Czytaj książkę: «Кремлёвский кудесник#2»
Глава 1
Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение невесомости, то самое, знакомое до тошноты чувство полета в пустоте, которое я уже испытывал однажды – там, в чугунной ванне сенсорной депривации. Но тогда это было контролируемое падение, научный эксперимент, подготовленный Русланом. Сейчас же было ощущение, будто меня выбросило из движущегося на полной скорости поезда прямо на обочину, отсыпанную крупным щебнем.
Я попытался вдохнуть, но легкие встретили сопротивление, словно грудную клетку сдавило бетонной плитой. Воздух вошел рывком, сухой и пахнущий хлоркой, карболкой и, как ни странно, запахом еды. Эти специфические ароматы больничных учреждений СССР ни за что не спутать со стерильным воздухом современных центров реабилитации с их фильтрами и ароматизаторами.
Эти запахи я помнил еще по своей первой жизни, по тем редким визитам к коллегам в обычные поликлиники, где вентиляция работала через раз, а полы мыли раствором, способным снять кожу вместе с грязью до самых костей.
Я открыл глаза. Вернее, попытался открыть. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а ресницы слиплись от какого-то вязкого секрета. Мир вокруг проявлялся постепенно, как фотография в проявителе. Сначала пятна света и тени, потом контуры, и лишь затем – детали.
Потолок. Высокий, покрытый побелкой, которая местами вздулась пузырями, треснула и готова была вот-вот обрушиться вниз. Трещина, идущая от угла к люстре, напоминала карту реки с множеством притоков. Сама люстра – простая, стеклянная, с тремя рожками, один из которых был пуст – лампочка отсутствовала.
Это точно не был потолок моей палаты в центре реабилитации будущего. Там были натяжные потолки со встроенными светильниками. Но это был и не подвал НИИ, где я проводил последние дни в теле Гордеева. Там были бетонные плиты и трубы вентиляции.
Так где же я? И что со мною приключилось на этот раз?
Последнее, что я помнил… Нет, не так. У меня в голове было два последних воспоминания, и они конфликтовали друг с другом, как две несовместимые программы, запущенные на одном процессоре.
Первое воспоминание: я стою у могилы Родиона Гордеева. Кладбище, осенний ветер, опавшие листья. Рядом стоит Руслан, уже взрослый, состоявшийся ученый. Я только что проснулся в будущем, в мире, где СССР не распался. Где на аппаратах вместо «Siemens» написано «Электросила». Где я здоров, где мои ноги слушаются меня.
Второе воспоминание: я в лаборатории 1979 года. Мы только что спасли детей, допросив голову мертвого маньяка. Я записал знания будущего на магнитную ленту и хотел спрятать ее в камере хранения на вокзале. Я шел по улице, уставший, но довольный. Меня окликнула женщина – бывшая жена Родиона Гордеева. Я споткнулся и упал на дорогу прямо под колёса мчащегося грузовика. Удара я даже и не почувствовал.
А почему эти воспоминания конфликтовали? А потому что дата на могильном памятнике Родиона Гордеева не желала «фиксироваться». Я отлично помнил её, когда мы с Русланом были на кладбище – 09.09.1979 года. Теперь же я не мог её «мысленно рассмотреть», потому что она «дрожала» - цифры меняясь с умопомрачительной скоростью, как на взбесившемся циферблате.
Я попытался пошевелить рукой. Правая рука была забинтована, но шевелилась, и к ней тянулась тонкая и прозрачная пластиковая трубка, идущая от стеклянной бутылки с жидкостью, подвешенной на металлическом штативе. Понятно, капельница.
Жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою вену. Левая рука была загипсованной и слушалась хуже, но я, все-таки смог пошевелить пальцами. Боль тут же прострелила предплечье, тупая и ноющая. Но всё было не так уж плохо – я и похуже видал!
Я попробовал пошевелить ногами и с несказанной радостью понял, что они меня слушаются! Хотя какие-то неприятные и болевые ощущения присутствовали. Такое ощущение, что по мне асфальтовый каток проехался… Хотя, если вспомнить какого размера был грузовик, под колёса которого я свалился, то разница будет и не особо существенной.
