться заложить камнями, но камни не держались. Они просто не хотели лежать. Как будто земля выталкивала их обратно.

— Заметил, — ответил Кайан.

— Полгорода говорит, что у них под полами всё дрожит. Гномы из своих шахт вышли на поверхность. Говорят, будто в горах слышен гул.

— Я его слышал.

Бран медленно опустился на табурет. Его лицо, и без того сухое, стало ещё более усталым.

— Это разлом, — сказал он тихо. — Тот самый. О котором старики рассказывали.

Кайан поднял взгляд.

— Ты говорил, что разломы бывают только на востоке.

— Раньше так и было. Но земля меняется. Иногда она ломается там, где не ждали.

Кайан снова посмотрел в трещину. Свечение в глубине не исчезало. Оно оставалось таким же слабым, но постоянным, как тлеющий уголёк. И от него по-прежнему пахло холодом.

— Что нужно делать? — спросил Кайан.

— Есть заклинание. Старое, гномье. Оно не закрывает разлом, но сдерживает его. Не даёт расширяться.

— Ты знаешь его?

Бран покачал головой.

— Я кузнец, не маг. Но у меня есть руны. Если нанести их вокруг трещины, можно хотя бы замедлить её.

Он поднялся и подошёл к дальней стене кузницы, где на деревянных полках хранились инструменты, свёртки с рунными заготовками и старые чертежи. Бран вытащил из-за полки кожаный тубус, обмотанный выцветшей лентой.

— Это гномьи руны. Мне их дал один мастер из гор, когда мы ещё ладили. Они для горна, но если перерисовать их правильно…

— Дай сюда.

Кайан взял тубус. Внутри лежал пожелтевший лист с чертежом. Линии рун были сложными, как паутина, но Кайан понимал их. Бран научил его читать руны ещё в детстве, а гномьи руны он изучил лучше многих людей.

— Нам понадобится серебряная пыль, — сказал Кайан. — И соль из восточных копей.

— Соль есть. Серебра мало.

— Хватит. Я сделаю.

Они работали до глубокой ночи. Бран держал лампу, Кайан наносил руны тонкой кистью, обмакивая её в смесь серебряной пыли и соли. Руны ложились на камень неровно, но точно. Кайан не позволял себе спешить. Каждая линия должна была быть на своём месте.

Трещина всё это время молчала. Свет в ней не разгорался и не затухал. Он просто ждал.

— Готово, — сказал Кайан, выпрямляясь.

Руны вокруг трещины слабо засветились. Серебряная пыль впиталась в камень, и теперь в полу горел неровный круг, внутри которого чернела трещина.

— Должно подействовать, — произнёс Бран. — По крайней мере, на время.

Он сделал шаг вперёд и наклонился над кругом, разглядывая руны.

— Ошибка, — вдруг сказал он.

— Что?

— Вот здесь. — Бран указал на одну из линий. — Ты нарисовал «запирающий» знак вместо «сдерживающего». Если разлом почувствует…

Он не договорил.

Трещина вздохнула.

Она не взорвалась, не извергла пламя. Она просто выдохнула — длинным, холодным дыханием, от которого руны на полу погасли одна за другой, как свечи на ветру. Пол под ногами Кайана вздыбился, и из трещины ударил столб того самого болезненного света.

— Бран! — крикнул Кайан.

Старик стоял слишком близко. Свет коснулся его груди, и Бран отлетел назад, как тряпичная кукла. Его тело ударилось о стену и рухнуло на пол.

Кайан бросился к нему, но его собственные ноги не слушались. Земля под ним ходила ходуном. Пол трещал, стены дрожали. Трещина расширялась, разрывая каменные плиты, как бумагу.

— Вставай! — кричал он, хватая Брана за плечи. — Вставай, слышишь!

Старик не отвечал. Его глаза были открыты, но в них отражался только свет разлома — холодный, чужой свет.

А потом Кайан почувствовал боль.

Трещина дотянулась до него. Не светом, не холодом, а чем-то иным. Она схватила его за руку — ту самую, которой он рисовал руны, — и дёрнула вниз, к своей пасти. Кайан успел увидеть, как из глубины поднимаются клубы чёрного дыма, как в них мелькают очертания — не то зверей, не то людей, не то чего-то третьего.

А затем что-то ударило его в грудь.

Это был не удар. Это был вес. Тяжесть целого мира, обрушившаяся на его рёбра.

Кайан упал.

Перед глазами поплыли круги, но он не потерял сознание. Он видел, как трещина вдруг начала сжиматься. Быстро, судорожно, будто что-то внутри неё схватило её края и потянуло навстречу друг другу. Свет померк. Гул стих. Через несколько мгновений в кузнице остались только темнота, пыль и тишина.

И ещё одно.

Кайан лежал на полу, в трёх шагах от трещины, и в его руке что-то было.

Он медленно повернул голову.

Это был молот.

Тяжёлый, массивный молот, выкованный не из стали и не из железа. Его боёк был чёрным, как ночь в горах, а рукоять — из серого, потрескавшегося дерева, обмотанного кожаным ремнём. Вдоль бойка, по самой кромке, бежали руны. Они не были нарисованы. Они были выжжены. И они слабо, едва заметно светились, как угли в остывающем горне.

Кайан не знал, откуда взялся этот молот. Он не видел его раньше. Но когда его пальцы сжались на рукояти, он почувствовал одно:

Молот узнал его.

Боль в груди исчезла. Вместо неё пришла сила — тёмная, тяжёлая, как расплавленный свинец. Она потекла по руке, по плечу, по всему телу, заполняя каждую жилу. Кайан почувствовал, как его собственное сердце на мгновение замерло.

А потом он услышал крик.

Не снаружи — внутри.

Крик старика.

Кайан вскочил на ноги и бросился к Брану, всё ещё сжимая молот в руке. Старик лежал у стены, бледный, как саван. Его грудь едва поднималась.

— Бран! — позвал Кайан, опускаясь на колени. — Бран, очнись.

Глаза старика дрогнули. Он посмотрел на Кайана — сначала мутно, потом яснее. Его взгляд скользнул по молоту, по рунам, по тёмной силе, которая всё ещё текла по руке Кайана.

— Ты… — прошептал Бран. — Что ты наделал?

— Я не знаю.

Старик с трудом поднял руку и коснулся рукояти молота. Его пальцы были холодными.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо.

— Что? Что это?

Бран не ответил. Его рука упала. Глаза снова закрылись.

А где-то за стенами кузницы, в сердце Гномьих гор, раздался низкий, утробный рёв.

Волки почуяли кровь.