Я с трудом оторвал голову от подушки и осмотрелся. В углу палаты, на жестком деревянном стуле, дремал человек. Услышав шевеление с моей стороны, он вздрогнул, чуть не свалившись со стула, и резко поднял голову. Это был Лёва Дынников. Мой младший научный сотрудник.
Вернее, сотрудник Гордеева. Теперь, видимо, снова мой. Он выглядел ужасно: рубашка была мятой, под глазами залегли глубокие тени, щетина покрывала подбородок неравномерными островками. Похоже, и теперь у меня уже не оставалось ни капли сомнений, я действительно опять оказался в 1979 году.
– Лева… – прохрипел я. Голос был чужим, сиплым, будто в горло напихали толчёного стекла. – Что со мной?
– Родион Константинович! – Дынников вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к моей кровати. Его руки дрожали, когда он наклонился надо мной. – Вы… вы в сознании? Господи, я уже думал… Врача! Нужно врача!
– Тихо, Лёва… – Я закрыл глаза, пытаясь унять головокружение. – Не кричи. Голова раскалывается.
– Извините, – он тут же сбавил тон до шепота, но его глаза лихорадочно блестели. – Вы в коме были трое суток, Родион Константинович. Авария… Грузовик… Удар был страшный. Мы думали, вы не вытянете. Черепно-мозговая, переломы ребер, внутреннее кровотечение… Хирурги говорили, что чудо, что вы вообще дышите.
Трое суток в коме? Значит, это не галлюцинация. А как же быть с тем альтернативным миром, который я невольно изменил, оказавшись здесь? Тот, где СССР устоял? Он был реальным? Или как?
«Лана, – мысленно позвал я. – Ты здесь?»
Тишина. В голове не было уже ставшего привычным интерфейса. Только болезненная пульсация в голове, «мошки» перед глазами и гул крови в ушах.
«Лана! Ответь, черт возьми!»
Паника начала подступать к горлу холодным комом. Если нейросеть погибла при аварии, если я потерял связь с интерфейсом… Тогда я просто Родион Гордеев, молодой советский ученый с поврежденным мозгом и амнезией на гордеевскую «половину жизни».
«Владимир, – голос возник внезапно. Не в ушах, а прямо в центре сознания. Он звучал иначе, чем раньше. Металлические нотки почти исчезли, осталась лишь легкая вибрация, напоминающая звук настроенной струны. – Канал связи восстановлен. Произошел критический сбой при реинтеграции сознаний. Я была вынуждена перейти в энергосберегающий режим».
«Лана! – я едва не выкрикнул это вслух, но сдержался, посмотрев на Лёву. – Что происходит? Почему меня опять откинуло в прошлое? Что с будущим, в котором мы были?»
«Вы находитесь в точке бифуркации, – ответила нейросеть. Ее голос был спокойным, успокаивающим, несмотря на весь ужас прозвучавших слов. – Оказалось, что временная линия нестабильна. Версия реальности, которую вы наблюдали в момент предыдущего пробуждения… условно назовем ее «Ветвь Бета», оказалась неустойчивой. Вероятность коллапса составляла девяносто четыре процента».
«Что значит нестабильной? – Я мысленно напрягся. – Я же видел всё! Я видел Москву будущего, я видел, что СССР не распался, а вполне себе реально существовал! И я был здоров!»
«Вы видели слепок вероятностного будущего, – пояснила Лана. – Ваше сознание, усиленное моим интерфейсом, совершило квантовый скачок в наиболее вероятную ветку реальности, созданную вашими действиями в 1979 году. Однако для закрепления этой ветки требовался якорь. Вы. Ваше физическое тело в 1979 году было повреждено в результате аварии. Сознание не могло полноценно интегрироваться в будущую линию времени, пока носитель в прошлом находился на грани смерти. Произошел эффект «оттягивания». Чтобы будущее стало единственным возможным, а не просто вероятным, вы должны были вернуться в «точку принятия решений».
«То есть меня просто выдернуло обратно в прошлое? – Я неожиданно почувствовал, как начинаю злиться. Ведь за тот срок, который я пробыл там, я успел оценить всю прелесть обновлённого СССР.
«Именно ваше присутствие в этом времени должно гарантировать, что это «лучшее будущее» вообще наступит! – жестко отрезала Лана. Её тон сменился на жесткий, командный. – В «Ветви Бета» изменения были хрупкими и нестабильными. Они держались на том факте, что магнитная лента с данными была найдена и использована правильно. Но если вы исчезнете сейчас, эта линия прервется, а реальность откатится к исходной «Ветви Альфа». Распад Союза, войны, ваша парализованная койка в будущем. Вы не «турист», Владимир. Вы – «архитектор будущей реальности». И эта «стройка» еще не закончена».
Я молчал, переваривая информацию, выданную Ланой, которая стремительно пронеслась у меня в голове. За это время Лёва даже не успел заполнить водой граненый стакан из графина, стоявшего на тумбочке. И звук льющейся жидкости казался оглушительным в тишине больничной палаты.
«И что мне прикажешь делать со всем этим? – спросил я наконец нейросеть. – Как стабилизировать эту… ветку?»
«Вы должны действовать согласно плану, который уже был реализован в «Ветви Бета», но с учетом текущих рисков. Магнитная лента с данными должна быть сохранена и передана адресату в нужное время. Вы должны обеспечить продвижение Яковлева до поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Вы должны помочь сохранить здоровье нынешнему Генсеку - товарищу Брежневу, и не дать ему умереть в восемьдесят втором году. Вы должны гарантированно предотвратить ключевые катастрофы...»
«Всего-то?» – усмехнулся я.
«И самое главное - вы должны дожить до того момента, когда изменения очередной ветки реальностей станут стабильными и не будут подвержены «откату».
«Дожить, значит… Это можно. А что со мной вообще?»
«Диагностика показывает множественные повреждения тканей носителя. Вам потребуется время на регенерацию. Я постараюсь её ускорить всеми возможными способами».
«Сколько нужно времени?»
«Минимум две недели для базового восстановления».
«А что с твоими функциями? Насколько ты повреждена?»
«Полная интеграция моих функций займет больше времени. Часть моих модулей была повреждена при серьёзной травме вашего мозга. Я восстанавливаю их постепенно, но это весьма длительный процесс».
Лёва протянул мне стакан. Я попытался взять его рукой, но пальцы не слушались и стакан опасно накренился. Лёва тут же подхватил его, помог мне приподнять голову и поднёс ко рту.
– Пейте, Родион Константинович. Вам нужно пить. Врачи сказали, что обезвоживание сильное.
Я сделал несколько глотков. Вода была теплой, с привкусом металла и хлорки, но она освежила пересохшее горло.
– Как авария произошла? – спросил я, глядя ему в глаза. – Помнишь детали?
Лёва замялся. Он отвел взгляд, начал поправлять одеяло на моей кровати, хотя оно и так лежало ровно.
– Ну… как обычно аварии происходят... Водитель грузовика утверждает, что вы выскочили неожиданно и прямо ему под колёса. Он не успел среагировать – даже тормозного следа не было вовсе. Но отрабатывали все возможные версии, - поделился он со мной, - даже диверсию иностранных спецслужб.
– Диверсию? – Я весьма удивился. – Откуда вы это взяли?
- Ну, да… После всего, что мы сделали буквально за несколько дней – обнаружили контейнер, оживили отрубленную голову, спасли детей… А нашей работой заинтересовался сам Брежнев… Могло случиться что угодно!
- Кто бы мог подумать? – Я покачал головой, а затем поморщился от прострелившей затылок острой боли.
– Мы не знаем, случайно это произошло или нет, – Лёва пожал плечами. – Яковлев взял твоё дело под личный контроль. Но вы же знаете Эдуарда Николаевича…
Эдуард Николаевич – это Яковлев. Генерал-майор КГБ, начальник нашего института. В «Ветви Бета» он стал Генеральным секретарем после Брежнева. Человеком, который круто изменил историю в параллельной реальности. Сейчас он просто мой начальник, который еще ничего не знает о своем возможном будущем.
- Ох! – схватился за голову Лёва. – Я же за врачом должен бежать! Сообщить, что ты из комы вышел…
- Слушай, а ты как вообще здесь очутился?
- Давай потом – я тебе всё расскажу! – И он умчался куда-то из палаты.
Одиночество длилось недолго. Минут через пять в коридоре послышались торопливые шаги и приглушенные голоса. Дверь распахнулась, и в палату вошел мужчина в белом халате. На вид ему было лет пятьдесят, взгляд цепкий и профессиональный. Сдаётся мне, что это врач наш, конторский. И больничка, скорее всего, ведомственная. Следом за врачом засеменила медсестра с медицинской тележкой.
– Как давно очнулись, Родион Константинович? – участливо спросил меня врач, присаживаясь рядом на стул.
– Только что, Иван Петрович, – встрепенулся вернувшийся следом за ними Лёва. – Только что! Жаловался на головную боль…
Взгляд врача скользнул по моим забинтованным рукам, задержался на лице, оценивая цвет кожи и реакцию зрачков на свет. А затем Иван Петрович взял в руки мою медицинскую карту.
– Здравия желаю, товарищ майор! – произнес он сухо, без особой приветливости. – Я дежурный врач. Фамилия моя - Сорокин. Зовут - Иван Петрович. Будем знакомы. Как себя чувствуем?
– Как после грузовика, – попытался пошутить я, но голос снова предательски дрогнул. – Голова гудит.
– Это нормально, – Сорокин кивнул, доставая из кармана халата небольшой фонарик. – Черепно-мозговая травма у вас. Сотрясение, ушиб мягких тканей. Вам повезло, что кости черепа целы. Сейчас проверим рефлексы...
Он подошел вплотную. От него пахло дешевым табаком и спиртом. Фонарик больно ударил в глаза, заставив меня зажмуриться.
– Свет не раздражает? – спросил врач, посветив сначала в правый глаз, потом в левый.
– Терпимо.
– Хорошо. – Он убрал фонарик и приступил к дальнейшему осмотру.
В палате повисла тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и скрипом пружин кровати, когда врач наклонялся. Лёва стоял у стены, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел на меня с таким напряжением, будто от вердикта врача зависела его собственная жизнь.
Ну, нельзя же быть таким впечатлительным, особенно при специфике нашей работы, да еще в такой структуре, как КГБ. Если я еще задержусь в этом времени, над Лёвой нужно будет основательно поработать. Врач крутил меня и так, и этак минут, наверное, тридцать, мерил давление, проверял реакции организма, в общем, проводил стандартный осмотр пациента, то есть меня, при выходе из комы.
Прибежавшая медсестра срочно взяла у меня анализы крови.
– Хорошо. – Врач наконец меня оставил, подошел к столу, взял мою карту и что-то быстро в ней начеркал. – Как память, товарищ майор? Помните, как вас зовут? Сознание у вас, вроде, не спутанное…
Я сделал паузу, взвешивая риски. Полная амнезия вызовет подозрения, слишком хорошая память после такой травмы – тоже.
– Гордеев Родион Константинович, – ответил я ровно. – Майор госбезопасности.
– Год рождения? Место службы?
– Тысяча девятьсот сорок восьмой. НИИ комплексных проблем.
Сорокин поднял на меня взгляд, чуть прищурившись.
– А что делали перед тем, как попасть под машину? Помните?
– Выходил из института, – ответил я, стараясь не вдаваться в детали. – Дальше… смутно… Машина. Удар. Потом темнота. И это, доктор… - Я сделал вид, что не решаюсь сказать что-то доктору.
Я, всё-таки, решил воспользоваться подходящим случаем, и залегендировать своё неведение насчёт неизвестных мне моментов жизни Родиона Гордеева.
Врач что-то хмыкнул, записывая в карту.
- Не стесняйтесь, Родион Константинович, - произнёс доктор. – Вас что-то беспокоит?
- Я какие-то моменты своей жизни… вспомнить совсем не могу… - Типа, решившись, выдохнул я. - Какие-то смутные воспоминания… Обрывки… Я вот даже лица сына не помню…
Я взглянул на Лёву, наблюдая, правильно ли он меня понял. Ведь я поделился с ним и с Мишей частью моей тайны – что я ничего не помню. Рано или поздно, этот факт всё равно бы всплыл на поверхность. А теперь у меня есть официальная отмазка. Вот только не знаю, оставят ли меня после этого руководителем проекта?
Но за своё место я еще сумею побороться. А там, глядишь, и Лана распакует полностью память Родиона. В общем, лучше я подстрахуюсь на всякий случай.
– Ретроградная амнезия из-за травмы. Это типично. – Врач захлопнул папку и повернулся ко мне. – Слушайте меня внимательно, товарищ майор. Вам нужен покой. Никакой работы, никаких нервных нагрузок. Минимум неделя постельного режима, потом посмотрим. Память должна восстановиться со временем. Если начнете чувствовать тошноту, головокружение или перед глазами поплывут круги – сразу сообщайте медсестре. Понятно?
– Понятно, – кивнул я.
– А теперь – отдых! – Тоном, не терпящим возражений, произнёс Сорокин.
– Так точно, товарищ доктор! - ответил я, шуточно накрыв одной рукой макушку и поднеся к виску загипсованную ладонь. - Постараюсь хорошенько отдохнуть.
– Ну и славно. – Сорокин выпрямился. – Сейчас Марина – наша медсестра и сделает вам укол. Успокаивающее и витамины. Будете спать до самого утра.
– Есть, спать до самого утра!
– А вы, молодой человек, не задерживайтесь! Дайте вашему начальнику прийти в себя. - Врач кивнул Лёве и вышел из палаты.
Медсестра тут же засуетилась, протирая мне руку спиртом. Укол был болезненным, но я даже не поморщился. Слишком много всего случилось за эти часы, чтобы обращать внимание на какую-то незначительную боль. Иглы от «штепселя» были куда больнее.
Когда дверь за медсестрой закрылась, я снова остался наедине с Лёвой. Он выдохнул, словно до этого забыл дышать, и подошел к кровати.
– Ну что? – спросил я тихо. – Как вообще дела?
– Всё хорошо, Родь, – улыбнулся он, и эта улыбка была искренней. – И на службе и вообще… Мы за тебя так все переживали… И Яковлев тоже…
– Ты это… Лёв… – сказал я, чувствуя, как лекарство начинает размывать сознание. – Меня сейчас сморит… Ты иди уже – позже поговорим…
- Конечно-конечно, - засуетился Дынников.
Я закрыл глаза. Тяжелая волна сна накатывала откуда-то снизу, поднимаясь к голове. Границы палаты начали расплываться. Я даже не заметил, как Лёва ушёл.
«Владимир, – голос Ланы прозвучал тихо, словно издалека. – Я провела полное сканирование вашего мозга и нейронных связей. Угрозы не выявлено. Со всеми повреждениями я в состоянии справиться».
«Хорошо, Лана, – мысленно ответил я, уже проваливаясь в темноту. – Отдыхаем…»
«Принято. Перехожу в режим энергосбережения».
Сознание отключилось. На этот раз без сновидений, без боли, я просто ухнул в глубокую, спасительную черноту.
Глава 2
Утро наступило незаметно. Сон не принес существенного облегчения, которого я так ждал. Вместо черной, спасительной пустоты, в которую я «ухнул» накануне, сознание всплывало из неведомых глубин медленно и вязко, будто через толщу густого меда.
Сначала вернулись звуки. Тихое, ритмичное гудение где-то за стеной. Потом запахи – тот самый неповторимый коктейль из хлорки, старой штукатурки и чего-то кислого, больничного, который уже успел стать для меня символом этого времени. И только потом пришла боль.
Она не навалилась сразу всей тяжестью, а проступала постепенно, неравномерно проявляясь в разных частях тела, как проступает изображение на фотобумаге при её проявке. Затылок пульсировал тупым, ноющим ритмом. Ребра ныли при каждом вдохе, напоминая о трещинах. Левая рука, закованная в гипс, казалась чужой и тяжелой, словно сделанной из свинца.
Я попытался пошевелиться, но тело ответило предательской слабостью. Веки слиплись. Пришлось сделать усилие, чтобы разодрать их. Свет в палате был тусклым и серым. Похоже, рассвет. Сквозь высокое, в разводах уличной грязи, окно пробивались первые лучи, выхватывая из полумрака знакомые очертания: облупленный потолок с трещиной-рекой, пустой рожок люстры, металлический штатив с капельницей, которая теперь была пуста.
«Доброе утро, Владимир, – голос Ланы прозвучал в голове четко, без вчерашних помех, но с той самой чарующей бархатной хрипотцой, которую мы вместе подбирали. – Фаза глубокого сна завершена. Показатели стабильны».
«Как долго я спал?» – мысленно спросил я, стараясь не шевелить губами.
«Около десяти часов. Сейчас 07:15 утра, 13 сентября 1979 года».
Значит, ночь прошла. И мир не рухнул. Ветвь реальности, которую мы пытались стабилизировать, держалась. По крайней мере, пока я спал, никакого «отката» не произошло.
«Можешь восстановить таймер на интерфейсе? Я уже как-то к нему привык».
«Могу», - ответила Лана, и внизу справа в самом уголке на периферии моего зрения появились светящиеся цифры: «07:15. 13.09.1979».
«Спасибо, Лана!» - Сеть, конечно, глупо благодарить, она ведь не человек, а искусственный интеллект, пусть и новой модификации. Но я к ней настолько привык, что считал её вполне разумным существом, не имеющим тела и живущим в моей голове. Ну, по крайней мере, мне так было удобно.
Я снова закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Вчерашняя паника, страх перед нестабильностью времени, давление разговора с врачом – все это отошло на второй план, притупленное сном и действием седативного укола. Осталась лишь трезвая, холодная необходимость действовать.
Ладно, начнём с «техосмотра» самого себя и моей прекрасной собеседницы. Почему прекрасной? Ведь я её никогда не видел. А разве может быть девушка с таким чарующим голосом некрасивой? Конечно же нет! И точка!
«Лана, статус системы? Чего там у нас с памятью творится?»
«Восстановление ядра: 35%. Доступ к локальной памяти пользователя: 82%. Память реципиента (Гордеев): 14%. Функционал внешних интерфейсов: ограничен».
Прогресс есть, хоть и не великий. Четырнадцать процентов памяти Гордеева – это лучше, чем ничего. Возможно, сегодня удастся вытянуть еще немного информации о его прошлом. Мне ведь еще с его бывшей женой и сыном общаться придётся.
Дверь в палату бесшумно приоткрылась. Я подсознательно напрягся, но это был не врач, и не медсестра - в щель просунулась взъерошенная голова Лёвы. Он выглядел еще хуже, чем вчера: глаза красные, рубашка помята еще сильнее, если такое вообще возможно. Увидев, что я не сплю, он осторожно вошел, закрыв за собой дверь.
- Родь? – шепотом позвал он, словно боясь спугнуть тягучую тишину в палате. - Ты как? Живой?
– Живой, Лёв, – ответил я тихо. Голос звучал чуть увереннее, чем вчера. – Мне уже лучше, хоть и не фонтан.
Лёва выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч сняли бетонную плиту. Он подошел к кровати и присел на стул, стоявший рядом.
– Слава Богу, Родь! Я всю ночь места себе не находил – вдруг опять в кому впадешь…
– Лёва, не переживай – Лана сооб… - Я прикусил язык, проговорившись о нейросети. Надо привыкать следить за языком и не расслабляться – В общем, терпимо! – заверил я Дынникова. – Немного отлежусь – и буду как огурчик!
- Ага, маринованный! – не слишком креативно пошутил Лёва, хотя в его глазах мелькнуло легкое недоумение от моей странной оговорки, но он предпочел не акцентировать на этом внимание.
– Яковлев звонил минут десять назад, – сообщил он. – Сказал, что выехал…
– Сюда? И когда он придет? – спросил я.
– Да должен был уже… – Лёва посмотрел на старые наручные часы с кожаным ремешком.
– Вы-то сами как? Не зашились там без меня?
– Не то слово, Родион Константинович! – закивал Лёва, вновь переходя на официальное «вы» - так-то я его непосредственный начальник. – Главное, что вы живы! Мишка тоже места себе не находил. Как и Эраст Ипполитович… Старик вообще боялся, что его без вас обратно в психушку отправят.
Разуваев. Старый профессор, которого я вытащил из Кащенко. В «Ветви Бета», насколько мне удалось узнать, он полностью реабилитирован, стал заслуженным академиком с кучей наград и премий. Его именем не брезгуют называть институты. А здесь он все еще человек с клеймом «шизофреника», не имеющий даже дома, семьи и живущий словно на пороховой бочке.
– Не отправят, – уверенно сказал я. – Скажи ему, чтобы готовил отчет по проекту «Лазарь». Полную версию. Без купюр.
– Полную? – Лёва испуганно расширил глаза. – Но там же… опыты на людях… Оживление…
– Скажи ему, что я так сказал. И что Яковлев в курсе. Проектом заинтересовались на самом верху, - И я демонстративно «закатил» глаза под потолок. – Сам.
Лева ахнул, но тут понятливо переключился на другую тему, когда я приложил указательный палец к губам:
- Родь, а Яковлев… Он по всем инстанциям пробежал, какие-то заграничные лекарства для вас выбил, которые у нас и днём с огнём не найти. И он тебе эту палату выбил – прямо царские хоромы!
Насчет «царских» я бы поспорил, но для этого времени палата на одного действительно роскошь.
– Спасибо ему… большое… – Я откинулся на подушку.
Силы быстро иссякали. Разговор с Ланой и Лёвой вымотал меня. А я еще оказывается никакой. Надо побыстрее восстанавливаться. Но одна вещь меня интересовала сейчас очень сильно, и я решил спросить об этом Дынникова.
– Лёв, а когда меня сбили… У меня в руках была магнитная лента… Еще нашли?
Лицо Лёвы стало непроницаемым. Он оглянулся на дверь, хотя она была закрыта, и наклонился ко мне.
– Я не знаю, Родь, - пожал плечами Лёва. – Там наши оперативники работали. Ими сам Яковлев лично руководил. А что там? Что-то серьёзное?
- Да так, ерунда… Ладно, я у него тогда сам спрошу, раз ты не в курсе.
Лёва кивнул и тут в дверь моей палаты постучали. Не громко, но уверенно. Три коротких удара, а затем дверь отворилась, и в палату вошел Эдуард Николаевич Яковлев. Мой непосредственный начальник в этом времени. Он выглядел уставшим, но глаза горели тем самым огнем, который я видел в будущем, когда он принимал решения, меняющие ход истории.
- Жив, курилка! – сказал он, не здороваясь. Генерал подошел к кровати, внимательно осмотрел меня, словно «на глазок» оценивая ущерб. – Врачи сказали, что ты на грани был. Чудо, что не в морге после всего этого оказался.
– Жив-здоров, лежу в больнице, – попытался я пошутить, но вышло слабо. – Здравия желаю, товарищ генерал-майор!
– Вижу, что лежишь. – Яковлев пододвинул стул к кровати и уселся рядом. – А мог бы с таким же успехом и в гробу лежать!
Не сказать, чтобы уж очень не угадал мой начальник. Я ведь в изменённом будущем и могилку мою… А точнее, Родиона Гордеева, уже видел.
- Родион, ты что, первый год замужем?
- В смысле, Эдуард Николаевич? – Я пока не понял, куда клонит генерал-майор.
- Есть подозрение, что всё произошедшее – не банальная случайность.
- Хотите сказать, кто-то не хочет, чтобы я жил? – Наконец-то начало доходить до меня. – Меня хотели убить?
– Кто-то не хочет, чтобы «жил» твой проект, – поправил меня Яковлев. – После доклада наверх… Самому Леониду Ильичу… У нас появились завистники, Родь. И, заметь, не только на научном поприще. Товарищ Андропов отчего-то лично интересовался твоим состоянием. Звонил мне вчера вечером. Спрашивал, что да как?
– Андропов?
– Да, он самый. – Яковлев кивнул. – Его весьма заинтересовало твое предложение насчет… профилактики здоровья руководства. Ты там что-то про регенерацию тканей говорил при Брежневе?
– Говорил, – подтвердил я. – Но это пока только теория.
– Теория? – Яковлев наклонился вперед. – В общем так, товарищ майор, слушай меня внимательно. Враги не дремлют. Авария не удалась – в следующий раз тебе могут добавить яд в пищу.
– По-моему вы перегибаете, Эдуард Николаевич…
– Это ты не понимаешь, во что влез. Там, – он ткнул пальцем в потолок, - всё очень серьёзно! Так что будь осторожнее, Родион!
– Эдуард Николаевич, неужели Леонид Ильич всерьёз заинтересовался проектом?
После моего вопроса Яковлев поморщился, словно от зубной боли.
– Не здесь! - Мотнул он головой. – Здесь и стены имеют уши. Поговорим об этом позже, как выйдешь отсюда. Ты пока подумай вот о чём: если мы пообещаем слишком много и не сможем выполнить… – Он не договорил, но жестом провел рукой по горлу.
– Мы сможем, Эдуард Николаевич! – уверенно сказал я.
– Это хорошо, что ты так уверен. – Яковлев встал. – Выздоравливай побыстрее!
- Эдуард Николаевич, когда меня сбили, у меня в руках была катушка с магнитной лентой. Её обнаружили?
- Магнитная лента? – задумался Яковлев. – Не припомню… Там что-то важное?
- Не особо, - уклончиво ответил я. – Но не хотелось бы, чтобы она попала в чужие руки.
- Поговори с оперативниками, кто ведёт твоё дело, - посоветовал генерал. – Может, что и находили. Всё, мне пора! – Он взглянул на часы, протягивая руку.
Я пожал её. Рукопожатие Яковлева было крепким. Генерал вышел, кивнув Лёве на прощание. Дверь за ним закрылась. В палате снова повисла тишина.
«Он точно знает про ленту, - подумал я. Моё послезнание тому прекрасное доказательство. - Но мне не сказал… Почему?»
«Возможно, он хочет проверить вашу реакцию на эту потерю, – неожиданно ожила Лана. – Судя по анализу событий, произошедших в «Ветви Бета», он получил доступ к данным с магнитной ленты несколько позже. Насколько – судить сложно, но планируемый разброс от года до трёх лет. Возможно, он просто не догадывается, что попало к нему в руки».
«Или лента всё-таки не у него. Нужно срочно её отыскать. Информация о будущем – это оружие. Тот, кто владеет им, владеет миром… Ну, Союзом уж точно!»
- Слушай, старичок, - спросил я своего лаборанта, - а ты не в курсе, когда меня выпишут? Я себя, вроде бы, отлично чувствую.
– Я слышал краем уха, - сообщил мне Дынников, - не раньше, чем через неделю, если динамика будет положительной. Но можно и раньше, дня через три, если Яковлев даст добро, - поделился секретом Лёва. - Больница ведомственная – лишнего никто держать не будет.
– Дружище, - проникновенно попросил я Дынникова, - потряси Яковлева. Добейся выписки через три дня. Скажи, работы валом, а без меня никак.
– Оно так и есть – без тебя никак! Но три дня? – Лёва явно сомневался. – Ты же только-только в себя пришёл.
– Лёв, я тебя как друга прошу!
